Мужчина из моего прошлого

— Нет.

— А ко мне кто-нибудь приходил помимо моего мужа?

— Сегодня утром у вас был посетитель.

Тело прошибает током.

— Кто? — спрашиваю, чувствуя, как слабеют колени.

— Какой-то молодой человек. Высокий, широкоплечий, брюнет. Спросите на охране внизу, у нас все посетители отмечаются в журнале.

Мне становится дурно. Медсестра выходит в коридор, а я хватаюсь рукой за стол, чтобы не свалиться на пол. Мне снова снится сон? Нет-нет, сейчас это не может быть сон, я разговаривала с Игорем, я четко понимаю, что я не сплю.

Или опять сплю?

Такое ощущение, что я попала в фильм «Начало» с Леонардо ДиКаприо, где герои не понимали, во сне они или в реальности. Кусаю себя за руку. Больно. Нет, я точно не сплю.

Опять смотрю на тюльпаны. Если они не от свекрови, то от кого? И что за посетитель был у меня утром? Высокий, широкоплечий, брюнет… В горле моментально пересыхает, и я сильнее хватаюсь за стол.

Но… Мало ли какой брюнет мог ко мне приходить, пока я спала? Вдруг он был из полиции? Вот только странно, что полицейский пришел с цветами. Или цветы вообще от кого-то другого?

Срываюсь с места и выбегаю из палаты. Спросив у мимо проходящего врача, где пункт охраны, мчусь к лифту. Металлическая кабинка едет очень медленно, а адреналин по моей крови разливается очень быстро. Сердце больно шарашит о рёбра и, кажется, выпрыгнет из груди.

— Здравствуйте, — подбегаю, запыхавшись, к охраннику. — Меня зовут Софья Коган, я лежу в 504 палате. Мне сказали, что сегодня утром у меня был посетитель. Можно узнать, кто?

— Да, конечно, — мужик в очках пролистывает пару страниц журнала. — Так, 504 палата. К вам недавно приходил Коган Игорь…

— Это мой муж, — нетерпеливо перебиваю. — А утром? Был еще кто-нибудь?

— Да, утром был Соболев Дмитрий.

— КТО!!!??? — в ужасе восклицаю так громко, что на меня все оглядываются.

— Соболев Дмитрий Владимирович, пришел в 11:15 утра, вот он расписался, посмотрите, — придвигает ко мне журнал.

Ноги меня не держат, и я чуть не падаю, едва успев схватиться за вовремя подскочившему ко мне охраннику.

— Девушка, что-то не так? Врача позвать? — мужчина в форме крепко меня держит в вертикальном положении. Но если отпустит — точно рухну.

— Это невозможно, — шепчу сухими губами. — Не может быть…

— Хотите посмотреть записи с камер? Я могу отмотать.

Охранник одной рукой крепко меня держит, а второй придвигает стул и опускает меня на него. Тело бросает в пот, на лбу выступает испарина, к горлу подступает тошнота. Воздуха катастрофически не хватает, я втягиваю его глубоко в легкие, но все равно мало.

— Это какая-то шутка. Кто-то меня разыграл, — лепечу. — Он не мог прийти.

— Может, позвать врача? — охранник смотрит на меня с явным беспокойством.

Мотаю головой.

— Я сейчас.

Мужчина отбегает от меня к кулеру с водой и возвращается со стаканчиком.

— Выпейте.

Жадно глотаю холодную воду. Руки трясутся, перед глазами пляшут мурашки. Я крепко зажмуриваю веки, изо всех сил стараясь привести себя в чувство. Это розыгрыш. Это чей-то дурацкий гадкий розыгрыш. Димы нет. Дима умер.

Когда-то очень давно я постоянно повторяла себе эти слова, чтобы смириться с его смертью и больше не ждать звонка или внезапного появления. Закрывала глаза и повторяла, как попугай: «Дима умер. Димы больше нет. А я должна жить дальше. Я должна. Ради сына. Ради нашего сына».

