ЧУЖОЙ ВЕК

— Ты правда делаешь лекарство из огня?

— Да.

— Покажи.

— Приходи в лазарет. Покажу.

— Я приду.

Он пришёл. Он смотрел. Он учился. Он стал помощником Алекса.

Алекс вышел из кузницы. Жара ударила в спину, как печное тепло. Он вдохнул свежий воздух и почувствовал, как пот на лице остывает. Он сделал ещё один шаг. Теперь у него будет спирт. Теперь у него будут инструменты.

Он пошёл обратно в лазарет.

Спустя пять дней мастер Тьерри доставил в лазарет первый медный аламбик.

Алекс сам принял его у дверей — тяжёлый, покрытый окалиной, ещё тёплый от горна. Труба-змеевик была изогнута аккуратно, виток за витком. Котёл блестел начищенной медью.

— Работа хорошая, — сказал Алекс, ощупывая швы.

— Я плохо не делаю, — буркнул Тьерри. — Но если это не сработает — я заберу медь обратно.

— Сработает, — ответил Алекс.

Он лично провёл первую перегонку забродившего винного осадка, доставленного из замковых погребов. В подземной печи лазарета защёлкали дрова, закипел медный котёл, и по трубе-змеевику, охлаждаемой проточной водой из деревянного ведра, капля за каплей потекла прозрачная, как слеза, жидкость.

В воздухе лазарета разнёсся резкий, чистый, забытый запах высокого градуса.

Элиза смотрела. Бернарден смотрел. Жан смотрел.

Алекс говорил:

— Это — огонь. Это — вода. Это — пар. Пар — это дух. Он проходит через холод — и становится водой. Но не простой. Огненной.

Бернарден:

— Это колдовство.

Алекс:

— Это наука.

Бернарден:

— Это грех.

Алекс:

— Это спасение.

Он собрал первачок в глиняный штоф, заткнул восковой пробкой и выдохнул. Теперь у него был спирт семидесятиградусной концентрации — главное оружие против сепсиса и инфекций.

Он поднял штоф к свету. Жидкость была прозрачной, как вода, но пахла так, что перехватывало дыхание.

— Это оно, — прошептал он. — Теперь у нас есть шанс.

Элиза смотрела на него. В её глазах — не страх. Восхищение.

Тьерри пришёл на следующий день.

Он вошёл в лазарет, огляделся — и поморщился. Запах спирта, трав, кипячёной воды ударил ему в нос. Он привык к запаху угля и окалины. Этот запах был другим. Чистым. И от этого — чужим.

Алекс стоял у стола, переливая спирт в глиняные штофы.

— Мастер Тьерри. Ты пришёл.

— Пришёл, — буркнул кузнец. — Посмотреть на твою дьявольскую воду.

Алекс протянул ему штоф.

— Попробуй.

Тьерри взял штоф. Понюхал. Поморщился. Потом сделал маленький глоток.

Он поперхнулся. Закашлялся. Вытер слёзы.

— Дьявольская вода, — прохрипел он. — Жжёт, как грех.

— Жжёт, — согласился Алекс. — Но она убивает гниль.

Тьерри посмотрел на штоф. Потом на раненых. Потом на Алекса.

— Мои сыновья, — сказал он тихо. — Они пойдут в поход. С де Карне. Если они получат рану — ты их вылечишь?

— Вылечу.

Тьерри долго молчал. Потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, я буду ковать. Всё, что скажешь.

Он поставил штоф на стол. Повернулся. Пошёл к двери.

На пороге он остановился. Обернулся.

— Жан.

— Да?

— Это дьявольская вода, — сказал Тьерри. — Но она работает.

Он вышел.

Алекс смотрел ему вслед. Он знал: этот человек не стал другом. Но он стал союзником. А это — больше, чем он ожидал.

В этот момент дверь лазарета громко распахнулась.

На пороге стоял мессир Гийом де Карне. На его руке висела грязная, пропитавшаяся бурыми пятнами тряпка, а лицо рыцаря было бледным и покрытым холодным потом.

— Жан! — прорычал де Карне, едва держась на ногах. — Твой чёртов коваль Тьерри сказал, что ты делаешь снадобья от ран! Смотри!

