ЧУЖОЙ ВЕК

Он знал всё.

Он поднял голову и посмотрел в сторону замка. Сквозь деревья виднелись далёкие огни — факелы на стенах, свет в окнах. Там, за этими стенами, был человек, который отнял у него всё. Власть. Место. Жизнь.

Жоффруа зажал челюсти.

— Я вернусь, — прошептал он в темноту. — Я вернусь, и ты пожалеешь, что родился на свет.

Он подбросил в костёр ветку. Огонь вспыхнул ярче, осветив его лицо — злое, измождённое, решительное.

Он встал. Он посмотрел на замок в последний раз. Потом повернулся и пошёл в лес — не к французам, не к людям, не к спасению. Он пошёл в глубь чащи, туда, где стояла старая охотничья хижина.

Он шёл через лес долго. Ноги вязли в мокрой листве, ветки хлестали по лицу. Он не замечал. Он шёл вперёд — туда, где, он знал, стояла старая охотничья хижина.

Она была заброшена много лет назад. Когда-то в ней жил старый охотник по имени Элиг — угрюмый, молчаливый человек, который умер зимой от лихорадки. После него никто не приходил. Хижина стояла в глухой чаще, в двух лье от замка, в стороне от дорог и троп. Её не было ни на одной карте. О ней знали только он и Элиг. Элиг умер. Остался он.

Хижина выглядела так, как он помнил. Стены из грубых брёвен, крыша из дёрна, дверь — тяжёлая, дубовая, с железной скобой. Она не заперта. Замков не было. Просто деревянный засов.

Он толкнул дверь. Внутри пахло сыростью, старой золой и мышами. Очаг — сложенный из камней — был цел. Полки — тоже. На полке лежали старые инструменты: нож, топор, кремень, кресало. Он взял кремень. Он был сухим.

Он развёл огонь. Огонь занялся быстро — сухая хвоя, ветки, кора. Он сел у очага. Смотрел на пламя. Думал.

Он знал, что делать.

Он не пойдёт ни к кому. Он будет один. Он будет ждать. Он будет готовиться.

Он знал, что делать.

Он встал. Подошёл к стене. На стене висела старая карта — нарисованная углём на куске кожи. Элиг рисовал её для себя. На карте был замок Монфор — стены, башни, ворота, колодцы, подвалы. Жоффруа смотрел на неё. Долго.

Потом взял уголёк из очага. И начал чертить.

Он чертил ходы. Коридоры. Лестницы. Посты стражи. Он знал их наизусть. Он рисовал по памяти. Он рисовал свой путь. Путь к чужой комнате. Путь к мести.

Он чертил долго. До глубокой ночи. Огонь в очаге потрескивал. Мыши шуршали в углах. Он не замечал.

Когда он закончил, карта была испещрена линиями и пометками. Он смотрел на неё. Он видел свой путь. Он видел, как войдёт. Как пройдёт. Как убьёт.

Он знал всё.

Он отложил уголёк. Сел у огня. Смотрел на пламя.

Он улыбнулся. Впервые за много дней. Улыбка была страшной.

Он лёг на старую солому. Закрыл глаза. Он не спал. Он ждал.

Он ждал момента.

Глава 7

«Багровый туман и железныежернова»

ЧАСТЬ 1: «ОГНЕННАЯ СОЛЬ»

Прежде чем отправиться к Тьерри, Алекс заглянул в лазарет и проверил работу своих учеников. Здесь теперь царил строгий порядок: дети были под постоянным присмотром Элиз и усердно выполняли её поручения. Маленькая Аэлис раскладывала по плетёным лоткам подвяленный сфагновый мох и пучки чабреца, смышлёно переворачивая стебли, чтобы они не подопрели, а Колен следил за чистотой склянок и натиранием золой деревянных лотков. Рядом с Элиз ловко связывал пучки сушёного шалфея и рыжий Жано.

Тьерри поначалу нещадно ворчал на Алекса за то, что тот отбирает у него одного из толковых подмастерьев. Но когда Алекс спокойно ответил кузнецу: «Если завтра замок возьмут в осаду, рыжий Жано с этими знаниями может спасти жизнь кому-то из твоих сыновей», Тьерри лишь молча и одобрительно кивнул. Понимая суровую правду этих слов, он больше не возражал.

Убедившись, что в лазарете всё работает как часы, Алекс мысленно отметил, что из ребят выйдет отличная команда, и шагнул в прохладу замкового двора.