— Так хотите посмотреть записи с камер? — охранник напоминает о себе.

Разлепляю веки. Нет сил, чтобы сказать «да» вслух, поэтому просто киваю. Мужчина помогает мне подняться и ведет меня в маленькую коморку рядом с охранным постом. Там снова усаживает на стул и принимается отматывать видео на экранах.

— Так-с, ну вот давайте с 11:10 начнём смотреть.

Камера снимает с потолка, поэтому лица людей не очень хорошо видны, но все же рассмотреть можно. Я жадно всматриваюсь в экран, боясь пропустить малейшую деталь. Минуты тянутся долго. Адреналин разгоняется по крови с новой силой.

11:13.

Заходит ОН. Дима. С букетом тюльпанов в руках.

Я со всей силы хватаюсь за ручки стула, вонзая ногти в пластик. Быстро-быстро моргаю, вдруг привиделся. Но Дима не исчезает с экрана. Останавливается у охраны, достаёт паспорт, ждет, когда его запишут в журнал, затем расписывается и проходит дальше.

Я накрываю ладонью рот, чтобы подавить рвущийся из меня крик.

— Ой-ой-ой, девушка, вам плохо? — суетится рядом охранник. — Давайте врача все-таки позову. А этого мужчину больше не пускать к вам?

Я падаю лицом в колени и вою белугой. Это не сон. Это точно не сон…

Ко мне приходил Дима…

Живой…

Глава 5.

Меня трясёт. Не помню, как очутилась в своей палате. Вроде охранник позвал какого-то врача, и меня увезли на каталке, что-то вколов. Если это успокоительное, то оно ни черта не помогает. Я лежу на больничной койке и дрожу всем телом. В висках пульсирует: «ДИМА ЖИВ».

Но я все равно не верю. Видела его своими глазами на экране, а все-таки не верю. Может, это был кто-то, очень похожий на Диму? Вот только откуда у этого человека Димин паспорт? Взгляд сам переводится на цветы. Солнечный свет из окна падает на них, и бутоны тюльпанов красиво раскрылись.

Горло стягивает колючей проволокой. Так сильно, что больно глотать. Это все какое-то сумасшествие… Какая-то паранойя… Это не мог быть Дима, не мог. Кто-то меня жестоко разыграл.

Димы нет. Его нет уже почти семь лет.

Дверь палаты тихонько приоткрывается.

— Сонечка, к тебе можно? — заглядывает свекровь.

— Да-да, конечно, — быстро собираю себя в кучу. — Здравствуйте, Лидия Степановна.

— Здравствуй, дорогая.

Свекровь проходит в палату с пакетом в руках, следом за ней Владик. Ребенок тут же бежит к моей кровати.

— Мама, ты заболела? — спрашивает с грустью.

— Совсем чуть-чуть, скоро уже поправлюсь.

Я крепко обнимаю сына и принимаюсь целовать его в щечки. Стоит мне увидеть Владика — все переживания, все горести тут же уходят на второй план. Вот и сейчас я прижимаю к себе сына, позабыв о похищении, позабыв о человеке, похожем на Диму.

— Это что же такое творится-то, средь бела дня! — свекровь ставит на стол пакет и достаёт из него фрукты. — Ох, Игорь когда мне рассказал, меня чуть удар не хватил, — оставляет фрукты и подходит ко мне, тоже обнимает.

— Лидия Степановна, — произношу ее имя с нажимом, давая понять, что при сыне лучше не говорить о произошедшем.

Свекровь кивает и отходит обратно к столу раскладывать фрукты в тарелку, а я снимаю с Владика ботиночки и поднимаю его к себе на кровать.

— Мама, я уже соскучился по тебе.

Крепче прижимаю сына, блаженно улыбаясь. Мое счастье, мой смысл жизни. С ума сойти можно от одной только мысли, что я могла больше никогда не увидеть Владика, никогда больше его не поцеловать.

— И я тоже очень по тебе соскучилась, зайчик. Скоро я уже буду дома.