Рыцарь сорвал тряпку. На его предплечье красовалась глубокая, рваная рана от арбалетного болта, полученная ещё в стычке у брода. Запёкшаяся кровь смешалась с гноем, края раны потемнели, воспалились и раздулись, источая тяжёлый, сладковатый запах начинающегося гангренозного процесса.

Алекс подбежал к нему, помог сесть на выскобленный дубовый стол.

— Сухожилие целое, — быстро оценил он. — Но рана занесена гнилью, мессир. Ещё два дня — и вам пришлось бы отрубать руку по локоть.

— Отрубать?! — де Карне заскрипел зубами. — Делай что угодно, чужак, но спаси руку! Барон велел мне вести передовой отряд на следующей неделе!

Алекс выпрямился, оглядел столик с подготовленным инструментом. На мгновение он замер.

В XXI веке он никогда не делал операций. Только читал о них. Видел на видео. Изучал по учебникам. Но никогда не держал скальпель над живым человеком. Если он ошибётся — де Карне умрёт. Или потеряет руку. Или... он не знал, что будет.

Он сжал скальпель. Рука дрожала. Он посмотрел на де Карне — на его бледное лицо, на его глаза, в которых был страх, скрытый за бравадой.

«Ты должен. Или он умрёт».

Он выдохнул и начал резать.

— Будет больно, мессир Гийом. Очень больно. Но вы останетесь с рукой.

Алекс действовал быстрыми, выверенными движениями. Для него исчезли средневековый замок, грозный статус капитана гарнизона и стоны за стеной — осталась лишь конкретная задача: остановить инфекцию и спасти конечность от ампутации.

— Парни! — Алекс окликнул двух молодых оруженосцев, замерших у дверей лазарета с бледными лицами. — Держите его за плечи и здоровую руку. Намертво. Ни при каких обстоятельствах не давайте ему дёргаться.

Де Карне, несмотря на жгучую боль и лихорадочный огонь в глазах, свирепо оскалился:

— Не надо меня держать... Я не девка из посада, чтобы орать от царапины!

— Это не царапина, мессир, — отрезал Алекс. — И вам лучше сжать зубами вот это.

Он вложил в рот рыцарю кусок плотной, проваренной в кипятке дублёной кожи. Затем подошёл к очагу, где в узкой медной ванночке кипели свежескованные хирургические инструменты Тьерри. Алекс достал инструменты щипцами, отложил их на стерильный, обработанный спиртом дубовый лоток и взял кувшин с первачом.

— Сначала промывка, — произнёс Алекс.

Он без колебаний вылил добрую треть глиняного штофа с семидесятиградусным дистиллятом прямо в открытую, гноящуюся рану де Карне.

Высокоградусный спирт мгновенно вступил в реакцию с повреждёнными тканями. Рану будто обожгло жидким огнём.

Де Карне выгнулся дугой. Его тело пробила крупная дрожь, сухожилия на шее вздулись, как вожжи, а из груди вырвался глухой, страшный рык, заглушённый кожаным валиком между зубами. Оруженосцы навалились на него всем весом, с трудом удерживая массивную тушу рыцаря на столе. По лбу де Карне градом потёк крупный пот.

— Держите! — повторил Алекс, бережно взяв скальпель.

Снайперски точными движениями он иссек омертвевшие, почерневшие края кожи и мышц, очищая раневой канал до живой, алой, кровоточащей ткани. Гной вымывался струёй кипячёной воды с добавлением соли и ромашкового настоя. Когда дно раны очистилось, Алекс зондом проверил глубину: сукровичное ложе было чистым, а сухожилие — целым.

— Теперь заживляющий барьер, — пробормотал Алекс.

Он щедро засыпал очищенную рану порошком из сухой прожаренной коры ивы и мелкой древесной золы, а сверху наложил густой слой приготовленной утром мази из сосновой живицы, воска и прополиса.

В качестве перевязочного материала Алекс использовал не грязную ветошь, а глубоко просушенный сфагновый мох, запеленгованный в стерильный полотняный бинт. Мох мгновенно впитал остатки влаги, не прилипая к ране. Повторил все так же как обрабатывал рану Бриагу.

Когда последняя повязка была завязана аккуратным узлом, Алекс вытер окровавленные руки чистой ветошью, смоченной в спирте, и жестом приказал оруженосцам отпустить капитана.

Де Карне тяжело дышал, свесив голову. Кожаный валик выпал из его рта, на губах запеклась пена, а глаза были мутными от перенесённой боли. Потребовалось почти три минуты, чтобы рыцарь пришёл в себя.