Кузница встретила Алекса привычным, тяжелым гулом — низким, нутряным ропотом, словно где-то в недрах гранитного утеса билось огромное каменное сердце. В душном полумраке, рассекаемом лишь алыми языками пламени, Тьерри казался бронзовым изваянием. Кузнец мерно качал рукоять мехов; с каждым вздохом кожаного мешка уголь в горне вспыхивал слепящим белым жаром, выплескивая на бревенчатый потолок снопы снопящихся искр. Пот катился по лбу Тьерри, смывал копоть и застывал на челюсти черными, блестящими разводами. Тяжелый ручной молот покоился на наковальне — мастер давал отдыхать гудящей правой руке, сурово и не мигая глядя на пляску огня.

Алекс переступил порог и замер, выжидая, пока глаза привыкнут к полутьме, а легкие — к сухому, разъедающему горло жару. За прошедшие недели он изучил это место до последнего гвоздя: помнил каждый скол на наковальне, каждую трещину в древней каменной кладке стены, порядок расставленных по ранжиру клещей и клепальников. Помнил он и мешочек, сваленный в дальнем углу, за верстаком, который прежде не вызывали у него ровным счетом никакого интереса. Алекс осмотрел кузню и его взгляд зацепился на желтом камне который лежал возле горна.

Сегодня он смотрел на него совсем иначе. В его взгляде больше не было рассеянности чужака — только холодный, расчетливый прицел инженера, знающего истинную ценность вещей.

— Тьерри, — призвал он, перекрывая гудение пламени.

Кузнец медленно повернулся. Глаза у него были красные, воспаленные от вечного дыма, но взгляд сохранял трезвость и цепкость.

— Чего тебе, Жан? — откликнулся он, вытирая волосатые предплечья засаленным кожаным фартуком.

Алекс прошел в глубину мастерской, взял желтый камень в руки

— Откуда он у тебя здесь?

Тьерри подошел ближе, тяжело ступая подкованными сапогами по утоптанной гари, и равнодушно посмотрел на камень.

— Сера, — пробурчал кузнец. — Купцы из Италии завезли еще прошлым летом. Через Нант, с морским караваном. Для пайки куполов брали да для очистки железа перед закалкой. Бывает, конюхи берут — мазь варганят, если у лошадей чесотка.

Алекс поднес у носу камень и понюхал, ни с чем не сравнимый запах мгновенно шибанул в нос — тухлые яйца, но с резкой, острой химической нотой, от которой сразу засаднило в глотке. Алекс запустил голые пальцы в мешок, набрал горсть и медленно растёр её между подушечками. Крупинки были сухими, жесткими, практически не маслянистыми.

Чистая. Почти без глинистых примесей. Вулканическая или самородная, — мелькнуло в голове.

Перед глазами Алекса на мгновение всплыли стерильные аудитории Сорбонны, исчерченные формулами доски, тяжелые тома химических справочников, лаборатории и таблицы реакций. И трехкомпонентная система, изменившая ход человеческой цивилизации.

— Сколько у тебя её? — спросил Алекс, подняв голову.

— Мешочек полная мера. Килограмм пять, шесть наберется, если перевести на ваши аптекарские весы. А тебе-то зачем? Опять мази для раненых мудрить будешь?

Алекс поднялся, взял мешочек и развязал бичевку, после запустил голые пальцы в мешок, набрал горсть и медленно растёр её между подушечками. Крупинки были сухими, жесткими, практически не маслянистыми. Он вытащил руку из мешочка, стряхивая желтую пыль с пальцев.

— Тьерри, ты знаешь, что на самом деле можно сделать из этой жёлтой грязи?

— Я ж тебе сказал: паять, язвы скоту прижигать. Ну, паршивцев на конюшне окуривать, чтоб вши не плодились.

— Огонь, Тьерри. Огонь, который способна породить эта соль, убивает на расстоянии двухсот шагов. Он пробивает доспех, разносит дубовые ворота и рушит каменные башни быстрее, чем сотня требушетов.

Кузнец замер. Рука его, тянувшаяся к клещам, застыла в воздухе. Он медленно перевел взгляд с желтого порошка на Алекса, напряженно всматриваясь в его лицо, пытаясь разглядеть признаки безумия или глупой шутки.

— Ты чего несешь, Жан? Какой огонь?

