Шелк и порох

Долго размышлять о мотивах, сподвигших Люсьена оказать ей сию маленькую услугу, Эмильенна не стала. Дойдя до двери комнаты, она приоткрыла ее и выглянула в коридор.

В коридоре, на лестнице, да и во всем доме стояла тишина. Но это было ожидаемо, если учесть, что в особняке жили лишь два человека, да еще такие, у которых найдется не так уж и много поводов и общих тем для разговоров.

Люсьен не замедлил появиться на лестнице, услышав скрип открываемой двери, пусть Эмильенна и старалась произвести как можно меньше шума.

– Доброе утро, мадемуазель. Угодно ли пожаловать к завтраку? Господина нет дома, но он просил позаботиться о том, чтобы вы чувствовали себя как можно комфортней.

Видимо, Эмильенна так страстно желала, чтобы Армана де Ламерти не было дома, что на этот раз судьба решила пойти ей навстречу.

– Благодарю.

Эмильенна задумалась, какую линию поведения выгоднее выбрать с Люсьеном. Можно быть холодной и высокомерной, показывая, что жалкий слуга презренного Ламерти не стоит и взгляда в свою сторону. С другой стороны, если изображать дружелюбие, быть может, со временем удастся сделать его своим союзником, хоть надежда на это весьма призрачна. В итоге она разумно выбрала золотую середину: тон спокойный, исполненный собственного достоинства, не заискивающий перед слугой и не унижающий его.

– Благодарю, – повторила она. – Я спущусь. – Задумалась и добавила: – Возможно. В этом доме есть библиотека?

– У месье де Ламерти одна из лучших библиотек в городе, не хуже Сорбонны!

Тут слуга явно погрешил против истины, но невольно, поскольку свято верил в то, что говорил. У семьи Ламерти, у его обожаемого хозяина все самое лучшее! И эта красавица, которую он удостоил чести стать его очередной любовницей, еще одно тому подтверждение. Арман де Ламерти не станет ни в чем довольствоваться вторым сортом!

– Могу я воспользоваться этой потрясающей библиотекой?

– Мне жаль, мадемуазель, но я не могу ответить на вашу просьбу, пока не получу на то указаний месье Армана. Я не волен распоряжаться в его доме.

– Что ж, надеюсь, я могу из окон особняка наблюдать Сену и Собор без дополнительного соизволения высокочтимого месье де Ламерти? – язвительно поинтересовалась она.

– О да, безусловно, мадемуазель. – Голос Люсьена остался совершенно бесстрастным. Если он и уловил сарказм, то не счел нужным это обнаружить.

Эмильенна привела себя в порядок и задумалась над тем, стоит ли завтрак, любезно предложенный Люсьеном, ее внимания. Есть хотелось ужасно. В то же время вкусить хлеб в доме врага претило ее гордости и противоречило принципам. Кроме того, отказавшись от еды, можно было медленно угаснуть, не отягчая совесть грехом самоубийства.

Размышления, путем которых Эмильенна пришла к столь казуистичному выводу, были довольно оригинальны. Несмотря на юный возраст, ей были не чужды некоторые иезуитские черты: когда ей требовалось извинить в собственных глазах какой-либо неблаговидный поступок, противоречащий христианским догмам, она путем сложных умозаключений находила сему поступку оправдания. Так и в этот раз, решив уморить себя голодом, Эмильенна рассуждала примерно следующим образом: «Смерть от голода наступает не сразу. У Господа будет время решить, как поступить со мной. Может быть, за эти дни Он укажет мне путь к свободе и чудесным своим вмешательством выведет из этой тюрьмы, которая стократ хуже предыдущей». Да, пусть Господь и Матерь Божия решат ее участь, она лишь покажет им, как жаждет умереть.

Порешив таким образом, Эмильенна осталась в своей комнате. В тюрьме она приобрела привычку не тяготиться вынужденным досугом и в отсутствие других развлечений предавалась размышлениям и молитвам. Она могла часами сидеть на месте, уставившись в одну точку. Живая, беззаботная, подвижная в прошлой жизни, за последнее время Эмильенна развила в своей душе созерцательное начало. И это помогло ей, в отличие от многих товарищей по несчастью, не терзаться еще и скукой. Решив не выходить из комнаты, пока это возможно, она взобралась на широкий подоконник, отгородилась тяжелой бархатной портьерой от вида ненавистной ей комнаты и перевела взгляд на предметы, в любом положении милые ее сердцу.