— Ты... чёртов демон, Жан... — прохрипел де Карне, отирая пот со лба трясущейся рукой. — Внутри меня будто прошёл раскалённый лемех...

— Огонь выжег гниль, мессир Гийом, — спокойно ответил Алекс, подавая ему глиняную кружку с тёплым отваром коры ивы и мяты. — Выпей это. Поможет сбить жар и успокоит кровь. Рану не мочить, повязку не снимать. Завтра утром придёшь на осмотр. Если через три дня рука не начнёт заживать — можешь лишить меня головы.

Де Карне залпом выпил горький отвар, осторожно поднялся со стола и пошевелил пальцами раненой руки. Натяжение в тканях спало, дёргающая, пульсирующая боль уступила место глубокому, ровному теплу.

Рыцарь посмотрел на свою перевязанную руку, потом на Алекса — долго, тяжело, без прежней спеси и тона превосходства.

— Ты спас мне правую руку, Жан, — тихо сказал де Карне. — А для рыцаря потерять правую руку — хуже, чем сложить голову в канаве. С этого дня де Карне твой должник. Если кто-то из челяди или замковых благородных дерзнёт косо посмотреть на тебя — скажи мне. Я сброшу его с надвратной башни.

— Мне не нужны заступники, мессир Гийом, — ответил Алекс. — Мне нужны здоровые солдаты, которые смогут защитить замок, когда придёт Карл Блуасский.

Де Карне усмехнулся — криво, через боль. Потом кивнул и вышел, придерживая раненую руку.

После операции Алекс сидел на скамье. Он не мог встать. Его руки тряслись.

Элиза подошла. Она села рядом.

— Ты сделал это.

— Я сделал.

— Ты боялся.

— Да.

— И всё равно сделал.

— Да.

— Это — храбрость.

— Это — необходимость.

— Это одно и то же.

Алекс остался один. Он посмотрел на свои руки. Они были в крови. Кровь де Карне. Кровь человека, которого он спас.

«Я не хирург, — подумал он. — Я историк. Но здесь я должен быть всем. Или никем».

Слух о том, что новый Смотритель припасов «выжег огненной водой чёрную гниль» из руки начальника гарнизона и спас его от ампутации, разлетелся по замку Монфор со скоростью молнии.

Уже на следующий день у дверей лазарета выстроилась целая очередь. Кнехты с застарелыми язвами, конюхи с рваными ранами от копыт, кузнецы с ожогами и даже замковые женщины со своими болеющими детьми шли к «мастеру Жану».

Алекс не отказывал никому. Он смотрел каждого. Он лечил каждого. Он устал. Он не спал. Он не ел. Он работал.

Элиза приносила ему еду. Она говорила:

— Ешь. Ты не железный.

Алекс:

— Я — железный.

Элиза:

— Тогда ты заржавеешь.

Он ел. Он улыбался. Впервые за много дней.

Пьер — мальчишка-подпасок из Кемерк'эра — пришёл в лазарет. Он принёс воду. Он помогал.

Он сказал:

— Господин Жан, я хочу учиться.

Алекс:

— Чему?

Пьер:

— Всему. Как ты.

Алекс:

— Я не учитель.

Пьер:

— Ты — мастер. Я хочу быть мастером.

Алекс смотрел на него. Он сказал:

— Хорошо. Приходи каждый день. Я буду учить тебя.

Пьер улыбнулся. Впервые за много дней.

Алекс внедрял элементарные правила сангигиены с непреклонностью диктатора. Каждый больничный инструмент прокаливался на огне и промывался спиртом после каждого пациента. Повязки менялись ежедневно, а старые немедленно сжигались в печи. Все раненые получали кипячёную воду и строгий рацион из сухарей, копчёного мяса и концентрированных бульонов.

Результаты поразили даже барона Эрвана де Монфора. Впервые за всю историю замка из двадцати человек, получивших ранения, от лихорадки и заражения крови не умер ни один. Все двадцать человек через две недели вернулись в строй.

На третий день после операции де Карне Алекс вышел во двор — впервые за долгое время. Он просто хотел вдохнуть свежего воздуха. Не лазаретного. Не кузнечного. Просто воздуха.

