Общество с большой буквы

— Ну как все, наверное, что-то в подростковом возрасте пробовал… Но после точно нет. — с явным смятением, но в то же время твёрдой убеждённостью промямлил Денис.

Ответ звучал так, словно Виноградов не знал вовсе. Словно они не были друзьями с детства, словно не делили важные моменты взросления вместе, словно общались только по работе. А может Виноградов тоже что-то намерено не договаривал, как начальник?

— Ясно. — сухо буркнул Андрей.

— Мне твоя мама звонила. — да Бога ж ради, Черных что, правда школьник? — Хватит бурчать в трубку, лучше набери или ответь на её звонок.

Тема отношений внутри семьи Черных всегда была под запретом. Андрей сознательно не поддерживал связи с ещё живой матерью, игнорируя звонки, поступающие с неизвестных номеров. Его не волновало замучившее старую женщину чувство вины, единственное, чего он хотел, чтобы в его жизни было как можно меньше надзорных органов в лице нерадивых родственников или друзей. Денис об этом прекрасно знал, но всё равно не унимался, продолжая допрашивать друга:

— И всё же будь добр, просвети, что же происходит в твоей жизни, что ты в обмороки на работе начал сваливаться? — Ну вот, ещё одна нянька вырисовалась. Что ж, хотя бы от темы матери отошли.

— Что вы все со мной как со стеклянным носитесь. — зло произнёс Черных, раздраженный очередным напоминании о минутной потере контроля, проявлении слабости.

— Обычно так поступают друзья. — в тон ответил голос в трубке, перебиваемый дверным звонком, раздавшимся в квартире следователя.

Андрей поспешил ко входу, не выпуская телефона из рук. Чуть медля с ответом, следователь методично отпирал тяжеловесную металлическую дверь, что точно слышалось в звонке. Гость совсем не нежданный. Он ещё в конце прошлого визита Марфы попросил напарницу зарисовать все «работы» Творца, чтобы иметь хоть какое-то отражение происходившего на собраниях. Конечно, это не было ни уликой, ни полезным документом, просто лучше, чем ничего, да? К тому же, что таланту пропадать? Вон, рисунки масок, созданные рукой Марфы, Черных на стене развесил. Для удобства ведения дела, разумеется.

Пропуская гостью в квартиру, Черных условным кивком головы согласовал полную свободу передвижений по помещениям, имея в виду известное «чувствуй себя, как дома».

— Друзья, конечно. — закатил глаза Андрей. — Попросишь помощи – не дождёшься, а как не надо, так все такие участливые. — нарочно припомнив старое разногласие, он рассчитывал соскользнуть с липкой темы.

— Не думай, что, возвращаясь к тому диалогу, ты сможешь притвориться, что тебе не нужна помощь. —одним предложением перечеркнул все надежды Денис. — Андрей, нельзя от общества закрываться, каким бы мразотным оно тебе не казалось.

Как тонко подмечено, товарищ помощник прокурора. Вряд ли Виноградов понимал, как четко попадает в проблему ситуации, но подсказывать ему Черных не собирался.

— Пытаясь соорудить себе крепость, ты невольно сколотишь гроб. — вынес свой финальный вердикт Денис, призывая этой фразой здравый смысл, прячущийся где-то в глубине души следователя. — Что у тебя за шум на фоне? — недоумевающе поинтересовался будущий прокурор, когда в трубке остались слышны только хлопки и треск от входной двери.

— Потом договорим, у меня гости. — отвечая на заключительный вопрос, оборвал беседу следователь, успевший услышать шокированное «Гости?» перед отключением.

В комнате для важных переговоров, то есть на кухне, Андрей застал Марфу, жадно разглядывающую свои же рисунки, расположившиеся на стенах. Ей будто бы нравилось, что её творения были вывешены, словно картины в музее. Пожалуй, такое поведение свойственно любому творцу.

— Вот тебе ещё парочку шедевров. — сказала Марфа, вынимая из сумки листы.

Из дома она принесла уже более плотную, качественную бумагу, чем ту, что ей в прошлый раз предоставил Черных. Изображения были крупными, детальными и цветными. Линии были будто увереннее, чем на зарисовках масок, чувствовалась собранность и сосредоточенность автора. И несмотря на то, что на листах были весьма подробно переданные «работы», картинки имели определённую эстетическую ценность и даже казались приятными глазу. Вот тщательно зарисованная «Смерть», далее «Брак» и «Голод», и даже сложное «Чувство меры» было поражающе точно отображено.