— Ты будешь собирать со мной Лего?

— Конечно, буду.

— Ох, Сонечка, — свекровь отодвигает стул от стола и садится на него. — Что врачи говорят?

— Все нормально, Лидия Степановна, не переживайте. Через пару дней меня выпишут.

— Но их хоть повязали?

— Этого я не знаю.

— Кого повязали? — встревает Владик. — Вы о чем говорите?

Вот же свекрови неймется обсудить мое похищение при ребёнке. Я посылаю ей глазами сигнал свернуть эту тему. Лидия Степановна торопливо кивает.

— Пойду помою фрукты, где тут можно найти воду?

— В конце коридора женский туалет.

Свекровь выходит с тарелкой в руках, оставляя нас с Владиком вдвоём.

— Мам, о чем вы с бабушкой говорили?

— О подвязывании помидоров, — сочиняю на ходу. — Помнишь, как на даче бабушка всегда помидоры подвязывает?

— Ааа. Мам, а бабушка сказала, что меня надо отдать в музыкальную школу. Скажи ей, что я не хочу.

Приподнимаюсь на локте и удивленно смотрю на Владика.

— В музыкальную школу?

— Да, она сказала, что меня надо отдать на скрипку. Но, мам, я не хочу скрипку, я хочу компьютер.

При слове «компьютер» меня словно током прошибает. Я смотрю в лицо сына, ища в нем свои черты, и снова не нахожу. Я пролежала в больнице всю беременность, чуть не умерла во время родов, а Владику совершенно ничего от меня не досталось. У него черные волосы и темно-карие глаза, а теперь еще и неизвестно откуда взявшаяся тяга к компьютерам.

Перевожу взгляд с лица сына на тюльпаны. Сердцебиение учащается до стука в ушах, на позвоночнике проступает испарина.

Неужели Дима действительно жив? Неужели ко мне приходил он?

— Мам, так вы с папой купите мне компьютер? — хнычет, а мне становится еще хуже.

— Сонечка, — в палату заходит свекровь. — Я тут подумала, надо бы Владика отдать в музыкальную школу. А то он все заладил со своим компьютером, а компьютер — это вредно. Пускай лучше скрипке обучится,— Лидия Степановна ставит тарелку с фруктами на стол и разворачивается ко мне корпусом.

Я без сил падаю головой на подушку.

— Мам, скажи ей, что я не хочу, — Владик шепчет мне на ухо.

— Вы думаете, Владик будет скрипачом? — спрашиваю, глядя в потолок, а у самой мысли не здесь. Они снова с Димой и тюльпанами.

— Ну, скрипачом, может, и не будет, но музыкальная школа развивает слух, расширяет кругозор, и все же скрипка полезнее, чем компьютер. Подумайте об этом с Игорем.

— Мы подумаем, — сухо отрезаю.

— Надо будет отдать с сентября, чтобы пошел в музыкальную школу одновременно с обычной. Там будет прослушивание. Но у меня есть знакомая…

— Лидия Степановна, мы подумаем, — отрезаю еще резче.

— А что тут думать? Владика надо отдать на скрипку.

Когда Владик был совсем маленьким, свекровь мне очень помогала с ребенком. Она с удовольствием с ним сидела, укачивала, купала, играла. Сейчас Лидия Степановна тоже тоже всегда готова посидеть с Владиком, если нам с Игорем куда-то надо, но порой ее излишнее вмешательство меня подбешивает. Вот как сейчас. Она теперь не отстанет от нас с Игорем, пока Владик не пойдет в музыкальную школу.

Лидие Степановне 60 лет, но выглядит она чуть старше. У нее пышная седая шевелюра и, на мой взгляд, излишне старомодный стиль в одежде. Но несмотря на чрезмерную дотошность, мне нравится моя свекровь, у нас хорошие отношения.

— Игорь у меня ходил в музыкальную школу, — приговаривает, опускаясь на стул.

— И стал врачом, а не музыкантом.

— Стал духовно богатым. Музыкальная школа нужна именно для этого.