Двор замка Монфор кипел жизнью. Слуги таскали воду, солдаты чистили оружие, кузнец стучал молотом, собаки лаяли на ворон. Алекс шёл вдоль стены, не глядя по сторонам. Он устал. Он не спал. Он не ел.

И тут он услышал крик.

Детский. Резкий. Испуганный.

Он повернулся.

У конюшни, на куче соломы, сидел мальчик лет семи. Он держался за руку и плакал. Вокруг него столпились ещё трое — двое мальчиков и девочка. Они смотрели на него с испугом.

Алекс подошёл.

— Что случилось?

Дети расступились. Мальчик — худой, рыжий, с веснушками — поднял на него заплаканные глаза.

— Я упал, — прошептал он. — С сена. Рука...

Алекс присел на корточки. Осторожно взял его руку. Мальчик вскрикнул.

— Тише. Дай посмотрю.

Он ощупал предплечье. Кость была цела. Просто ушиб. Сильный, но не перелом.

— Как тебя зовут?

— Колен.

— Колен, ты не умрёшь.

Мальчик шмыгнул носом.

— Правда?

— Правда. Это просто ушиб. Будет синяк. Но рука будет работать.

Он достал из сумки — той самой, что всегда носил с собой, — чистую тряпку и небольшой глиняный горшок с мазью. Мазь была приготовлена утром: сосновая живица, воск, немного толчёных трав. Он намазал ушиб, обмотал тряпкой.

— Держи. Не снимай до вечера.

Колен смотрел на него широко раскрытыми глазами.

— Ты — мастер Жан?

— Да.

— Тот, который выжег гниль из руки мессира де Карне?

— Тот самый.

— А мне можешь выжечь?

— Тебе не надо. У тебя не гниль. У тебя ушиб.

— А если будет гниль?

— Тогда выжгу.

Мальчик улыбнулся. Впервые.

Девочка — старшая, лет десяти, с косичками и острым носом — шагнула вперёд.

— Господин Жан, а ты можешь научить нас?

— Чему?

— Лечить. Как ты.

Алекс посмотрел на неё. На её серьёзное лицо. На её руки — маленькие, грязные, но крепкие.

— Как тебя зовут?

— Аэлис.

— Аэлис, ты хочешь лечить?

— Да. У нас в замке много больных. И в деревне. И мама говорит, что лекарей мало.

Алекс молчал. Он смотрел на детей — на Колена, который уже перестал плакать, на Аэлис, которая смотрела на него, как на святого, на двух других мальчиков, которые стояли позади и слушали.

Он думал: «Я не могу быть везде. Я не могу спасти всех. Но я могу научить их. Если они научатся — они спасут сотни. Тысячи. Может быть, больше».

— Хорошо, — сказал он. — Приходите в лазарет. Каждый день. После полудня. Я буду учить вас.

Аэлис просияла.

— Правда?

— Правда. Но сначала — мыть руки. Всегда. Перед каждым больным. Поняли?

— Поняли!

Дети убежали. Колен побежал вместе с ними, забыв про руку.

Алекс смотрел им вслед. Он думал о том, что только что сделал. Он не просто лечил. Он создавал школу. Первую медицинскую школу в этом мире. Может быть, первую в истории.

Он улыбнулся. Впервые за много дней.

Он вернулся в лазарет. На душе было легче.

В конце недели барон позвал Алекса в свой зал.

— Седеют мои волосы, Жан, но такого я ещё не видел, — произнёс барон, когда Алекс вошёл и поклонился. — Мой капитан де Карне снова может держать меч, а в лазарете не пахнет мертвечиной. Ты сделал за месяц больше, чем все монахи из аббатства Святого Гильдаса за десять лет.

— Я просто выполняю свою работу, мой сеньор.

— Твоя «работа» спасает мне армию, — барон встал и подошёл к окну. — Но я слышал, что твои методы вызывают споры. Братец Бернарден сомневается.

Алекс кивнул:

— Он боится, что это ересь. Что мыть руки и кипятить воду — против воли Божьей.

Барон нахмурился. Он подошёл к двери и позвал стражника:

— Приведи Бернардена. Немедленно.

Через несколько минут монах вошёл в кабинет. Он выглядел испуганным — бледный, с трясущимися руками.

— Мой сеньор...

— Бернарден, — барон смотрел на него тяжёлым взглядом. — Я слышал, ты сомневаешься в методах Жана.