— Да у тебя талант… — больше себе под нос пробормотал следователь, разглядывая детали «Брака».

— Ты мне льстишь. — застенчиво отмахнулась Марфа, плавно опускаясь да жесткий стул.

— Я не эксперт, — согласился Андрей, — Но даже у меня достаточно насмотренности, чтобы сказать, что исполнено прекрасно.

— Не Дали, конечно… — с напускной тоской проговорила Марфа, тем не менее явно любуясь своей работой.

Черных предложил чаю, на что получил согласие. Приготовление напитка велось в тишине, не считая вопроса «Черный или зелёный?».

— Итак, новости есть? — спросила напарница, придвинув к себе кружку.

— Существенно ничего нового. — чуть подумав, качнул головой Черных. На данном этапе он решил не упоминать состоявшийся недавно диалог с подозреваемым по совершенно другому делу, оставляя эту теорию на доработку. — Застой.

Марфа не стала заполнять тишину какой-нибудь пустой фразой или шаблонным наречием, просто молча сделала глоток чаю и, посмотрев на время, сказала:

— Давай обсуждать, если есть что. Я к тебе ненадолго, мне сегодня ещё в больницу надо.

— Плановый приём или со здоровьем проблемы?

Андрей спросил не ради проявления заботы, а потому что обсуждать больше было нечего, а он отчаянно не хотел оставаться один, в тишине. В пустой квартире появлялись незваные гости, шептавшие что-то, демонстрировавшие странные сцены и требовавшие к себе внимания. Черных не успевал проследить за одним, как его тут же перебивал другой, полностью завладевая сознанием. Он не мог придумать ни единого способа, как от них избавиться. Помогало только чужое присутствие. Андрей нарочно засиживался на работе, заходил поболтать к Виноградовым, ждал визитов Марфы, как второго пришествия. И это работало до вчерашнего дня. Ссора с Шашкиным освободила следователя от работы на пару дней, а сегодняшняя дружеская беседа с Денисом и его компанию на время изолировала. Оставалась только Марфа, которая вот так прямо заявляла, что намеревается ускользнуть.

— Плановый. — рассматривая кружку с трещиной ответила Марфа. — А ты, Андрей, давно здоровье проверял?

Да что ж за день то такой? Почему за последние сутки так много людей проявили беспокойство по поводу его физического самочувствия. Всего то два обморока за пару недель, при том что раньше их вообще не случалось. Переутомление, стресс, недосыпы. Жизнь несколько изменилась за минувшие пять месяцев, что угодно могло привести к такому состоянию. «То, что ты знаешь причину, ещё не значит, что проблему не надо решать» раздался голос Дениса в голове.

— На ежегодном медосмотре, весной, кажется. — буркнул Черных, после непродолжительных подсчётов.

Краем глаза Андрей заметил, как Марфа открыла рот, чтобы что-то сказать. Наверняка нечто язвительное, упрекающее. В её духе. Он не мог дать очередным словам заботы сорваться с чужих губ, придавливая следователя противной жалостью, поэтому начал говорить сам:

— Только давай без вопросов к моему здоровью, самочувствию и так далее. Мне не пять лет, эта забота ни к чему.

— Мне вот интересно, что ты выигрываешь, ото всех огораживаясь. — будто пропуская слова собеседника мимо ушей, произнесла Марфа в пустоту, отправляя фразу летать по комнате.

Он решил не поддаваться на провокацию. Нельзя позволить и ей принять на себя роль его няньки. Чтобы этого не допустить, Андрей стал цепляться за объекты вокруг, желая озвучить вслух какую-нибудь умную мысль. Элегантный силуэт Марфы, будто приобретший более заметную фигурность и выраженность форм, требовал к себе внимания. Красное сарафанное платье, надетое поверх черной рубашки, подобно костюму с собраний пестрило рюшами. Пришлось напомнить себе, что комплимент не является безопасным способом соскочить с неудобной темы на менее скользкую.

Единственным спасением во всей комнате стали листы с рисунками. В очередной раз разглядывая изображения, Черных полу-осознанно промямлил:

— Как бесчеловечно…

— Что ты имеешь в виду? — внезапно оживилась Марфа.