За окном был мрачный и прекрасный Нотр-Дам, тяжелое серое небо, отражавшееся в свинцовых водах Сены, улицы, дома, деревья, люди. За окном был Париж! Город любимый и ненавидимый одновременно. Любимый за свое совершенство и ненавидимый за кровавые ужасы, колыбелью которых стал. Эмильенна и в Консьержери целые часы могла завороженно смотреть в окно, здесь же ее взгляду открылся новый вид – хоть какое-то разнообразие, за которое надо быть благодарной.

Однако сейчас все способствовало лишь усилению тоски и отчаяния, охвативших ее. Сколько она ни твердила себе о смирении, о покорности воле Божией, о том, что скоро все закончится и душа ее покинет эту обитель скорби и страха, спокойствие не приходило. Это в тюрьме можно было утешаться воспоминаниями о первых христианских мучениках, сравнивать свою долю с их, находя в сих сравнениях поддержку и какую-то тяжелую, грустную, но светлую радость смирения. Здесь же, во власти ужасного человека, которому чужды нравственность и сострадание, душа Эмильенны не могла найти утешение и опору ни в чем.

Пасмурный августовский день только добавлял тоски. Хотя, будь он солнечным, мука была бы еще невыносимее: страшно видеть равнодушное ликование природы, когда твоя жизнь подходит к концу, когда все, что ты любил, навеки отнято. Как можно созерцать солнечные блики, играющие на волнах реки, любоваться розами у Собора, ослепительно голубым небом, когда между этими мгновениями и самым страшным кошмаром твоей жизни стоит лишь несколько часов? Эмильенна была почти уверена, что, вернувшись, Арман возобновит свои домогательства. Так что лучше уж серый тоскливый день, который полностью отражает ее настроение.

В таких невеселых думах Эмильенна пребывала до тех пор, пока звук отворяемой двери и голоса внизу не оповестили ее, что время отсрочки истекло. Арман де Ламерти вернулся.

Глава 4

В дверь постучали. На пороге стоял Люсьен.

– Будьте любезны, пожалуйте к ужину, мадемуазель. Месье де Ламерти ждет вас.

– Я не голодна, и мне нездоровится. Передай своему хозяину, пусть ужинает один.

Никакие силы мира не могли заставить Эмильенну спустится к нему после вчерашнего.

Люсьен ушел. Минут через пять стук повторился и на этот раз был более настойчив. Наверняка Ламерти требует, чтобы Люсьен привел ее.

Готовая к новому штурму, Эмильенна открыла дверь и столкнулась лицом к лицу с Арманом.

– Произошло досадное недоразумение, мадемуазель. – Опять этот издевательски-почтительный тон. – Вы неправильно поняли моего слугу, либо он неправильно донес до вас мое пожелание.

– Люсьена не в чем упрекнуть, он передал мне ваше приглашение к ужину. Я отказалась. – Эмильенна старалась сохранять самообладание. Главное, чтобы голос не дрожал и сердце не билось так неистово.

– Вы до сих пор не поняли меня. Недоразумение произошло оттого, что вы неверно истолковали суть моего приглашения. Это не была просьба, которую можно отклонить или принять, это был приказ. И прошу в дальнейшем воспринимать все мои распоряжения именно так. – Тон Армана был спокоен, но в глазах читалась нарастающее раздражение.

– То есть вы приказываете мне спуститься к ужину?

– Именно!

– Хорошо, я спущусь через несколько минут.

– Нет уж, раз я составил себе труд подняться за вами, вы пойдете со мной. И прямо сейчас. Не хочу, чтобы мне испортили аппетит известием, что вы прыгнули в Сену из окна своей комнаты, пока я ожидал вашего появления, – заявил Арман и подал Эмильенне руку, на которую та была вынуждена опереться, дабы не раздражать лишний раз своего мучителя.

– Не стоит беспокоиться о Сене. Я не смогла бы прыгнуть при всем желании. Окно в комнате не открывается.

– Значит, вы пробовали его открыть? – В вопросе слышался неприкрытый интерес.

– Значит, вы пробовали его закрыть! – сделала вывод Эмильенна.

– О нет, я, честно говоря, не подумал об этом, хотя стоило. Вероятно, просто замок старый. В этой комнате мало кто бывает – и окна не открывались уже много лет.