— Адский огонь, — произнес Алекс, делая упор на каждом слове. — Сера. Древесный уголь. И Огненная соль. Если смешать их в строгой, предельно точной пропорции и измельчить в пыль — получится смесь, способная сгорать за доли секунды. В замкнутом объеме она создает такое давление, против которого не выстоит ни одна броня в мире.

В кузнице повисла тяжелая, плотная тишина. Слышно было лишь, как потрескивают остывающие угли в горне.

— Уголь у нас есть — полные короба липового и березового, — проговорил Тьерри пониженным, почти шепотом тоном, словно боялся, что стены мастерской услышат их разговор. — Сера вон лежит. А огненная соль... откуда ей взяться? Это ж аптекарское снадобье, его из Леванта везут за бешеные талеры.

— Мы сделаем её сами, — твердо произнес Алекс. — Из навоза. Из старой гнили. Из земли, которая лежит под скотными дворами.

Кузнец отшатнулся, ошарашенно глядя на Алекса.

— Из навоза? Ты из собачьего и лошадиного дерьма хочешь добыть огонь, который рушит башни? Ты в своем уме, Жан?

— В абсолютно полном, — Алекс вытер руки о чистую тряпку. — В мире ничто не исчезает бесследно, Тьерри. Гниль из навоза делает кислую соль. Пойдем со мной. Я покажу тебе, где лежит наша будущая победа.

За дальними замковыми конюшнями аммиачный амбре стоял такой, что у неподготовленного человека мгновенно перехватывало дыхание, а из глаз обильно текли слезы. Навозная куча возвышалась над скотным двором огромным, дымящимся на осеннем ветру холмом — метрам к четырем в высоту и шагов пятнадцать в обхвате. Прелая солома, конский и коровий навоз, птичий помет, слежавшийся бытовой мусор — всё это прело, перегнивало и спекалось здесь десятилетиями. В глубине этого холма шли непрерывные, скрытые от глаз химические процессы.

Алекс подошел к подножию кучи и подхватил тяжелую железную лопату, прислоненную к гнилому забору. Тьерри держался в пяти шагах позади, скрестив огромные руки на груди и недоверчиво хмуря мохнатые брови.

— И что ты рассчитываешь выкопать в этой смрадной яме? — спросил кузнец, морщась от резкого запаха.

— Кристаллы. Кислую соль, — отозвался Алекс, втыкая штык лопаты в слежавшийся пласт. — Верхний слой нам не нужен. Это свежий навоз, в нем слишком много органики и нет нужных солей.

Он с силой отбрасывал слой за слоем. Сначала прошёл тёмный, влажный верхний пласт, от которого шел густой пар. Затем показался средний — серый, рассыпчатый, пахнущий уже не столько свежими экскрементами, сколько едким, чистым аммиаком, от которого щипало в носу. Алекс въедался всё глубже, пока лопата не звякнула о сухую, почти черную землю у самого основания древней каменной стены.

Здесь грунт был плотным, слежавшимся, похожим на сухой торф. Алекс бросил лопату, опустился на колени прямо в сухую труху и набрал пригоршню этой черной земли.

Он поднес ее ближе к глазам. В свете скупого осеннего солнца на темных крупинках отчетливо виден был белый, пылевидный налет — словно землю припорошило тончайшим инеем.

Алекс растирал землю пальцами, а затем, не обращая внимания на отвращение, перекосившее лицо Тьерри, смело лизнул подушечку указательного пальца.

На языке отозвался резкий, холодящий, горьковато-соленый вкус. Никаких сомнений — нитрат калия с примесью нитрата кальция и натрия.

— Вот она, — Алекс поднял испачканную руку. — Видишь эти белые иглы?

Тьерри нехотя сделал шаг вперед, наклонился, разглядывая налет. Потом осторожно повторил жест Алекса: взял щепотку земли, понюхал и едва коснулся языком. Лицо кузнеца мгновенно скривилось.

— Тьфу! Соль... Горькая, как желчь, и холодит, будто лед.

— Это и есть огненная соль, Тьерри. Она вызревала здесь годами. Теперь задача в том, чтобы вымыть её из этой земли, отделить от грязи, профильтровать через древесную золу и кристаллизовать.

— И сколько такой земли нужно, чтобы получить хоть один мешок твоей соли? — кузнец оглядел гигантскую кучу уже с некоторым подобием уважения.