— Ну, в том плане, что это нечеловечный поступок: такое вытворять с себе подобными… — растерявшись затараторил Андрей.

— Что такое нечеловеческий поступок?

— Э-э, какое-то аморальное, жестокое действие, — как ребенку стал объяснять следователь, не понимая, чего от него хотят.

— То есть, характеризуемый чертами, очень свойственными людям?

Теперь Черных уяснил: началась его любимая игра в философию.

— Мы называем нечеловеческим поступком не убийство лисой зайца, а уничтожение человека человеком. Не странно ли? — начала своё размышление Марфа. — Эти поступки, причиняющие сильную боль или страдания другим живым существам, свойственны людям в наибольшей степени.

Раньше Андрея раздражала эта манера – поговорить о вечном, но сейчас он упивался подобными речами. Казавшиеся абсурдными, но всё ещё не лишенные логики чужие слова теперь, хоть и оставались странными речами, толкуемые будто устами подростка-мизантропа, были спасением. Каждый тезис, выносимый Марфой на обсуждение, можно и нужно было подвергать сомнению и последующему анализу, и это спасало мозг. Размышления о сути человеческой природы представлялись следователю более приятной пищей, нежели непрекращающийся поток сознания, в русле которого барахталось прошлое, гибнущее настоящее, тонул здравый смысл, а лодка со светлым будущим слишком сильно качалась на волнах.

— Являясь единственным видом на планете, который способен к размышлению на высоком уровне, мы окрестили себя святыми и провозгласили торжество рациональности. Но ведь это бред. — её слова были пропитаны чувством, чем-то наболевшим, рвущимся наружу. — Только люди способны своими руками создать то, что уничтожит их же за секунды. Только люди могут, а главное хотят, мучить и пытать себе подобных только ради удовольствия. Только мы, люди, способны на зло ради зла.

— Ты говоришь так, будто животные выше и невиннее нас. — вступил в полемику Черных.

— Но ведь так и есть. Звери убивают из-за инстинктов, чтобы добыть еду, чтобы защитить себя или свою территорию. И при этом не отдают себе отчёт. Они невинны потому, что в своей первобытности не сформировали представлений о добре и зле. Мы же создали полярные понятия, черное и белое, и, конечно же, сразу оказались в правильной группе. – она сверлила его своими глазами, наблюдала за изменившейся реакцией: раньше подобные высказывания воспринимались в штыки, ныне же собеседник с наслаждением слушал, не проявляя никаких активных негативный эмоций.

— Опять ты равняешь всех под одну гребёнку. — сохраняя спокойную манеру речи, улыбнулся Андрей. Неужто он и впрямь наслаждался этим спором, целенаправленно провоцируя Марфу на новые рассуждения? — Тебя послушать, так всё человечество ничтожно и жестоко.

— Человечество отродясь заражено страшным ядом: человечностью. И выражается эта отрава, не как мы все привыкли: в милосердии, сострадании и любви. — Марфа театрально медленно покачала головой, будто в печали опустив глаза в пол. -— Она в нахождении всё новых и новых способов избавиться от других ради какой-то эфемерной цели, вроде власти, богатства или удовольствия, придуманной самими людьми.

— Мир не так жесток, как ты думаешь. Я согласен, людям по природе далеко до святости, но не все их грехи так страшны, как ты говоришь. — высказался Андрей, на что получил фирменную лукавую улыбку.

— Быть добрым и нести в мир нечто хорошее сложнее, чем наоборот. Уже по этой причине любой человек обернётся тварью, когда его прижмут к стенке.

— Не все люди монстры. — согласиться с тем, что каждый сможет сотворить зло ради своего спасения было нельзя. Ведь есть же в истории подвиги, случаи героизма и альтруизма.

— Человек придумал монстров, глядя в зеркало.

Все эти провокационные речи лились, как вода, и Марфа была в своей стихии. Дебаты – ещё один из её талантов. Она расцветала, начиная хищно улыбаться, когда вновь переворачивала привычные моральные устои в голове следователя кверху ногами и обратно. Каждая фраза тщательно обдумана и выстрадана. Все эти мысли не плод больной фантазии, а отродье горького опыта. Андрей признавал это нехотя, преодолевая стыд, но ему нравилось. Наблюдать, провоцировать, вникать, задумываться. Как же Марфа была хороша, когда начинала говорить. Её интонации, формулировки, смыслы, вложенные в сказанное, всё стало подобно наркотику, похлеще сигарет.