У меня уже разболелась голова, и я прикрываю глаза.

— Мам, ты же не отдашь меня в музыкальную школу? — с испугом шепчет Владик.

Слегка качаю головой, чтобы ему было заметно.

Свекровь проводит у меня почти час. К счастью, больше не говорит ни о моем похищении, ни о музыкальной школе. Обсуждаем ремонт на даче и летний отпуск. В предыдущие годы Лидия Степановна летала на отдых с нами, чтобы помогать с Владиком. Но сейчас ей уже тяжелы перелеты, поэтому в этом году мы поедем без нее.

Расцеловав Владика напоследок еще раз, я отпускаю его со свекровью, а сама ложусь обратно на кровать и снова смотрю в одну точку на белой стене. Взгляд так и порывается в сторону тюльпанов. При каждой мысли, что ко мне приходил настоящий живой Дима внутри все холодеет.

В итоге я решаю выбросить тюльпаны, чтобы они больше не мозолили глаза и не навевали параноидальные мысли о том, что умерший почти семь лет назад человек может быть каким-то образом жив.

Решительно поднимаюсь с койки и подхожу к столу. Достаю тюльпаны из вазы и готовлюсь выбросить их в ведро, сломав пополам, как в дверь раздается громкий стук.

— Кто там!? — рявкаю.

Дверь приоткрывается, и тюльпаны выпадают у меня из рук. Рвано выдохнув, пячусь назад, словно передо мной привидение.

— Привет, Белоснежка, — улыбается, закрывая дверь. — Я смотрю, тебе уже лучше.

Я продолжаю пятиться назад, пока не упираюсь в подоконник. От ужаса волосы на затылке шевелятся. Пытаюсь сморгнуть, но привидение не исчезает.

Передо мной стоит ОН — мужчина из моего прошлого и отец моего ребенка, смерть которого я оплакивала почти семь лет.

Глава 6.

— Соня, с тобой все в порядке? — улыбка сходит с лица Димы, и оно становится обеспокоенным.

Я молчу, поражённая тем, что вижу Соболева перед собой живым. Тогда он в несколько шагов преодолевает расстояние между нами и становится вплотную.

— Тебе плохо? Позвать врача? Ты сильно побледнела.

— Ты… — выдыхаю. — Жив…?

— Что? Ты о чем?

Заворожённо гляжу в его лицо. Оно такое же, как в моем сне, только теперь я понимаю, что то был не сон. Дима жив. И он приходил ко мне в больницу. И сейчас передо мной тоже он.

Тянусь к нему рукой и касаюсь пальцами лица. Дима слегка дергается, будто не ожидал от меня прикосновения, а потом накрывает своими тёплыми пальцами мои.

— Ты жив, — ахаю.

— Эээ, ну да… А не должен? — слегка смеется. — Соня, в чем дело?

В горло будто стекловаты насыпали. Мне трудно говорить, мне трудно дышать. В голове каламбур из мыслей, я не знаю, за какую из них ухватиться.

«ДИМА ЖИВ. ДИМА ЖИВ. ДИМА ЖИВ», громкой сиреной воет в мозгу.

— Олеся сказала мне, что ты умер, — наконец-то выдавливаю из себя.

— А? Что?

Облизываю пересохшие губы. Мои пальцы все еще в Диминой ладони, руке вдруг становится обжигающе горячо. Выдергиваю свою кисть из его.

— Тогда, когда мы расстались, я потом искала тебя и виделась с Олесей. Она мне сказала, что ты ушел в армию и тебя там убили. Я все эти годы думала, что тебя нет в живых.

Мне кажется, мое сердце колотится громче, чем звучат слова. Дима сначала скептически на меня смотрит, затем его лицо вытягивается в изумлении.

— Олеся сказала тебе, что я умер??

— Да.

Неожиданно Дима начинает громко хохотать. Я сначала не понимаю, что происходит, но потом до меня доходит: его смех настоящий, искренний.

Диме смешно.