Арман замолчал. Эмильенна тоже не стремилась поддержать разговор.

Зайдя в столовую, Арман обернулся к своей спутнице:

– И вот еще что: Люсьен доложил мне, что вы отказались от завтрака. Вчера вы тоже, помнится, побрезговали моим столом. Так вот, с этого момента я приказываю вам не только составлять мне компанию за столом, но и есть. – Помолчав, он добавил: – Не думайте, что я не понимаю мотивов, по которым вы отказываетесь от вкушения пищи в моем доме и в моем обществе. Очевидно, вы твердо решили себя уморить. При всем понимании того, что вами движет, не могу сказать, что для меня ваши мотивы и принципы хоть что-то значат. Я хочу, чтобы вы ели, – и вы будете есть!

– Вас так беспокоит, что я себя уморю?

– Нет, меня беспокоит исключительно ваш внешний вид. Вы, разумеется, и так сказочно хороши, моя милая, но если убрать худобу и бледность, то… – Арман мечтательно прикрыл глаза.

– А если я все же пренебрегу вашим эстетическим наслаждением и откажусь есть?

– Вы уже видели меня в дурном настроении. Не думаю, что вам захочется стать причиной моего гнева снова, тем более так скоро.

Да уж, гнев Армана Эмильенна помнила хорошо! Она задумалась. На одной чаше весов была гордость, надежда на скорую смерть и избавление, а на другой – воспоминания о тяжелых пощечинах, грязных ругательствах, бешеных глазах и перекошенном лице. Возможно, она бы и осмелилась проявить твердость, но блюда на столе выглядели столь маняще, а она была так голодна! Увы, и самым сильным натурам иногда не чужды простые человеческие слабости.

Смирившись с тем, что, отступая от своего решения, она уступает насилию, Эмильенна села за стол и приступила к ужину. Ах, какое же это было наслаждение! Конечно, аристократка до мозга костей, Эмильенна не позволила себе жадно наброситься на еду и всячески старалась не терять достоинство. Но по лихорадочному блеску в глазах, по тщательно, но тщетно скрываемой торопливости движений Арман понял, насколько его пленница была голодна и как непросто дался ей отказ от пищи. Глядя на нее, он улыбнулся про себя. Если он хочет приручить эту строптивую, гордую девчонку, то сначала нужно ее накормить и научить есть из его рук.

Утолив первый голод, Эмильенна попыталась растянуть оставшуюся часть ужина, поскольку надежды на то, что после ей позволят остаться в одиночестве и вернуться в свою комнату, практически не было.

Так и случилось. Покончив с кофе, Арман обратился к Эмильенне с довольно неожиданным вопросом:

– Вы играете в шахматы? Не откажетесь от партии?

Она могла ожидать чего угодно, только не такого предложения.

– А я могу отказаться? – осведомилась Эмильенна с сарказмом.

– Пожалуй, нет, – подтвердил ее догадку Арман. – Даже если вы не знакомы с этой древней и увлекательнейшей игрой. Я вас научу.

– Я играю в шахматы, – с достоинством ответила Эмильенна.

– Вот и прекрасно! Пройдемте в библиотеку.

– Кстати, о библиотеке. Ваш слуга отказал мне в просьбе ею воспользоваться, ссылаясь на то, что не получил ваших указаний на сей счет.

– Люсьен очень исполнительный и знает, что я не потерплю самоуправства в своем доме, потому никогда и не действует по своему разумению без моих распоряжений. Это хорошая черта в слуге. Впрочем, я буду рад предложить вам свои книги.

– Благодарю. За неимением возможности броситься в Сену или уморить себя голодом я найду хоть какое-то развлечение.

В ироничности Эмильенна не уступала Арману и, взяв с него пример, издевалась над своими несчастьями.

– Конечно, хотя по насыщенности эта забава явно уступает двум вышеупомянутым.

В такой изящной словесной пикировке они достигли библиотеки, которая и впрямь была хороша. Полки, уставленные потертыми и новыми томами, уходили под потолок, мебель была массивная, внушительная, старинная, но притом очень удобная. К концу дня выглянуло солнце, и теперь его предзакатные лучи заливали комнату через высокие окна мягким золотистым светом, в лучах которого была видна каждая пылинка.