— Тогда и критерий греховности, добра и зла, морали и прочего придумали всё те же люди. Зачем бы им это понадобилось?

— Это помогает контролировать менее сообразительных братьев по происхождению. — невозмутимо ответила напарница.

В голове у Марфы всё работало, как старинные механические часы. Сложные системы, комбинации шестерёнок, которые перемелют любую соринку, любую иную точку зрения, не останавливаясь в своём движении. Во всей этой конструкции присутствовал и маятник, раскачивающийся в стороны с возрастающей скоростью.

Поймав себя на мысли, что у него больше нет аргументов в защиту своей позиции, Андрей осознал: его образ мысли похож на лес. Густой и дремучий, словно из детской устрашающей сказки. Вобравший в себя разные виды деревьев, трав и кустарников; петляющие тропы, ведущие невнимательного путника в неизвестном направлении; диких невиданных зверей. Но даже в мрачном лесу всегда найдётся просвет.

Одним глотком осушив стакан с чаем, Марфа плавно поднялась со стула и сообщила, что ей уже пора. Отказалась от просьбы её подвести и гордо удалилась из квартиры, таки оставив беспомощного следователя наедине с его гостями-мыслями.

Глава XIII. Затишье перед бурей.

Ночь всегда выставляли таинственным и опасным временем суток, трудно поспорить, в темноте определённо присутствует некоторый мистицизм. Однако справедливо заметить, что злодейка-ночь скорее покровительствует чужим тайнам, чем прячет свои. Дети боятся наступления этого мрачного времени суток оттого, что им пока неизвестно, что скрывается под завесой темноты. Ночью всё живёт по своим правилам, и лишь с возрастом это начинают понимать и ценить. Ребятишки, совсем недавно трясущиеся от страха при приближении поздних часов, вскоре заимели свои секреты, которые пугавшая их некогда царица мрака отныне будет любезно оберегать. Андрей Черных уверенно держал курс на собрание людей, которые такими дарами ночи с особой охотой пользовались. Имеющие свои собственные секреты, все они были объединены единством одной большой, чудовищно общей тайны. Возможно для кого-то из визитёров Общества именно ощущение принадлежности к чему-то запретному, интимно скрытому от любопытных глаз, было причиной посещения Храма. Кто не любит чувствовать себя особенным?

Плавая в подобных размышлениях, следователь старался побороть его новое пристрастие. Он уговаривал себя, аргументировал, приводя в доводы факт, что курение в салоне автомобиля не лучшая затея. Внутренний монолог метался от тяготящих мыслей о прошлом и разваливающемся настоящем, которые и хотелось подавить вкусом табака, к бессмысленным рассуждениям о мотивациях членов Общества. Но чем он не забивай голову, вредные привычки выигрывали битву со слабой волей. Сдавшись окончательно, Черных как можно быстрее сменил комфортную одежду на осточертевший вычурный наряд и, покончив с игрой в переодевания, всё же закурил.

Двигаясь по направлению к Храму в темноте, нарушаемой светом из окон церкви, Андрей приметил в одном из просвеченных кусочков территории почти плывущий силуэт, слоняющийся за каменным зданием. Четко разглядеть его не получается, цвета улавливались плохо, однако каким-то третьим глазом следователь определил в фантоме Марфу. По мере приближения, Черных всё больше убеждался в своей правоте. Проскочив мимо входа в Храм, он прошёл за него, вслед за удаляющимся силуэтом, в котором теперь отчётливее различалось неизменное сочетание красного с черным. Воспоминания подсказали, что этот путь ведёт прямиком на кладбище. Андрей не стал заморачиваться и натягивать на себя маску, мешающую дышать, а тем более курить.

— И давно ты устраиваешь ночные прогулки по кладбищам? — саркастично спросил следователь, догнав Марфу.

— А давно ты куришь? — ответила вопросом на вопрос Марфа в своей игривой манере.

Черных почувствовал бешенный прилив гнева. Всё это уже было и ни раз. Разные люди в его жизни будто считали своим долгом проявить заботливый интерес к вещам, их совершенно не касающимся. Марфе он такой грешок простить согласен, но только сегодня, и только потому, что она спрашивала скорее в поддержание саркастичного тона беседы. И всё же льющаяся со всех сторон непрошенная забота напоминала о себе, чем вызывала иррациональную злость, заставляя подавлять эмоции вдавливанием ногтей в ладони.