— Ну ты нашла, кого слушать, — произносит сквозь смех. — Это же Олеся. Все, что она говорит, нужно делить на два, а то и на три.

Соболев еще продолжает смеяться, но уже видно, что он пытается подавить этот порыв. А у меня же внутри будто чеку от гранаты срывает.

— ТЕБЕ СМЕШНО???? — взрываюсь криком на всю палату, и Дима резко замолкает. — Да я семь лет ставила в церкви свечки за упокой твоей души, ты понимаешь это??? А сейчас ты приходишь ко мне и говоришь, что Олесе нельзя верить?? Ты в своем уме?? Ты хоть понимаешь, что я пережила?? — не выдерживаю и с силой пихаю Диму в грудь, но он не сдвигается ни на миллиметр.

Соболев тут же серьезнеет, а я чувствую, как мои глаза жгут слезы. Я не хочу плакать перед ним, не хочу показывать, как я слаба и уязвима, но это сильнее меня.

— Черт… Я не знал об этом… Правда не знал. Она что, реально сказала тебе, что меня убили, и ты поверила!?

Жадно хватаю ртом воздух, щеки полыхают. Проклятая слеза скатывается по лицу, я тут же ее смахиваю.

— Я искала тебя тогда. Звонила, твой телефон не работал. Потом увидела Олесю. Она рыдала, билась головой об стену и кричала, что тебя убили и что это случилось из-за меня. Что ты пошел из-за меня в армию, и там тебя… — я запинаюсь, но быстро сглатываю и собираю волю в кулак. — Я семь лет жила с мыслью, что ты мёртв. Ты понимаешь, какого мне было и какого мне сейчас видеть тебя живым?? Да я думала, я с ума сошла!

Дима растерянно проводит ладонью по волосам. Видно, что он шокирован услышанным.

— Я не знал, что Олеся тебе так сказала. Я тогда правда ушел в армию. Там у меня почти сразу украли телефон. Старая симка была оформлена на Антона, поэтому я не мог ее восстановить и купил новую. Олеся знала мой новый номер, я общался с ней. Я понятия не имею, зачем и почему она сказала тебе о моей якобы смерти. Никто меня в армии не убивал и даже не ранил, все со мной было в порядке. Бред какой-то.

Я молча смотрю на Диму. Смысл его слов доходит до меня не сразу, требуется время, чтобы я осознала услышанное.

Он ушел в армию.

Но с ним все было хорошо.

Диму никто не убивал.

Олеся знала, что он жив и в порядке.

— Она разыграла целое представление, — произношу, еле ворочая языком. — Она была бледная, рыдала, рвала на себе волосы… Я поверила ей.

Замечаю, как Дима тяжело сглатывает и сжимает челюсть. Раньше он так делал от злости.

— Она, наверное, репетировала перед тобой прослушивание в театральный, — хмыкает. — Ты знаешь, что Олеся стала актрисой?

О да, я знаю. Олеся Ведерникова во всех второсортных сериалах по телеканалу «Россия». Я когда первый раз увидела ее по телевизору, тут же узнала, но не поверила, что это действительно она, поэтому смотрела серию до конца, чтобы проверить в конце титры. И да, в титрах значилась Олеся Ведерникова. Димина сводная сестра стала актрисой дешевых российских сериалов. Потом, когда она еще мне попадалась по телевизору, я переключала канал.

Между нами повисает гнетущее молчание. Диме как будто бы неловко передо мной. Ну а я просто гляжу на него живого и все еще не могу поверить.

— Прости, я не знал… — тихо говорит.

— Где ты был, Дима? — срывается с губ вопрос, и новые слезы подкатывают к глазам. — Где ты был столько лет?

Пожимает плечами.

— Жил… Работал…

— Вот так просто? — хмыкаю. — Жил, работал?

— Ну да. Как все люди.

Мне неимоверно сложно в это поверить. Пока я семь лет думала, что Дима мёртв и выходила замуж за другого, он, оказывается, просто жил и просто работал, как все люди.