Эмильенне стало хорошо и спокойно. Если в комнате, где провела ночь, она ощущала себя пленницей, то здесь и впрямь на мгновение почувствовала себя гостьей любезного хозяина. Пока Арман расставлял изящные резные фигуры на доске, Эмильенна попыталась обдумать его поведение. Неужто это он вчера бил ее по щекам и мучил? Разве могли вчерашнее чудовище и сегодняшний галантный франт быть одним и тем же человеком? Видимо, он раб своего настроения. В любом случае перемена, произошедшая с Арманом, была ей на руку, если только это не хитрая игра или маска, за которой он скрывал свои искренние намерения.

В шахматы оба играли отлично и были так сосредоточены на ходе игры, что поначалу почти не разговаривали друг с другом. Выиграв первую партию, Арман, не скрывая удивления, обратился к Эмильенне:

– А вы превосходно играете!

– Меня учил мой дядя, – с достоинством и оттенком нежности в голосе ответила та.

Начиная вторую партию, Арман завел разговор о семье Эмильенны.

– В ваших сопроводительных документах написано, что вы проживали с дядей и тетей де Лонтиньяк. Так?

– Да, – подтвердила Эмильенна, всем своим видом показывая, что не хочет отрываться от изучения положения фигур на доске. Меньше всего ей хотелось обсуждать свою семью с этим человеком.

Но Арман был не склонен отступать.

– А что случилось с вашими родителями? Они умерли? – Неожиданно в голосе его появилась какая-то мягкость, кому-то мог даже почудиться намек на сострадание.

– Вовсе нет! Почему вы так решили? – испуганно воскликнула Эмильенна.

– Но вы жили у родных.

– Все потому, что шесть лет назад дела на наших плантациях в Новом Свете потребовали личного присутствия отца, а мама ни за что не хотела его оставлять одного и отправилась с ним. Они никогда не смогли бы расстаться.

Нежность в голосе Эмильенны сказала Арману о дочерних чувствах его пленницы больше слов.

– А вас родители предпочли оставить в Париже?

– Да, хотя мне в ту пору было трудно с этим смириться. Но мне было всего двенадцать лет, в Сан-Доминго тяжелый для европейца климат. Кроме того, родители хотели, чтобы я получила достойное образование. Привыкнув к разлуке, я поняла, что они правы, тем более мне хорошо было у дяди с тетей. – Эмильенна вздохнула. – Сейчас я вновь бесконечно жалею о том, что родители не увезли меня.

– Странно, что вы в сопровождении родственников не покинули Францию в восемьдесят девятом или хотя бы в девяносто первом году и не присоединились к отцу с матерью.

– В восемьдесят девятом дядя считал, что все несерьезно и ненадолго. В девяносто первом решил оправить нас с тетушкой, сам же был твердо намерен остаться, чтобы не отдать свою собственность в руки таких, как вы.

– Почему вы с теткой остались? – Арман никак не отреагировал на выпад в свой адрес.

– Тетя Агнесса серьезно заболела. Состояние ее здоровья не позволяло и помыслить о путешествии, а отпустить одну девушку шестнадцати лет было тогда немыслимо.

– Теперь это кажется намного разумнее, – заметил Арман.

– Да. Но все равно я не оставила бы больную тетушку. Дядя был слишком занят отстаиванием положения и собственности семьи де Лонтиньяк. В начале этого года тетя Агнесса поправилась, да и дядюшка решился наконец покинуть Париж, но осуществить планы ему не удалось. Он попал в тюрьму! Тетушка месяцами обивала пороги судов и комитетов, мы с ней носили в тюрьму провизию и поддерживали несчастного дядю Этьена как могли. Конец истории вам известен: четыре недели назад в наш дом ворвались представители Комитета общественного спасения – и мы также оказались арестованными. Но самое ужасное, что нас разлучили. Я не знаю, где тетушка, она, должно быть, не знает, где я. Да оно и к лучшему, пожалуй. А бедный дядя не знает, где мы обе и что с нами сталось. – Эмильенна закончила свое нехитрое повествование и вернулась глазами к шахматному столу.

– Агнесса де Лонтиньяк, – пробормотал Арман задумчиво и передвинул своего коня.

Эта партия получилось более напряженной, чем прошлая. Изо всех сил стараясь отвлечься от ранивших душу чувств и не показать врагу своей боли, Эмильенна с удвоенным рвением отдалась поединку. На этот раз выиграла она. Поздравив ее с победой и еще раз поразившись мастерству игры, Арман неожиданно пожелал ей спокойной ночи и откланялся.

