Шелк и порох

Литта Лински

Шелк и порох

© Литта Лински, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Часть первая

Посвящается моей сестре Алисе, без которой эта книга никогда бы не появилась на свет.

Париж, август 1793

Глава 1

Старое, мрачное, величественное здание тюрьмы Консьержери на берегах Сены приковывало к себе взгляд и кого угодно заставляло задуматься о бренности жизни и переменчивости судьбы. Но Арман де Ламерти взирал на средневековый бастион без малейшего трепета, совершенно спокойно и даже с какой-то усталой скукой. В последние месяцы он ходил сюда, как ходит на службу какой-нибудь мелкий клерк, и испытывал по этому поводу схожие эмоции. Это была рутина, пусть и не лишенная полезности.

С тех пор как Арман стал членом революционного комитета, он многое повидал. Люди, отправляемые на гильотину, не нарушали его покоя, не лишали сна и аппетита. Он не испытывал к ним ни ненависти, ни жалости. Ему было все равно. Но вот что было ему далеко не безразлично, так это состояния несчастных, ценой которых они могли купить себе жизнь. Именно этим и занимались комиссии по реквизициям, в состав которых Арман попадал довольно часто: предлагали арестованным аристократам избежать гильотины, отдав в собственность революционного комитета то, чего революции не удалось лишить их до этого. Если в начале смутного времени у кого-то, как у самого Армана, хватило ума поместить свои состояния или хотя бы их часть в банки других государств, то задачей реквизиционной комиссии было уговорить заключенных передать все «в дар» на благо республики. Те, кто соглашался, получали жизнь, но лишались всего. Иные же предпочитали сохранить свои состояния для наследников.

Надо сказать, что Арман занимался реквизициями отнюдь не в интересах республики, а исключительно в своих собственных. С тысяча семьсот девяносто первого года его и так немалое состояние увеличилось практически вдвое за счет имуществ осужденных. Поначалу посещения тюрем его даже занимали. Тонкий знаток человеческой натуры, он с любопытством наблюдал, как борются в обреченных два могущественнейших инстинкта – жажда жить и любовь к собственности. Но потом это наскучило, и реквизиции стали рутиной.

– А вот и он! – услышал Арман и обернулся.

К нему быстрым шагом шли двое. Первый – молодой человек приятной наружности, в чертах которого читалась принадлежность к аристократии. Второй был антиподом своего спутника: грубые черты, злобное, лишенное мысли выражение лица, огромный рост и крепкое сложение сразу выдавали в нем наследственного простолюдина.

– Надо же! – ухмыльнулся здоровяк. – Видать, и впрямь прошли времена, когда знать валялась в постелях до вечера. Нынче на ногах раньше нас, грешных. Давно нас поджидаете, гражданин Ламерти?

Арман с презрением окинул его взглядом. Как же он ненавидел этого ублюдка! Хотя бы потому пора бросать все, что приходится выслушивать речи таких, как Парсен. Ничтожество! Башмачник, которому раньше Арман ни за что не доверил бы лакировку своих туфель, позволял себе подобный тон в разговоре с тем, чей плевок в его сторону был бы честью.

– Вы что-то задержались сегодня, Жерар. – Арман намеренно обратился лишь к молодому человеку.

– Ты прав, извини, что заставили ждать. – Юноша улыбнулся. Его приятная улыбка должна была стать залогом примирения между Арманом и Парсеном.

Все трое торопливо прошли в ворота тюрьмы, пересекли двор, миновали тюремные коридоры и оказались у дверей жандармской приемной. Арман первым распахнул дверь и обвел скучающим взглядом собравшихся там людей. Несчастные аристократы, чей облик нес печать лишений и душевных страданий, и – в противоположность им – сытые, по большей части тупые лица жандармов. Все как обычно.

Нет, не все! Глаза Армана вдруг остановились на женском лице. Единственная среди мужчин женщина, а точнее юная девушка, невольно приковывала к себе взгляд.

– Какая красавица! – услышал Арман за спиной тихое восклицание Фабри.