— Сотни телег, — честно ответил Алекс. — Нам придется перекопать всю эту яму, прогнать тонны земли через чаны. Но здесь её хватит на много адского пламени. А если построим правильную селитряницу — у нас будет постоянный источник кислой соли.

— Что для этого требуется?

— Разрешение барона. Четверо рабочих из челяди четверо подсобников, которые не боятся грязной работы. Десяток пустых винных бочек, два больших медных котла для выварки и место на берегу реки.

— Почему именно у реки? — уточнял кузнец, явно захваченный логикой процесса.

— Для кристаллизации нужен резкий холод. Мы будем погружать бочки с концентрированным раствором прямо в проточную речную воду. Когда температура упадет, огненная соль выпадет на дно белым снегом.

Тьерри долго смотрел на черную землю в своей ладони, затем перевел взгляд на Алекса. В его глазах больше не было насмешки — лишь глубокое, суровое изумление перед знанием, превращающим отбросы в смертоносное оружие.

— Смерть из нечистот... — тихо пробормотал кузнец. — Если ты действительно сделаешь это, Жан, святые отцы проклянут тебя за колдовство, а барон возведет в дворяне. Пошли к сеньору.

В кабинете барона Эрвана де Монфора царил полумрак. Единственное высокое окно выходило на юг, откуда дул сырой, предвещающий затяжные дожди ветер. Хозяин замка сидел за массивным дубовым столом, заваленным пергаментными свитками, донесениями разведчиков и картами Бретани. За последние недели барон заметно постарел: под глазами легли темные тени, а в жестком взгляде читалось постоянное, выматывающее напряжение. Войска Карла де Блуа сжимали кольцо вокруг замка, и вопрос полного окружения был лишь делом пары недель.

Алекс вошел, четко чеканя шаг, и склонил голову в кратком, но уважительном поклоне.

— Мой сеньор. Мне требуется ваше распоряжение и выделение людей.

Барон медленно отложил гусиное перо, размял затекшие пальцы и поднял тяжелый взгляд на инженера.

— Говори, Жан. Только короче. Нам докладывают, что авангард французских наемников уже миновал Понтиви. У меня нет времени на пустяки.

— Я начинаю постройку селитряного промысла на берегу Блаве, прямо под защитой нижнего палисада. Мне нужны восемь рабочих, две телеги и право беспрепятственно забирать землю со скотных дворов замка и окрестных ферм.

Барон нахмурился, вглядываясь в лицо Алекса с откровенным недоумением.

— Селитряница? Земля со скотного двора? Ты решил заняться земледелием в преддверии осады?

— Я собираюсь добывать селитру или кислую соль, мой сеньор, — спокойным, ровным голосом ответил Алекс. — Это соль, необходимая для создания адского огня — зажигательных и взрывных смесей. Кроме того, получаемый в процессе раствор — отличный консервант. Если обработать им погреба и стены складов, зерно не сгниет от сырости, а солонина пролежит вдвое дольше.

Барон встал из-за стола и подошел к узкому окну. За стеклом тускло блестели мокрые крыши посада, а вдалеке, за рекой, темнели непроходимые бретонские леса.

— Ты говоришь странные вещи, Жан, — произнес барон, не поворачиваясь. — Кузнецы и аптекари вываривают снадобья в тишине своих лавок. Ты же просишь выделить людей, телеги и устроить производство прямо у реки, под носом у моих дозорных. Зачем такая спешка?

— Потому что без адского огня и метательных зарядов мы выдержим штурм, но проиграем длительную осаду, — жестко парировал Алекс. — Французы привезут тяжелые требушеты и метательные машины. Мы должны отвечать им не только болтами и кипящим маслом, но и огнем, который пробивает щиты и рушит деревянные осадные башни.

Барон резко повернулся. В его глазах вспыхнул суровый, расчетливый огонь опытного воина.

— Ты гарантируешь результат? Или я потрачу людей и время на то, чтобы твои рабочие перекладывали навоз с места на место?

— Процесс начнется через три дня. Первую партию очищенной соли я предоставлю через две недели, может и раньше. Для барона это не стоит почти ничего — лишь восемь пары рук из числа тех, кто сейчас без дела сидит в нижнем дворе, да старые бочки.