Оставшись одна в полумраке библиотеки (свечей еще не зажигали), Эмильенна немало удивилась неожиданной снисходительности человека, которому волею судьбы была отдана в полную власть. Ничем, кроме божественного вмешательства и заступничества Пресвятой Девы, она не могла объяснить своего нынешнего положения.

Когда же Люсьен проводил ее в комнату, то, упав на колени, она стала истово молиться и благодарить Бога за то, что Он уберег ее от казавшихся неизбежными опасностей.

Глава 5

Несмотря на то что вечер сложился куда лучше предыдущего, ночь Эмильенна провела просто ужасно. Даже в тюрьме ей спалось лучше, чем на жесткой, узкой, причудливым образом изогнутой софе. Возможно, этот предмет мебели был красив и изыскан, вполне вероятно также, что на нем было удобно сидеть, но для сна он совершенно не годился. Испытывая настоящие муки, Эмильенна ворочалась всю ночь и заснула лишь под утро.

Но выспаться ей так и не удалось, сон был прерван стуком в дверь и неизменным Люсьеном со столь же неизменным приглашением пожаловать к завтраку. На этот раз Эмильенна не осмелилась отказаться, понимая, что битва все равно проиграна: идея уморить себя голодом потерпела полнейший провал.

Завтрак прошел отлично, несмотря на то что все тело ныло после ночи, проведенной на неудобном ложе. Основным достоинством завтрака, по мнению Эмильенны, был не отменный вкус блюд и не безупречная сервировка, а отсутствие хозяина дома. Арман опять отбыл по делам, что не могло не радовать. Пусть в хорошем настроении он много приятнее себя самого в гневе, но у него над ней была полная власть, а это в любом случае невыносимо. А вот без него жизнь была вполне сносной.

Насытившись и придя в хорошее расположение духа, Эмильенна отправилась в библиотеку, где сначала с упоением рылась в книгах, категорически отвергнув помощь Люсьена, затем долго и с удовольствием читала выбранный том, забравшись с ногами в глубокое кресло. Заинтересованная сюжетом, она так увлеклась, что не заметила бесшумного появления Люсьена. Вздрогнув, она моментально опустила ноги с кресла, но слуга сделал вид, что не заметил вольного поведения гостьи.

– Мадемуазель, мне необходимо отойти по хозяйственным делам. Вам придется остаться в доме одной.

– Я не заблужусь в коридорах и не собираюсь заглядывать в закрытые комнаты, где хранятся страшные древние семейные тайны, если ты этого опасаешься.

– Что вы, мне бы это и в голову не пришло, – невозмутимо ответил Люсьен. Ирония в словах Эмильенны прошла абсолютно незамеченной.

Хотя она и понимала, что слуга не лучший ценитель хорошей шутки, но была от природы остра на язык и порой не могла удержаться. Впрочем, родня ее и друзья к этому привыкли и лишь умилялись остроумию. Даже в тюрьме Эмильенна находила повод для шуток – в первую очередь, касательно своего бедственного положения.

Люсьен ушел, и Эмильенна осталась одна. Выждав минут десять, она, разумеется, побежала к входной двери. Надежда на то, что ее оставили открытой, была ничтожна, и все же это была надежда. И кто бы на ее месте не проверил? Но, как и ожидалось, дверь была заперта. Массивные створки резного дерева оказались неприступны и равнодушны.

Разозлившись от неудачи, пусть и ожидаемой, Эмильенна решила отомстить хозяину как могла. Несмотря на обещание не заглядывать в закрытые комнаты, она занялась именно этим. Половина из них пустовала, некоторые были обставлены с большим вкусом, подобно той, что стала ее пристанищем, но было видно, что посещали их лишь затем, чтобы провести уборку. По-настоящему жилыми были несколько комнат: столовая, гостиная, кабинет, библиотека и спальня Армана.

Спальню Эмильенна решила осмотреть тщательнее. Комната, в которой обитает человек, порой может много сказать о нем. Но на сей раз Эмильенне пришлось разочароваться: ничто в спальне не говорило об индивидуальности и пристрастиях хозяина. Единственным предметом, привлекшим взгляд, был портрет над кроватью – очень красивая, но надменная женщина лет сорока, с высокими скулами, точеными чертами лица и роскошными темными глазами. Несмотря на цвет глаз, сходство с Арманом было очевидно не только в чертах, но и в самом выражении лица, и Эмильенна без труда догадалась, что портрет принадлежал его матери. Неужели он способен кого-то любить или хотя бы почитать? Эмильенна решила, что чувства к матери делают честь Арману, пусть и не искупают прочих его недостатков.