Заключенная и правда была чудо как хороша. Она была слишком худа, бледна, платье ее и волосы находились в беспорядке, который, несмотря на все усилия обладательницы, невозможно было скрыть. И все же эти недостатки лишь оттеняли природную красоту. Девушка была невысокого роста, великолепно сложена, что было очевидно вопреки худобе, имела идеальный овал лица, прелестно очерченные губы, не потерявшие нежно-розового цвета. Светлые с золотистым отливом локоны были распущены и струились водопадом по плечам и спине из-за невозможности в условиях тюремной жизни укладывать их в замысловатые прически. Но больше всего поражали ее глаза. В обрамлении темных пушистых ресниц они сверкали глубокой голубизной горного озера. Девушка была прекрасна!

Арман считался знатоком и ценителем дамской красоты, а потому с удовольствием любовался юной заключенной. Ей же (это читалось в выражении лица) были крайне неприятны любопытные и откровенные мужские взгляды.

– Ох, какая лапочка! – Парсен тоже заметил ее. – Ты моя, красавица!

Омерзение, возникшее на лице девушки и остальных заключенных, его не смутило – скорее раззадорило.

– Что скривилась? Неужто тебе не по нраву любезности настоящего мужчины? Привыкай, милочка, потому что я тебя забираю. Ты выйдешь из тюрьмы – и вовсе не на гильотину. Причем это не будет стоить тебе ни единого экю[1], в отличие от остальных присутствующих. Я забираю ее! – обратился Парсен к жандармам и своим товарищам по комиссии.

Живое лицо девушки, на котором легко читалась смена чувств, изображало крайний ужас.

– Не так быстро, Парсен, – спокойно прервал разглагольствования бывшего башмачника Арман. – Девушка пойдет со мной.

– Это еще почему? Я первый решил ее реквизировать! – Парсен грубо расхохотался собственной шутке.

– Потому что я председатель реквизиционной комиссии, гражданин Парсен. Надеюсь, вы об этом не забыли?

– Я хочу забрать девчонку! Прошли времена, когда знать заправляла и указывала нам наше место. Теперь место знати здесь! – Парсен указал на скамьи, где сидели заключенные, но тут же осекся. В составе комиссии было двое бывших аристократов против него одного – выходца из народа. И если с Арманом его связывала давняя антипатия, порой перераставшая в открытые ссоры, то с Жераром де Фабри Парсен обычно пребывал в довольно мирных отношениях, чему, впрочем, способствовал гораздо более незлобивый, веселый характер Фабри, чем сдержанность или симпатия самого Парсена.

– Девушка пойдет со мной, – повторил Арман. – Это официальное решение председателя реквизиционной комиссии. Можете оспорить его на очередном заседании комитета, гражданин Парсен. Но не советую. Едва ли за этой малюткой числится большое состояние, а жажда отправить ее на эшафот вряд ли будет в членах комитета слишком сильна. В любом случае я обращу внимание комитета на тот факт, что изначально вы сами планировали поступить с девицей так, как поступил я, и гражданин Фабри это подтвердит.

Парсен понял, что проиграл. В изворотливости ума он бесконечно уступал Арману. Кроме того, Арман изучал право в Сорбонне, а потому был весьма сведущ во всяких юридических ухищрениях.

– Итак, – обратился Арман к начальнику жандармов, – девицу я забираю. Предайте мне ее документы, будьте добры.

– Да что же это такое! – не выдержав, подал голос пожилой мужчина из числа заключенных. – Вы словно работорговцы на невольничьем рынке. Вы говорите о человеке! Как можно забрать ее, словно собственность или рабыню?! Опомнитесь! Неужто в вас не осталось ничего человеческого?

– И кто у нас заговорил о человечности? – Арман сверился с папкой досье, составленных на каждого заключенного. – Месье де Контильяк… Не сомневаюсь, что вам хорошо знакома атмосфера невольничьих рынков. Ваши плантации в Новом Свете наверняка нуждаются в постоянном притоке рабов и рабынь, и если не вы лично, то ваш управляющий постоянно покупает тех, кого можно назвать человеком, как и эту девицу. Почему же вас так возмущают наши действия? – Арман поморщился от слова «наши», которое вынужден был употребить, невольно поставив себя на одну доску с Парсеном. – Или то, что можно в Гватемале, никак не допустимо в Париже?

Во время перепалки девушка смотрела в основном на Армана, и на ее подвижном лице сменялись выражения страдания и робкой надежды. Она пыталась понять, что за человек председатель комиссии и какая участь ее ожидает. Вне всяких сомнений, не могло быть ничего ужаснее Парсена, но что таит в себе этот, другой?