Эрван де Монфор молчал несколько секунд, взвешивая риски. Затем решительно кивнул:

— Хорошо. Я дам тебе людей и подводы. Де Карне выделит четырех кнехтов из числа раненых, кто уже может работать ногами, но не способен держать щит и четырех слуг. Назначишь им старшим плотника Бернара. Но запомни, Жан: если через две недели ты не покажешь мне то, о чем говоришь... я заставлю тебя лично съесть всю эту выкопанную землю.

— Договорились, мой сеньор, — отчеканил Алекс. — Вы не пожалеете.

Берег реки Блаве встретил строителей пронизывающим, холодным ветром. Вода в реке была темной, почти черной от опавшей листвы и частых дождей. Для постройки селитряницы Алекс выбрал полуразрушенный каменный сарай. Стены из дикого камня были еще прочны, но крыша частично провалилась.

— Здесь обустроим промысел, — Алекс развернул перед Бернаром и каменщиком Матьё чертеж, начертанный на куске вощенной доски. — Помещение нужно перекрыть заново, укрепить стены глиной и известью, а внутри смонтировать трехъярусную каскадную систему.

Бернар, почесывая бороду, пригляделся к рисунку.

— Ярусы? Зачем такие сложности, Жан? Не проще ли поставить бочки в ряд на землю?

— Нет, не проще, — Алекс взял углистую щепку и стал с нажимом чертить по вощенной доске. — Раствор должен самотеком ходить с яруса на ярус. Если поставим всё на землю — замучимся ведрами вручную таскать. Смотри: на самом верху, под самой крышей, монтируем мощный помост. На нем встанут первые три большие бочки с кранами внизу. В них до половины засыпаем ту жирную, слежавшуюся землю, что годами прела под навозным буртом, и доверху заливаем кипятком из котла. На старое ведро земли — ведро кипятка. Веслами вымешиваем до жидкой каши и оставляем остывать и завариваться на два часа, периодически помешивая.

— Два часа? Долго-то как… — вступил в разговор Матьё, почесывая затылок. — А ниже что?

— А ниже, на среднем ярусе, ставим бочки, плотно набитые больше чем на половину древесной золой. Через два часа открываем краны верхних бочек, и отстоявшийся раствор по желобам стекает во второй ярус. Проходя сквозь золу, он не просто фильтруется от грязи. А вступая в реакцию с солями из земли, он превращает их в правильную, чистую кислую соль, а вся грязь остается прямо в золе.

Бернар уважительно хмыкнул, всматриваясь в чертеж:

— Хитрый круг… А на самом низу что?

— На третьем ярусе — тонкие тканевые фильтры и приемные чаны, — Алекс постучал щепкой по нижней части схемы. — Из них прозрачную воду сливаем в медные котлы на печах и снова доводим до кипения. И этим же горячим раствором заново заливаем следующую партию свежей земли под крышей!

— Зачем заново-то? — удивился Матьё. — Качать одну и ту же воду по кругу?

— Именно! Это наш маточный концентрат. За пятнадцать таких оборотов через новую землю вода станет густой и буквально захлебнется солью. И вот тогда, на шестнадцатом цикле, мы сливаем этот кипящий концентрат в бочки что в реке и погружаем их прямо в холодную речную воду но не полностью, а так чтобы вода не заливалась через края бочек и накрываем сверху крышками от дождя. От резкого холода огненная соль не сможет удержаться в воде и осядет на стенках тяжелыми белыми хлопьями. А остывший рабочий раствор мы вычерпываем, опять греем в котле — и снова на верхний ярус, в новую землю и снова десять раз гоняем по кругу а потом снова остужаем. Круг замкнется. Дрова, конечно, придется жечь беспрестанно, зато через день из реки будем вынимать по тридцать-сорок килограммов чистой огненной соли!

Работа закипела. Матьё с подмастерьями принялся латать каменные стены, затирая щели густым раствором извести с добавлением конского волоса для прочности. Бернар со своими плотниками рубил на лесопилке мощные дубовые брусья, собирая каркас трехъярусного стеллажа.

Алекс находился на стройке с утра до вечера. Он лично проверял каждый угол, каждый желоб, проверяя герметичность деревянных стыков, промазывая их горячей смолой с воском. Угол наклона желобов должен был составлять ровно пять градусов, чтобы жидкость текла медленно, успевая полностью прореагировать с золой, но не задерживалась и не закисала.