Слезы струятся по лицу, и я прикрываю рот ладонью, чтобы подавить всхлип. Тело подрагивает, вдруг резко начало знобить.

— Ну-ну, хватит, — Дима делает шаг ко мне и обнимает, прижимая к своей груди. — Я жив, Соня. Это была очень жестокая шутка, я обязательно разберусь с Олесей.

Соболев гладит меня по волосам, пока я тихо скулю в его грудь.

— Почему ты не искал меня? — выдавливаю сквозь рыдания.

— А надо было?

— А надо было? — отрываю голову от его груди и отступаю на шаг. — Ты спрашиваешь, а надо ли было меня искать?

— Мы расстались, Соня. Ты выбрала свою семью, а не меня, а твоя семья не давала нам быть вместе. Зачем мне было тебя искать? Ты сделала свой выбор, и я отпустил тебя. Я пошел в армию, отслужил, потом заключил контракт. Сейчас работаю в спецназе. Я был в группе, которая тебя спасала.

Как Соболев узнал, что я больнице, было моим следующим вопросом, но он опередил меня и ответил. Поражает, с каким спокойствием Дима обо всем этом говорит: ты выбрала семью… сделала свой выбор… я тебя отпустил…

Внутри меня все кричит: Я была беременна от тебя, искала тебя, чтобы сказать об этом! А сейчас наш сын называет отцом совсем другого человека!

Если бы не случай с похищением, мы так никогда бы и не встретились, и я бы продолжала и дальше думать, что Соболев мёртв.

— А как ты, Соня? Как твоя жизнь? Чем занимаешься?

Дима предпринимает попытку растянуть губы в непринужденной улыбке. У меня же глубоко в сердце разрастается жгучая обида.

— Почему ты не искал меня?

— А надо было?

Когда я всеми силами боролась за жизнь нашего ребенка, Дима был жив и даже не собирался меня искать…

— У меня все хорошо, — стараюсь произнести уверенно. — Вышла замуж.

Последние слова произношу с особым удовольствием.

Дима издаёт саркастичный смешок.

— Ах, да. Софья Коган. Твой муж достаточно хорош для тебя, по мнению твоих родителей? Они разрешили тебе выйти за него замуж?

Его голос звучит с издевкой. Челюсть снова сжимается, глаза из темно-карих становятся чёрными.

— Да, мой муж достаточно хорош, чтобы выйти за него замуж и родить от него ребенка.

И я снова произношу это с огромным удовольствием, упиваясь реакцией Соболева. Мне хочется сделать ему больно. Так же больно, как было мне, когда я осталась беременной наедине со своим горем.

— Даже так? — выгибает бровь. — У тебя есть ребенок?

— Да, есть. От хорошего мужа грех не родить. Так что, знаешь, семь лет жила с мыслью, что ты умер, и, пожалуй, продолжу так думать дальше. Спасибо, что навестил, Дима. Теперь можешь уходить. Олесе привет.

Но Соболев не уходит. Застыл на месте и прожигает меня чёрным взглядом.

— Уходи, Дима, — повторяю. — И больше не навещай меня. Я замужем, у меня семья. Твои визиты ни к чему.

— А когда я приходил первый раз, ты была очень даже рада.

— Я думала, что мне снится сон.

— Хороший был сон, правда?

Щеки обжигает огнём, когда вспоминаю, как тянулась к нему рукой, как просила обнять меня.

— Во сне ты мужа и ребенка не вспоминала, — едко замечает.

— Уходи, — твёрдо повторяю.

Кивает.

— До свидания, Соня.

— Прощай, а не до свидания.

— До свидания, — повторяет четко, закрывая за собой дверь палаты.

Глава 7.

После ухода Димы я еще долго стою на одном месте, как вкопанная. Тюльпаны под ногами беспощадно растоптаны. Так им и надо. Мне даже не хочется поднимать их с пола, прикасаться к ним. Когда-то очень давно я любила цветы от Димы, но не теперь.