Арман тем временем обратился к соратникам:

– Надеюсь, господа, что ваша обида, вызванная моим произволом, чуть поутихнет, если я откажусь принимать дальнейшее участие в сегодняшних реквизициях и, соответственно, не буду претендовать на долю, которую вы сможете поделить на двоих. А я, с вашего позволения, покину вас, лишив заодно прелестного общества юной мадемуазель.

С этими словами Арман подошел к девушке, бесцеремонно взял ее за руку и потащил к выходу.

– Пойдем, моя красавица! – бросил он ей на ходу.

Надежда больше не освещала прелестное личико. Перед тем как выйти из зала, она в последний раз с тоской посмотрела на друзей по несчастью и прошептала:

– Прощайте! Да хранит нас всех Пресвятая Дева!

Потом несчастная перевела взгляд на человека, который практически тащил ее по коридору. Увы, у нее не осталось ни малейших сомнений насчет уготованной ей участи.

Глава 2

Во время поездки в открытом экипаже Эмильенна де Ноалье (именно это имя носила девушка, ставшая яблоком раздора между членами реквизиционной комиссии) украдкой бросала взгляды на своего спутника. Арман де Ламерти был хорош собой: высокий, худощавого, но мужественного сложения, с классически утонченными чертами лица. Голубые, насмешливо прищуренные глаза холодны как лед. Он не признавал париков, а потому собирал свои длинные светло-русые волосы в хвост. Несколько прядей, выбиваясь из его прически с искусственной небрежностью, подчеркивали скулы и идеально прямой нос. Красота Армана была подобна красоте статуи, лишенной человеческого тепла. На идеальном лице читались в зависимости от обстоятельств равнодушие, презрение ко всему миру или насмешка.

Заметив интерес спутницы к своей персоне, Арман заговорил:

– Однако ж, мадемуазель, за все время нашего знакомства вы не проронили ни слова. Что вы обо всем этом думаете? – В его голосе слышалась неприкрытая насмешка.

– Будто для вас имеет хоть какое-нибудь значение, что я думаю!

Холодность и высокомерие, которые Эмильенна вложила в свои слова, а также само содержание ее ответа удивили Армана.

– Не слишком ли дерзко ты отвечаешь, малютка? В твоем положении я бы не позволял себе подобного тона.

– Будь мой тон предельно учтив, вряд ли он изменит мое положение, – ответила Эмильенна.

– Соглашусь. И все же будь повежливей. Ты должна быть мне благодарна: я спас тебя от гильотины.

– Я испытывала бы к вам бо́льшую благодарность, отправь вы меня туда! – В ее голосе прозвучала неподдельная искренность.

– Даже так? – Арман удивленно изогнул бровь и задумался, надолго замолчав.

Дорога до особняка Ламерти, располагавшегося на острове Сите, заняла не более получаса. Выходя из экипажа, Арман с насмешливой галантностью подал Эмильенне руку, на которую та оперлась с таким высокомерием, будто принимала помощь от слуги.

«Ну-ну, – подумал Арман. – Оказывается, месяцы тюрьмы не сбили с тебя спесь. Что ж, мне будет достаточно для этого пары дней, а то и пары часов. Ты у меня быстро поймешь, чего теперь стоит твоя гордость!»

Войдя в дом, Арман обратился к встречающему их слуге:

– Люсьен, проводи мою гостью, ей надо привести себя в порядок. И окажи ей помощь с ее гардеробом, насколько это вообще возможно.

Затем он повернулся к девушке:

– Вечером, мадемуазель, я жду вас к ужину.

Люсьен, мужчина лет тридцати с небольшим, исполнял большинство обязанностей по дому ввиду того, что многочисленные слуги разбежались, предпочтя получать по три франка ежедневно за «работу» в комитетах, чем исполнять прихоти взбалмошного, вспыльчивого хозяина. Чернь пьянило ощущение равенства и свободы. Но Люсьена Обера не так-то легко было сманить из особняка Ламерти. Ни три франка, ни тридцать не заменили бы ему доверительных отношений с господином. Будучи несколькими годами старше Армана, с детских лет он был его наперсником в тех делах и забавах, в которых возможно участвовать человеку его звания. Люсьен отлично знал нрав своего хозяина, не раз попадал под горячую руку, но его преданность Арману была безмерной. То был верный пес, готовый ради хозяина на любое преступление. Вот и сейчас, увидев бледную красивую девицу с тоской в глазах, Люсьен сразу догадался, какого рода эта «гостья». Но ни капли жалости не отразилось на его лице, а голос вышколенного слуги был предельно почтителен.