С портрета Эмильенна невольно перевела взгляд на кровать. Она была огромной, покрытой тяжелым алым бархатом, такой же спускался со столбиков роскошным балдахином. Эмильенна провела рукой по покрывалу, потом присела на краешек. Ах, какое мягкое, какое манящее ложе! И как же ужасно она не выспалась! Если бы хоть немного поспать на этом чуде! А почему бы и нет, в конце концов? Дом пуст, Люсьен ушел недавно и вряд ли вернется скоро, а Ламерти наверняка опять явится под вечер. В любом случае она услышит шум внизу и успеет убежать в библиотеку или к себе в комнату.

Эмильенна отдавала себе отчет в том, что сон в чужой постели мало согласуется с правилами приличия, но искушение было велико. В нее словно вселился бесенок, который так и подстрекал сделать хозяину какую-нибудь пакость и остаться безнаказанной. В своем доме Эмильенна обожала всяческие проказы, которые, разумеется, сходили ей с рук. Тяжелое время, пришедшееся на ее юность, особенно месяц в тюрьме, сделали живую, веселую девушку более разумной, смиренной и глубокомысленной. Но вновь оказавшись в атмосфере аристократического дома, подобного тому, где она росла, Эмильенна словно начала оттаивать, как распустившийся цветок, засыпанный внезапным снегопадом, начинает оживать, едва лучи весеннего солнца растопят над ним жестокий снег – последнее послание зимы. Прежние, почти заснувшие черты характера и привычки стали пробуждаться, и потому она решила позволить себе маленькую дерзость – втайне посмеяться над Арманом де Ламерти, выспавшись в его постели.

Эмильенна скинула туфли, но перед тем, как прыгнуть на постель, внезапно встретилась глазами с высокомерной дамой на портрете. Вряд ли мадам де Ламерти одобряла своевольное поведение нахальной гостьи: в глазах ее почудилось негодование.

– И нечего смотреть на меня так сурово, мадам! Попробовали бы вы провести ночь на моей софе! Между прочим, в доме не мешало бы иметь несколько спален для гостей. Если вашему сыну это невдомек или недосуг этим заниматься, то для вас, как для хозяйки, прямо-таки позор, когда гости не могут выспаться. Так что сами виноваты.

Закончив поучать портрет, Эмильенна запрыгнула на кровать и блаженно растянулась на мягких перинах. Через несколько минут она уже крепко спала.

Арман вернулся домой раньше Люсьена и направился в свою спальню, чтобы переодеться. Каково же было его изумление, когда он обнаружил на своей кровати спящую Эмильенну! Некоторое время он просто ошарашенно смотрел на нее, пытаясь собраться с мыслями. Неужели она совсем ничего не боится? Для такого поступка надо быть либо очень храброй, либо безумной, либо… просто ребенком. Боже, какое же она еще дитя! Дитя, которое заставили повзрослеть раньше времени. Неведомое доселе Арману чувство шевельнулось в его душе. То была нежность.

Эмильенна даже спала как-то по-своему, не так, как все женщины, которых ему доводилось созерцать спящими. Женщины, которые проводили ночи в его доме или в домах, в которых проводил ночи он, и во сне старались быть чувственными. В каких соблазнительных позах они почивали – запрокинув руки за голову, разметав распущенные волосы по подушке, наиболее эффектно демонстрируя все свои прелести! Арман был почти уверен, что способность спать подобным образом – плод долгих изнурительных упражнений с целью развить в себе умение быть наиболее привлекательной и соблазнять мужчину своим видом в любое время суток.

Его пленница спала совсем иначе: так спят маленькие дети. Она свернулась клубочком и подложила обе руки под щеку. Длинные волосы делали всю ее фигуру практически недоступной взору.

Арман присел возле изголовья кровати, и его лицо оказалось совсем близко к лицу спящей Эмильенны. Отчетливо слышалось ее мерное дыхание, на щеках играл румянец, а длинные темные ресницы едва заметно трепетали. Ему захотелось поцеловать эти закрытые глаза, эти щечки, чистый высокий лоб и похожие на лепестки шиповника губы. Но вместо этого он лишь легко провел ладонью по золотистым волосам.