Возвращаюсь обратно в постель и еще долго ворочаюсь с одного бока на другой. Нужно решить, что делать дальше. А впрочем… что тут решать? Дима жив, прекрасно, я за него рада. Вот уж что-что, а смерти я ему никогда не желала.

Только у меня теперь семья, и Владик называет отцом совсем другого человека. Я не представляю, как сказать шестилетнему ребёнку, что его папа — это не его папа. Игорь замечательный муж и отец, он делает все для меня и Владика. Он любит моего сына, как своего собственного. Я уверена, что Владик даже в будущем, когда вырастет, никогда не догадается, что Игорь ему не родной отец.

А что касается Димы, то я даже не уверена, нужен ли ему сейчас сын. Мне кажется, для Соболева сообщение о том, что у него есть ребенок, будет таким же потрясением, как и для меня, что Соболев жив. Хотя, безусловно, Дима имеет право знать о существовании Владика. И я честно пыталась ему сказать, искала его. Но… Пусть скажет спасибо Олесе.

Снова и снова прокручиваю нашу с ней встречу. У меня не было ни единого повода усомниться в ее словах, слишком убедительна была эта актриса погорелого театра. Да и разве можно представить, что кто-то решит вот так обмануть? Только непонятно, какой у нее был мотив. Да и какая уже разница.

Я засыпаю глубокой ночью, а утром меня будят следователи. Таки явились допрашивать. Но они приносят мою сумку с телефоном внутри, паспортом и остальными документами, чему я несказанно рада. Не придется теперь бегать по государственным инстанциям и восстанавливать документы.

Я рассказываю все, как было: просто шла по тротуару в банк, когда возле меня резко остановилась машина, из которой выбежал клоун с пистолетом. Следователи уходят, а днем за мной в больницу приезжает Игорь. Меня выписывают, и мы едем домой.

Больше мы с Димой не увидимся, вдруг думаю, заходя в квартиру. Он же не знает, где я теперь живу. И я не знаю, где живет Соболев и как его искать. Ну и к лучшему, убеждаю себя. Нам встречаться ни к чему. Да и у самого Димы вполне возможно есть семья. Ну или просто серьёзные отношения. Не может быть, чтобы он все эти годы был один без девушки.

— Ложись, отдохни, — Игорь подходит ко мне на кухне и обнимает.

— Я належалась в больнице. Надо что-то на ужин приготовить.

— Ничего не надо готовить, я закажу доставку из ресторана.

Уютно укладываю голову на груди у мужа и прикрываю глаза.

— Сонь, надо все-таки психолога…

— Угу, психологическое здоровье так же важно, как физическое, — произношу с иронией.

— Да. Ты получила очень серьезную психологическую травму. Нельзя пускать ее на самотёк.

Сейчас я даже не знаю, что меня потрясло больше: похищение или воскрешение Димы из мертвых. Пожалуй, все-таки второе.

Горло перехватывает от неожиданной мысли, посетившей меня сейчас: я должна рассказать Игорю о том, что Дима жив? Мой муж знает обо мне абсолютно все. Игорю известно, кто настоящий отец Владика и почему я не смогла с ним быть, знает, что нас разлучили мои родители, знает, что Дима «умер».

Так должна ли я теперь сказать мужу, что Соболев жив, и я с ним встретилась?

Из оцепенения меня выводят легкие прикосновения губ Игоря к моей шее. Я отрываюсь от его груди и тянусь за поцелуем. Хочется поскорее выбросить Соболева из головы. Хватит уже о нем думать. В последние несколько лет он стал для меня лишь приятным воспоминанием, так почему теперь это должно измениться?

Нет, я не буду говорить Игорю про Диму. Зачем? Воскрешение Соболева из мертвых ничего не изменит между мной и мужем. Я не буду разводиться с Игорем ради Димы.

Муж прерывает поцелуй и гладит меня по щеке.

— Поеду в садик за Владиком. Ничего не готовь, я на обратном пути заеду в ресторан.