– Пройдемте, мадемуазель!

Он проводил Эмильенну в ванную комнату, попросил оставить платье у дверей и исчез.

Эмильенна пребывала в полнейшем замешательстве. Она умирала от желания принять ванну, чего так долго была лишена в тюрьме, и в то же время мысль о том, чтобы раздеться в доме, где находятся двое незнакомых мужчин, приводила ее в ужас. В конце концов чистоплотность победила стыдливость, и, положившись на благородство (которое трудно было предположить в обитателях дома), она разделась и с чувством невыразимого блаженства погрузилась в горячую воду. Сначала она планировала вымыться как можно быстрее, но возможность наконец-то позаботиться о себе – насладиться ароматной водой с лавандой, вымыть каждую прядь волос, которые уже не первую неделю казались ей грязной соломой, выстирать свое белье, вновь почувствовать себя женщиной – заставила ее позабыть и о времени, и об опасности.

Когда же Эмильенна наконец вытерлась пушистым полотенцем и обернулась в него, став похожей на античную статую, то за дверью ванной нашла свою одежду, вычищенную Люсьеном так хорошо, как только было возможно в столь короткий срок. Она оделась, с тоской посмотрела на свои волосы, которые в отсутствие шпилек совершенно не представлялось возможным собрать хотя бы в простейшую прическу, и села у окна, размышляя о переменах в своей жизни.

Через некоторое время в дверь деликатно постучали. На пороге стоял Люсьен.

– Господин просит вас к ужину.

Эмильенна ничего не сказала, но последовала за слугой. Ужинать в обществе надменного и недоброго хозяина особняка ей вовсе не хотелось, но накалять атмосферу по пустякам тоже было неразумно.

Арман ждал в роскошно отделанной столовой, стоя лицом к окну. Когда Эмильенна вошла в комнату, он медленно обернулся. При взгляде на девушку на его обычно бесстрастном лице отразилось явное удовольствие.

– Вам идет быть чистой, моя милая, – обратился он к ней, как только Люсьен покинул комнату.

Эмильенна промолчала, предпочтя оставить без ответа сомнительный комплимент.

Арман жестом указал на прекрасно сервированный стол:

– Присаживайтесь, составьте мне компанию.

В обращении к Эмильенне он постоянно переплетал фамильярное «ты» и вежливое «вы». Впрочем, даже в наиболее почтительных фразах всегда слышалась насмешка, а выражения вроде «моя милая» или «красавица моя» звучали в его устах и вовсе беззастенчиво. Эмильенна дала себе слово не замечать ни грубости, ни нарочитой почтительности, однако на предложение сесть за стол она не двинулась с места.

– Благодарю вас, я не голодна.

– Неужели? Значит, в тюрьмах кормят гораздо лучше, чем принято считать, если после столь долгого заключения вас не соблазняет мой скромный стол. – Арман откровенно издевался.

– Ваш стол отнюдь не скромен, в отличие от тюремного, и все же я не стану есть.

– Как вам будет угодно. Видно, гордость в вас сильнее голода. Тем лучше. Раз вы не хотите есть, можно сразу перейти к следующей части нашего знакомства. Кстати, как вас зовут, принцесса?

– Вы забрали из тюрьмы мои документы, – ответила Эмильенна.

– Я задал тебе вопрос, девочка, и хочу услышать на него ответ. У меня есть дела поважнее, чем разбираться в твоих документах. Так как твое имя?

– Эмильенна де Ноалье.

– Чрезвычайно рад знакомству, мадемуазель де Ноалье. Арман де Ламерти, к вашим услугам. Вы догадываетесь, с какой целью я пригласил вас в свой дом?

– Это сложно назвать приглашением. О ваших же целях лучше судить вам.

– Тогда ставлю вас в известность, что вам уготовлена роль моей любовницы, – жестко отрезал Арман. – Это плата за то, что я спас вам жизнь.

– Я не хочу платить за то, что мне не нужно! Если вам так хотелось совершить благородный поступок, лучше бы дали мне умереть. Смерть для меня много привлекательнее, чем роль вашей любовницы, – с жаром воскликнула Эмильенна.