— Я... я не сомневаюсь, мой сеньор... просто... монахи учили...

— Мне плевать, чему тебя учили монахи, — отрезал барон. — Я вижу результат. Двадцать человек живы. Раньше из двадцати выживало пять. Ты хочешь вернуться к старым методам?

— Нет, мой сеньор...

— Тогда слушай меня внимательно. С этого дня ты выполняешь всё, что говорит Жан. Мыть руки. Кипятить воду. Менять повязки. Если я узнаю, что ты мешаешь ему или шепчешь за его спиной — я отправлю тебя в монастырь. В самый дальний. Понял?

Бернарден побледнел ещё сильнее.

— Понял, мой сеньор.

— Иди.

Монах вышел. Барон повернулся к Алексу:

— Он больше не будет мешать. Если будут другие — скажи мне. Я решу.

— Спасибо, мой сеньор.

— Не благодари. Просто продолжай спасать моих людей.

Алекс вышел из зала. В коридоре он остановился, прислонился к стене. Он чувствовал, как усталость наваливается на него — тяжёлая, как мокрое сукно. Он не спал нормально уже несколько дней. Сначала печь, потом лазарет, потом перегонка, потом операция.

Но он знал: это только начало. Война не закончилась. Жоффруа не исчез. И где-то там, за стенами замка, французы готовились к новому походу.

Он выпрямился и пошёл к себе. Завтра будет новый день. Новые проблемы. Но он справится.

На следующий день барон снова позвал Алекса.

Он стоял у стола, склонившись над картой. Карта была большой — Бретань, Нормандия, Анжу. На ней были отметки: красные — французы, синие — англичане и их союзники. Барон водил пальцем по линии фронта.

— Смотри, Жан. Вот Шатолен. Французы взяли его месяц назад. Вот Брест. Там стоит их флот. Вот Ренн. Там их гарнизон. Они готовятся к походу на запад. На Монфор.

Алекс подошёл ближе. Он смотрел на карту. Он знал эту войну. Столетнюю войну. Он читал о ней в книгах, смотрел документальные фильмы, писал рефераты. Но здесь она была не историей. Она была настоящей.

— Когда они пойдут? — спросил он.

— Весной, — ответил барон. — Может быть, раньше. Зависит от погоды и от их короля. Но они пойдут. Они всегда идут.

Он отступил от карты. Посмотрел на Алекса.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— Мы не можем победить в открытом поле. У них больше людей. Больше лошадей. Больше денег. Мы можем только держать стены. И ждать подкрепления из Англии.

— Или укрепить деревню, — сказал Алекс. — Кемерк'эр.

Барон посмотрел на него. Долго.

— Ты уже говорил об этом.

— Говорил. Но тогда я просил за деревню. Сейчас я говорю о войне. Кемерк'эр — это не просто деревня. Это ключ. Если французы пройдут через неё, они выйдут к реке. Если они выйдут к реке, они перережут наши поставки. Если они перережут поставки, замок падёт.

Барон молчал. Он смотрел на карту.

— Ты предлагаешь укрепить деревню.

— Да. Палисад. Рвы. Может быть, небольшая башня. Это займёт время, но это стоит того.

— У меня нет людей, — сказал барон. — Все на стенах.

— Я найду людей, — ответил Алекс. — В деревне есть мужчины. Они будут работать. Если вы дадите им защиту — они дадут вам крепость.

Барон смотрел на него долго. Потом медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я дам тебе двадцать человек. И материалы. Укрепи деревню.

— Спасибо, мой сеньор.

— Не благодари. Докажи, что я не ошибся.

Алекс вышел из кабинета. Он чувствовал, как что-то внутри него сжалось. Теперь у него была не только защита для деревни. Теперь у него была задача. И он знал: он справится.

Той же ночью, в десяти лье к востоку от замка, в густом лесу, у небольшого костра сидел человек.

Его лицо было измождённым, одежда — грязной и рваной. Он смотрел на огонь, и в его глазах отражались языки пламени.

Жоффруа.

Он уже неделю прятался в лесу. Не потому, что боялся погони. Погони не было. Барон не послал за ним никого — ни всадников, ни собак, ни охотников. Жоффруа просто исчез, как камень, брошенный в воду. Круги разошлись — и всё. Тишина.