— Душно стало, да и много кого ждать ещё, вот вышла проветриться. — она вернулась к ответу на первоначальный вопрос, заметив разыгравшийся в жестах собеседника протест.

Андрей обратил внимание на некоторую вялость движений Марфы, которой всегда была свойственна резкость и уверенность жестов. Тут же решил, что для подобного самочувствия есть сотни причин, поэтому, не обращая внимания, продолжил диалог:

— Я недавно пообщался с одним человеком, в отношении которого у меня есть некоторые подозрения. — разговора ради решил поделиться новостями Черных. — Это грубая догадка, но если сегодня будет недоставать одного из членов вашего Общества, то придётся признать её правдивость.

Марфа казалась крайне удивленной. Она, как и Андрей, гуляла без маски, поэтому на её лице была заметна лобная морщина от выгнувшейся брови.

— Пожалуй, я никогда не перестану поражаться твоей удачи.

Любой человек разозлился бы, если его заслуги списали бы на простую удачу. Только Андрей не мог поспорить с таким умозаключением. Нечто дьявольское изначально подселилось в ход расследования, отчего призрачная рука судьбы направляла нужных людей на путь следователя. Безусловно, он и сам пытался искать, вынюхивать, рассуждать, но отрицать случай, приводящий его в нужное место в нужное время, было бы попросту неприлично. Для себя следователь решил, что такая удача компенсирует само роковое посещение старушки Авдеевой в тот июньский день.

— Сам иногда не верю таким совпадениям. — признался Черных.

К зданию Храма приближалось два силуэта, идущих в непосредственной близости, позволявшей заключить, что это голубо-розовый дуэт Тишайцевых. Андрей проводил их скучающим взглядом и прежде, чем предложить Марфе проследовать внутрь, остановился у какой-то могилки. Оглядывая окрестности, Черных подумал, что неплохо бы пройтись по этому кладбищу и прочих близлежащих местах при свете дня. В конце концов, за всё время расследования так и не было произведено нормального осмотра территории, который мог бы дать немало ответов. Следователь невольно задержал взгляд на Марфе: её бледное личико сочеталось со всем нарядом не хуже маски, а напряженный излом брови прибавлял театральности выражению. Её «жемчужные» обвесы слегка колыхались на ветру, привлекая внимание наблюдателя и как бы прося прикоснуться, пересчитать. Андрей небрежно затушил маленький окурок о металлический заборчик, не пойми от чего оберегавший чьё-то надгробье, и глубоко вдохнул прохладный воздух. Октябрь выдался влажным, отчего даже при отсутствии осадков рыхлая почва под ногами превращалась в болото. Здесь, в лесной глубинке, дышалось легко и свежо, но вдыхать полной грудью следователь всё равно не мог, держа в голове то, что ему предстоит увидеть через несколько минут.

— Ладно, пойдём в Храм, я продрогла. — будто нехотя предлагает Марфа.

Он молча согласился. Черных непроизвольно подставил спутнице локоть, предлагая поддержку для передвижения по вязкой земле. Странный жест, произошедший вовсе без осознанной команды мозга, был встречен одобрительной улыбкой, которая тут же была скрыта маской, мешавшей опереться на предоставленную руку.

В Храме было тепло и немного душновато. Большинство уже расселось на своих местах. Не хватало только номера 3, приходящего последним, а ещё 9-го, чьё отсутствие Черных приметил не сразу. Уж больно невзрачный. Когда этот самый невзрачный 9 номер зашёл в притвор, а лакей стал закрывать за ним двери, у Андрея перехватило дыхание. Неужели и в правду Павел Ольхов, ныне задержанный, оказался третьим номером, не проявляющим должного уважения к пунктуальности? Но как Воронцов узнал, что сегодня одного из членов клуба дожидаться не надо? Что у них за система оповещения такая?

— Представляю вашему вниманию работу Творца «Затишье после бури».