– Боюсь, у тебя нет выбора. – Арман отвернулся к окну и уставился на неторопливые воды Сены.

– Выбор всегда есть! – Эмильенна приблизилась к столу, взяла нож и спрятала его в складках широкой юбки. Она не представляла, что будет с ним делать, но так было хоть немного спокойнее. Словно от нее и вправду что-то зависело.

Арман обернулся.

– Мне жаль, но сегодня выбор делаю я! – Он направился к ней неторопливо, с осознанием своей силы и власти. Эмильенна молниеносно оказалась на другом конце комнаты и выхватила нож.

– О, у нашего ангелочка, оказывается, есть зубки! – Арман от души забавлялся. – Не балуйся столовыми приборами, малютка. Если ты действительно решила меня убить, то лучше возьми пистолет. У меня есть. Принести? Я счел бы себя безмерно оскорбленным, если бы причиной моей смерти послужило банальное, заурядное столовое серебро.

– Не стоит беспокоиться. Я не планирую вас убивать.

– Значит, себя? А как же смертный грех? Как же Пресвятая Дева? Боюсь, она не одобрит подобного самоуправства.

– Она поймет! Должна понять. – В голосе Эмильенны сквозило сомнение и отчаяние.

– Ну что же, тебе лучше знать божественное мнение на этот счет. Я, знаешь ли, не слишком сведущ в теологии. Так что не буду тебе мешать. Напротив, с удовольствием полюбуюсь. Только, будь добра, постарайся упасть на спину, чтобы Люсьен успел убрать твой труп до того, как кровь испачкает ковер, и бросить в Сену. Он мне дорог, знаешь ли.

– Кто? – Вопрос вырвался сам собой. Разум Эмильенны отказывался постигать происходящее.

– Не «кто, а «что», – спокойно поправил Арман. – Мой ковер, разумеется. Я им очень дорожу. Люсьен и уж тем более ваше мертвое тело не столь ценны для меня.

Эмильенна отчаянно пыталась найти смысл в этом трагическом фарсе. Он смеется! Он забавляется! Считает ее смерть прекрасным поводом поупражняться в остроумии! А впрочем, почему бы и нет? Почему бы ему не смеяться? Кто она для него, чтобы он сожалел о ней? Этот человек спокойно отправлял других на эшафот. Почему же должен отступать от задуманного, чтобы не дать ей умереть? Надо быть мужественной и пройти все до конца. Не показать ему, как ей больно и страшно.

Выдавив из себя принужденную улыбку, Эмильенна ответила холодным тоном:

– Может быть, позволите мне умереть в другой комнате, где нет ковров подобной ценности? Или прикажете самостоятельно броситься в Сену, дабы поберечь ковры и не затруднять Люсьена?

– А ты молодец! Смелая! – В голосе Армана послышалось неподдельное восхищение. Он не ожидал, что Эмильенна способна поддержать шутку в подобной ситуации.

За шутливым разговором он подходил к ней все ближе, а замешательство и попытки понять его поведение не позволили ей заметить тактический маневр. Очнулась она, когда Арман подошел вплотную и, резко схватив руку, сжимающую нож, спокойно вывернул тонкое запястье. Вскрикнув от острой боли, Эмильенна выронила нож, а Арман отшвырнул его ногой в другой угол комнаты.

– Вот и все, моя прелесть. Игры закончены. Не для того я боролся с Парсеном, чтобы ты в первый же день заколола себя ножом, как героиня пошлого романа. У меня на тебя совсем другие виды.

Арман схватил Эмильенну за плечи и грубо привлек к себе. На секунду ей удалось вырваться, и их взгляды встретились. И такая бесконечная боль, такое отчаяние было в голубых глазах бедной пленницы, что даже равнодушный к чужому горю Арман почувствовал что-то похожее на укол совести.

Воспользовавшись его замешательством, Эмильенна в отчаянии прошептала:

– Ну неужели нужно падать так низко? Многие женщины мечтали бы о вашей любви, я уверена! Зачем вам унижаться, вырывая любовь силой у той, кто вас ненавидит?

Жалость, которую было испытал к своей жертве Арман, после этих слов мгновенно сменилась неистовым гневом. Он оттолкнул Эмильенну от себя и наотмашь ударил по обеим щекам.

– Ах ты, маленькая дрянь! Кто ты такая, чтобы учить меня? Ты будешь решать, что меня унижает, а что нет?! Самонадеянная тварь! – И он еще раз ударил ее по лицу.