На третий день постройка была завершена. Селитряница выглядела грубо, по-селянски сурово, но внутри всё подчинялось строгой технологической логике. В углу стояли две массивные печи из дикого камня, на которых покоились пузатые медные котлы, снятые со старой замковой кухни. От печей к крыше уходили глиняные трубы.

— Готово, Жан, — Бернар смахнул пот со лба, опираясь на топор. — Сработано на совесть. Не шелохнется, хоть сам дьявол на нее сядет.

— Отлично, — Алекс вытер измазанные смолой руки. — Завтра заводим первую партию. Приготовьте дрова и подвозите землю.

Первые две телеги, доверху груженные черной, прелой землей из-под навозной кучи, прибыли на рассвете. Восемь выделенных рабочих — молчаливые, сутулые кнехты с печальными глазами — сгружали мешки у подножия деревянной лестницы, ведущей на верхний ярус.

Алекс лично поднялся наверх и проверил подготовку. В бочки 2 уже установили фальшдно — деревянные решетки, устланные слоем сухой соломы и грубого льняного полотна, исполнявшего роль фильтра.

— Засыпайте земляную смесь! — скомандовал Алекс. — Наполнять чуть больше половины бочки, слегка утрамбовывать, но не прессовать в камень!

Рабочие принимались за дело. Вскоре верхние бочки были заполнены почвой. Тем временем внизу, в медных котлах, закипала вода, взятая прямо из Блаве. От котлов шел густой, влажный пар, заполнявший все помещение теплым, речным гулом.

Кнехты с ведрами поднимались аккуратно наверх и понемногу стали заливать кипяток в бочки с землей. Горячая вода мгновенно отозвалась шипением; из емкостей поднялся тяжелый, аммиачный дух, от которого рабочие начали кашлять и вытирать слезящиеся глаза.

— Терпите, парни, — ободряюще проговорил Алекс. — Это выходит гниль. Главное — держите уровень воды. Она должна медленно просачиваться сквозь весь пласт.

Процесс выщелачивания начался. Горячая вода растворяла кристаллы нитратов, проходя сквозь толщу земли, и скапливалась внизу бочки. Когда бочки были полные воды кнехты начали методично медленно перемешивать состав. Оставляя на время потом снова, смесь получилась как полужидкая каша. Через два часа Алекс открыл нижние деревянные втулки.

По деревянным желобам потекла темная, буро-коричневая, мутная жидкость. Она устремилась на средний ярус — в емкости, на середину забитые просеянной березовой золой.

— Смотрите внимательно, — позвал Алекс Тьерри, который зашел проведать ход работ. — Сейчас происходит главное, муть и грязь остается в золе, а дальше пойдет уже чистый маточный концентрат.

Когда жидкость миновала зольные фильтры и устремилась по нижним желобам в приемные чаны, она заметно изменилась: стала прозрачнее, приобретя янтарно-желтый, коньячный оттенок.

— Теперь — следующий круг! — приказал Алекс.

Янтарный раствор зачерпнули ведрами и перелили в котлы над разведенным огнем. В течение получаса рабочие довели раствор до кипения и процедуру снова повторили в уже заранее приготовленные в бочках верхнего яруса новой порцией земли.

На следующие сутки ночь опустилась на долину Блаве холодным, сырым туманом. Речная вода была ледяной — температура упала почти до трех градусов выше нуля. Три бочки, наполненных на половину концентрированным густым раствором, стояли на специальных подмостках, погруженных в проточную речную воду почти по самые борта.

Алекс не спал всю ночь. Он каждые полчаса выходил из селитряницы на берег, с замиранием сердца вглядываясь в темную маслянистую гладь жидкости внутри бочек подсвечивая факелом.

К четырем часам утра на стенах и дне емкостей началось чудо.

При резком охлаждении растворимость нитрата калия падает в разы. На глазах Алекса на погруженных в жидкость стенках начали вырастать мелкие, иглообразные, прозрачно-белые кристаллы. Они сцеплялись друг с другом, образуя пушистые, похожие на иней друзы.

На рассвете, когда над рекой поднялось холодное розовое солнце, кнехты вместе с Тьерри слили маточный раствор обратно в котлы и вытащили корыта на берег.

Дно и стенки емкостей были полностью покрыты толстым, почти трехсантиметровым слоем слепяще-белых, чистых кристаллов.

— Пресвятая Дева... — шепотом выдохнул Тьерри, заглядывая внутрь. — Как иней в лютый мороз... Из грязи и нечистот — чистый снег!