Это было хуже, чем ненависть. Хуже, чем приговор. Его не искали. Его не боялись. Его просто вычеркнули.

Он сидел у костра, подбрасывал ветки и смотрел, как огонь пожирает сухую хвою. Пламя трещало, плевалось искрами, тянулось вверх — к чёрному небу, где не было ни звёзд, ни луны. Только тьма. Густая, как смола.

Жоффруа думал.

Он думал о том, как служил барону. Двадцать лет. Двадцать зим и двадцать лет. Он знал каждый камень в замке Монфор. Каждый ход. Каждый колодец. Каждую щель в стене. Он знал, где стража спит, где меняется караул, где хранится провизия, где лежит казна. Он знал, какие ворота скрипят, какие двери не заперты, какие окна выходят на ров.

Он был не просто ключником. Он был тенью барона. Его глазами. Его ушами. Его памятью.

А потом пришёл чужак.

Жан. «Мастер Жан». «Хлебный мастер». «Смотритель припасов». Выскочка. Никто. Пришлый. Без рода, без имени, без прошлого.

Жоффруа помнил, как впервые увидел его. Тощий, грязный, в чужой рубахе, с руками, которые никогда не держали ни меча, ни плуга. Он стоял перед бароном и говорил. Говорил так, будто имел право говорить. Будто знал что-то, чего не знали другие.

И барон слушал.

Барон — Эрван де Монфор, человек, который не слушал никого, кроме себя, — слушал этого чужака. Слушал, как он говорит о печи. О хлебе. О запасах. О войне. О деревне. О каких-то «новых правилах».

А потом чужак начал менять.

Он перестроил печь. Он починил трубу. Он нашёл саботажника. Он разоблачил Жоффруа. Он сделал так, что барон посмотрел на своего верного ключника — и не узнал его. Увидел не тень, не глаза, не уши. Увидел вора. Предателя. Крысу.

Жоффруа сжал кулаки. Он помнил, как стоял в зале. Как барон смотрел на него. Как стража вела его к воротам. Как он шёл через двор, чувствуя на себе взгляды. Презрение. Насмешку. Равнодушие.

Никто не заступился. Никто не сказал ни слова. Двадцать лет — и ни одного слова.

Его выгнали, как пса. Как старую, больную собаку, которая больше не может охранять дом.

Он ушёл в лес. Он голодал. Он пил воду из луж. Он спал под корнями упавшего дерева, дрожа от холода. Он видел сны. В этих снах он возвращался в замок. Он снова держал ключи. Он снова был важен. Он снова был нужен.

А потом просыпался. И понимал, что это не сон. Это воспоминание. А реальность — это костёр, лес, грязь и пустота.

Жоффруа смотрел на огонь. В его глазах не было слёз. Слёзы кончились на третий день. Осталась только ненависть. Холодная, тихая, как вода в глубоком колодце.

Он не пойдёт к французам.

Он думал об этом. Долго думал. Он знал, где стоит их лагерь. Знал, как пройти мимо патрулей. Знал, что они примут его. Он мог рассказать им о замке. О слабых местах. О тайных ходах. О том, где стоит стража и когда меняется караул. Он мог продать им свою память. Свои двадцать лет. Свою тень.

Но он не пойдёт.

Потому что французы — это чужие. Они не поймут. Они будут смотреть на него, как на предателя. Как на пса, который предал хозяина. Они возьмут то, что им нужно, — и выбросят его. Как барон. Как все.

Жоффруа не хотел быть псом. Он хотел быть охотником.

Он хотел мести. Не войны. Не славы. Не денег. Мести. Личной. Тихой. Смертельной.

Он хотел, чтобы чужак умер. Медленно. Чтобы он знал, кто его убил. Чтобы он понял, что не всё можно изменить. Что есть вещи, которые не прощаются. Что есть люди, которые не забывают.

Жоффруа знал замок Монфор лучше, чем кто-либо из живых.

Он знал, что стена у восточной башни сложена наспех — там можно выбить камень и пролезть в щель. Он знал, что стража меняется в полночь, и старый стражник по имени Перрен всегда опаздывает на четверть часа. Он знал, что в подвале под кухней есть колодец, который давно не используют, — и что из него можно попасть в коридор, ведущий к комнатам прислуги. Он знал, где хранится ключ от лазарета. Где стоит бочка с вином. Где спит кузнец. Где живёт чужак.