Эмильенна даже не приложила рук к покрасневшим щекам. Она стояла, гордо вскинув подбородок, и смотрела прямо в глаза своему мучителю. Пусть он сильнее, она не склонит голову, не опустит взгляд, не даст ни единой слезе блеснуть в глазах.

Арман продолжал буравить ее злым взглядом, потом схватил, забросил на плечо и понес по лестнице. Эмильенну парализовал ужас, она не могла пошевелиться, когда Арман открыл дверь и швырнул ее на софу, лишь зажмурила глаза и мечтала только об одном – умереть сию же секунду!

Каково же было ее удивление, когда она услышала удаляющиеся шаги! Затем дверь хлопнула с такой силой, что на люстре жалобно зазвенели хрустальные подвески.

Арман вернулся в столовую, налил себе коньяка и попытался успокоиться. Его бешенство объяснялось просто. Хоть и противно было себе признаваться, но девица права: это унизительно. Унизительно внушать женщине отвращение и, несмотря на это, добиваться ее, пусть даже силой. Он надолго задумался. Постепенно злое выражение лица уступило место улыбке – правда, далеко не доброй.

Он больше ее не тронет. По крайней мере, постарается. Но она еще пожалеет. Сегодняшний вечер покажется ей раем по сравнению с тем, что последует дальше. Он заставит эту дерзкую девицу влюбиться в него без памяти, а когда она полюбит, он, получив то, чего добивался, вышвырнет ее отсюда, подарив Парсену. Вот тогда взбалмошная гордячка сполна познает, что такое унижение! Пусть читает свои душеспасительные наставления этой плебейской скотине.

Придумав план, Арман полностью расслабился и решил проведать свою пленницу. Когда он открыл дверь в комнату, где оставил Эмильенну, глазам его предстала удивительная картина: забравшись в кресло, измученная тревогами и борьбой девушка забылась беспокойным сном. Во сне она обнимала колени, склонив на них голову, а золотистые волосы окутывали ее хрупкую фигурку, словно плащом. Арман невольно залюбовался. Надо быть очень смелой или иметь очень чистую совесть, чтобы уснуть в доме своего врага.

Перед тем как покинуть комнату, Арман снял с софы непонятно зачем брошенное там покрывало и накинул его на Эмильенну.

– Видно, ты и впрямь надеешься на помощь ангелов, раз заснула в логове дьявола, – почти беззвучно прошептал он. – Ну что же, спи пока.

Глава 3

Эмильенна проснулась поздно. Пробуждение принесло гамму неприятных эмоций и ощущений: все тело ныло после ночи, проведенной в кресле. Но это было ничто по сравнению с тем, какой кошмар творился в душе и в мыслях. Минут десять она упрямо не хотела открывать глаза, словно за плотно сомкнутыми веками можно было спрятаться от реальности.

Ей вспомнилось, что так же ужасны были пробуждения в первые дни тюремного заключения. Пока не откроешь глаза, можно верить в чудо, игнорируя все другие чувства и воспоминания. Можно надеяться, что проснешься в своей постели и все окажется не более чем миражом. Но реальность всякий раз брала верх над хрупкой мечтой. Недели через полторы Эмильенна сдалась, окончательно поверила в то, что тюрьма и есть ее новая жизнь, и постаралась смириться с этим. Могла ли бедняжка вообразить, что в этом мире есть место, проснувшись в котором она будет мечтать о пробуждении в тюрьме?

Поняв, что сидеть весь день с закрытыми глазами невозможно, Эмильенна прочитала молитву, вложив в нее последнюю надежду, и наконец открыла глаза. Увы, все было как накануне. Разве что она была укрыта бархатным покрывалом, до этого вроде бы лежавшим на софе. Надо заметить, что Эмильенна предпочла софе кресло, надеясь, что так будет проще не уснуть, поскольку спать она не планировала вовсе. Однако душевная и физическая усталость оказались сильнее принятого решения – и неудобное кресло не стало тому помехой.

Откуда покрывало? Эмильенна точно помнила, что не притрагивалась к нему. Неужели Люсьен позаботился о комфорте гостьи – точнее, пленницы – своего хозяина? Может, и этому вышколенному слуге негодяя не чуждо хоть что-то человеческое? Или так выражается забота о собственности господина?