Сегодня за красными шторками алтаря скрывалось куда как невинное зрелище. На длинном диване-кушетке, обитом нежно-розовой тканью, с изящным резным изголовьем, разлегся юноша, худосочный и мертвенно бледный, даже зеленоватый, что логично. Одну руку парень закинул поперек головы, вновь не позволяя следователю тщательно разглядеть лицо жертвы, а второй нервно сжимал мягкую основу багряного дивана: для демонстрации эффекта Творцом были проделаны дыры как раз под пальцы «творения». Инсталляция распространилась за пределы тела: вокруг кушетки валялись клочки бумаги, разбитые стекла, осколки посуды, древесные щепки мебели. Всё в «работе» свидетельствовало о недавно прошедшей буре, причиной которой, видимо, явился юноша, чья одежда также была изодрана в клочья: нежно голубая рубашка болталась на теле, лишённая пуговиц, а от штанов осталось одно название. Было в позе парня нечто вожделенно прекрасное, отсылающее к позам с нежных каменных статуй или с живописных полотен, изображающих полуобнажённых элегантных дам. Но в представленной композиции не читалось нежности, напротив, юноша, растративший все силы в гневной борьбе с условным интерьером, лежал пусть и ленно-обессилено, а всё же неизменно напряженно и даже воинственно, будто готовый в любой миг вскочить и продолжить бой.

Никаких кровоподтёков, никаких обрезанных ступней или зашитых ртов. Только костлявое тело и продуманные декорации к нему. К Андрею вновь вернулось чувство, что его обманывают, последний раз посещавшее его еще на первом собрании. Невозможно, чтобы столь приятная глазу картинка была поставлена с использованием неживого тела. Трупа. Кадавра. Усопшего. Как не назови, а мертвым быть не перестанет. Но в этой нечитаемости явных признаков наступившей смерти и крылся настоящий ужас. Когда всё внутри просит верить, что это манекен, восковая фигура, актёр в конце концов, но беспощадное проклятье знания напоминает: разлагающаяся плоть, тело, труп, кадавр, усопший. Так нельзя.

— Надеюсь, теперь вы удовлетворены эстетической составляющей композиции. — язвительно заметил Штифтов, пренебрежительно смахивая невидимую пылинку с золотой накладки на плече. Демонстрация пассивной агрессии на лицо.

—Более чем. — не то не уловив насмешки, не то провокации ради её проигнорировав, кивнул Тишайцев. — Лучше бы, конечно, на место этого юнца поместить молодую девушку. Полагаю, вид вымотанной от собственного остервенения дамы никого не оставил бы равнодушным.

— Не согласен. — твердо заявил мужчина с маской чумного доктора. — Именно парень, достаточно незрелый, идеально вписывается в подобную постановку. Только от него здесь чувствуется это последствие гнева. От девушки веяло бы скорее результатом пошлой обиды.

— И вы смели обвинять меня в посредственности! — воскликнул телеведущий. — Не вы ли все дружно мне доказывали, что дамы тоже могут быть «агрессорами» и «ведущими»? Или вы уже запамятовали наш диалог о «Браке»?

— Какое это имеет отношение к данной работе? — включился в диалог Пригорский, уставший от постоянных препирательств соседей. — Вы, на мой взгляд, слишком любите поспорить.

— Или просто не умеете принимать поражение в конфликте, отчего начинаете высасывать аргументы из пальцев других диалогов. — дополнил нечастый собеседник: «наблюдатель» в кислотном зелено-розовом наряде.

— Вновь вынужден вторгнуться и попросить вас, не переходить на личности. — встрял лакей, выглядевший утомленным. Он определенно не привык к такому частому возникновению разногласий в коллективе.

— Хорошо, отойдём от ваших личных характеристик. — с виду нехотя согласился Юрий Штифтов, решивший сегодня всем демонстрировать свою надменность. — Ваша претензия к нам не до конца ясна. В обсуждении «Брака» вы ведь сами настаивали, что женщина полностью под контролем мужчины, согласно вашему мнению устроить бедлам ей бы просто не позволили.

— Думаете, она бы спросила разрешения? — не придумав лучшего ответа, пробурчал Тишайцев, которого в очередной раз не поняли.

Теперь в игру вступил номер 7, мозолящий глаз своим эксцентричным и несуразным, в прочем, как и у всех здесь, костюмом. До сих пор он, видимо, не мог определиться, на чью сторону выгоднее встать, но, поняв, кто побеждает в споре и за какой позицией большинство, сказал: