Абиссинец 1890. Том 7

— Слушаюсь, ваше превосходительство. — Овсянников вытянулся.

— Поздравляю, Глеб Маркелович. — Крестный первым шагнул к нему и протянул руку. — С чином сотника.

Овсянников посмотрел на него, затем крепко пожал протянутую руку.

— И тебя с атаманством, Степан Анисимович.

Казаки словно только этого и ждали.

— Любо Овсянникову!

Глава 4. Мечты будущего генерала

— Любо! — звучало со всех сторон.

Народ начал расходиться. Многие хотели лично поздравить Овсянникова или крестного. Решение губернатора пришлось казакам по нраву. Возле крыльца кучковались старики и громко обсуждали случившееся, будто Павла Федоровича тут уже и не было.

Унтербергер дождался, пока гомон немного стихнет.

— Степан Анисимович, Глеб Маркелович, зайдите в правление. Несколько дел осталось.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — ответил Овсянников.

Крестный кивнул. Я уж собирался отойти к нашим, когда Глеб Маркелович обернулся:

— Громов, погодь. Про ведомость по строевому и приготовительному разрядам помнишь? Ту, что после смотра сверяли.

— Так точно.

— У Парамона она лежит, в левом ящике. Принеси.

— Сделаю.

Они поднялись на крыльцо за губернатором, а я направился в кабинет Парамона. В левом ящике под двумя тетрадями лежали нужные документы, сшитые суровой ниткой.

Я взял ведомость и отправился в кабинет атамана.

Павел Федорович сидел у края стола, Овсянников стоял напротив, крестный устроился чуть сбоку. Адъютант положил губернаторскую папку на стол и отошел к окну.

Я кивнул Овсянникову: мол, документы принес. Хотел было отдать ведомость и ретироваться.

— Останься покуда, — велел Овсянников.

— Да, Громов, тебе тоже будет полезно послушать, раз уж ты здесь, — поддержал Павел Федорович.

Я отошел к стене возле двери.

— Павел Федорович, — спросил крестный, — завтра все оформим. А дальше чего-то еще ждать? Мне отдельный вызов будет?

— Будет. Немного погодя из окружного правления получите предписание явиться в Камень-Рыболов. Барон фон Глен собирает атаманов станиц, дату сообщат. А Глебу Маркеловичу отдельного вызова ждать не надо: ему, как сказано, прибыть не позднее первого апреля.

— Это вроде ученья какие-то? — спросил крестный.

— Какое вам еще ученье, Степан Анисимович? — усмехнулся Павел Федорович. — Вы тридцать лет уже служите. Там другое: новый штат вводится. Люди, лошади, наряды, вооружение, снабжение. Решать будут, кого станица сейчас выставит, кто на льготе останется, как у вас со справой и оружием.

— Вот уже понятнее, благодарствую! — хмыкнул крестный.

Унтербергер придвинул к себе чистый лист.

— В мирное время основная тяжесть службы ляжет на первую сотню. Остальные же казаки первой очереди, что остаются на службе в станице, находятся в постоянной готовности и должны немедленно выступить по приказу. Вторая очередь, напоминаю, — продолжил губернатор, — в случае необходимости разворачивается в двадцать четыре часа, а третья в двух недельный срок.

— Тогда главный вопрос, сколько с каждой станицы отправлять станут, — сказал крестный. — Если с нас разом человек двадцать заберут, да самых умелых, на постах прорехи будут.

— Потому-то первоочередная сотня и будет сборной. Увы, немноголюден наш край. Лончаковские, козловские, венюковские казаки да из других станиц в одной сотне службу нести станут.

Овсянников забрал у меня ведомость и развернул перед губернатором.

— Сведения у нас уже собраны. Люди, возраст, здоровье, подготовка, конь, справа. Отдельно отмечены те, кто почти всегда занят тут и кого без замены снимать нельзя.

— Хорошо, Глеб Маркелович. Эти сведения и представите. Фон Глен все сведет у себя.

Крестный посмотрел на меня, потом снова на губернатора.

— А приготовительный разряд?

— Оставьте пока малолеток в покое, ежели, конечно, они еще по возрасту не подходят.

Глеб Маркелович провел пальцем по фамилиям.

— Мельникова с Бортеньевым уже можно направить, а Меренского следом за ними.

— Покажите-ка.

Овсянников передал ведомость. Павел Федорович пробежал по первым строкам.

— Прохор Мельников.

— В этом году заканчивает учебу в приготовительном разряде, — сказал крестный.

— Илья Бортеньев?

— Тоже.

— Александр Меренский?

— К следующему набору подходит.

Палец губернатора двинулся ниже.

— Медведовский.

— Митьке еще рановато.

— А Громов?

Я вытянулся, а Унтербергер поднял глаза от бумаги.

— Сколько тебе нынче?

— Восемнадцать, ваше превосходительство.

— То есть еще два года готовиться будешь… Подойди-ка, Андрей.

Я шагнул к столу. Павел Федорович посмотрел на мои медали.

— Две «За храбрость», и это в восемнадцать лет. Ты, глядишь, еще и Георгиевский крест такими темпами на грудь повесишь, пока в малолетках числишься, — по-доброму улыбнулся он.

— Не за награды служим, ваше превосходительство, — ответил я, чувствуя, как краснеют уши.

— Про то знаю. Слыхал я это от тебя еще во Владивостоке, — положил он ведомость на стол. — Поэтому вот что скажу. Как закончишь приготовительный разряд, станешь экзамены держать, хотел бы видеть тебя в Иркутском юнкерском училище. Нам на Уссури толковые офицеры очень надобны, особо из своих казаков.

— Меня? — Я сперва решил, что ослышался.

— Тебя, Громов, тебя. — Унтербергер подкрутил ус. — Не Кравцова же, ей Богу!

Крестный кашлянул в кулак, пряча улыбку.

— Нужные бумаги, как срок придет, я подготовлю, — продолжил Унтербергер. — С Федоровым сам о том переговорю.

Вспомнилось мне письмо отца. Батя ведь еще над моей люлькой мечтал, что выучусь и стану офицером. Помню, как не так уж и давно читал его в сенях у крестного. Теперь вот стою перед губернатором и слов подходящих найти не могу.

Павел Федорович тем временем повернулся к Овсянникову:

— Вообще надо нам несколько постоянных мест для способных казачат в Иркутске выбивать. Чтобы на казенном коште, да с содержанием, все по уму! — Он перевел взгляд на адъютанта.

— Запиши себе. По приезду в Хабаровку напомни, дабы я с Федоровым в Иркутске связался, — откинулся на спинку стула Павел Федорович.

— А где нам еще офицеров брать? Мы ведь вечно служить не сможем. Смену заранее готовить надобно…

Он снова полистал ведомость и поднял голову.

— Кстати, что с теми двумя сорванцами? Я вам бумагу, помнится, по ним направлял.

Овсянников понял, о ком идет речь.

— Определили. Кирилл и Осип в школу ходят. Днем учатся вместе со всеми, после помогают по хозяйству. Живут у вдовы, Варвары Степановны Прошиной.

— Не разбежались значит?

— Нет. Варвара Степановна ими довольна, как к собственным сыновьям относится.

— С матерью Кирилла разобрались?

Овсянников покачал головой.

— Разбираемся, запросы уже отправили.

— Не торопите. Главное, они не на улице, учатся, кормлены, при деле. Дальше все по порядку, и по закону делайте, — вернул он ведомость Овсянникову.

— И еще одно. Порционную на дальние зимние наряды выдаете как положено?

— Так точно, ваше превосходительство, — ответил Глеб Маркелович. — Кому полагается, по чарке, для сугреву.

— Жалоб на то нет?

— Нет. Да и берут не все. Многие привыкли без нее обходиться. Некоторые у гольдов переняли свои способы: горячий взвар, жир, чаи на травах, по-разному согреваются.

Крестный пожал плечами.

— Кому что помогает. Насильно никто чарку в горло лить не станет.

— И правильно. Только не забывайте: иной раз это в мороз спасет да от цинги убережет, но и во вред тоже бывает. Знавал такое…

Павел Федорович подвинул к себе папку, но закрывать не стал.

— Раз уж о списках заговорили. Весной по всему краю начнем приводить в порядок учет инородцев и приграничных поселений. У вас работы тоже прибавится.

Крестный насторожился.

— Китайцев считать?

— Не только считать. Проверять бумаги, выяснять, где живут, чем промышляют, кто за них поручился. Каждый инородец на нашей земле должен быть известен, а не появляться неизвестно откуда и исчезать туда же.

Овсянников кивнул.

— Часть таких сведений у нас уже есть.

— Значит, меньше работы будет Кравцову.

Павел Федорович повернулся к крестному.

— На вас, Степан Анисимович, ваши земли. Китайцев без положенных бумаг и тех, кто откажется от проверки, отправлять обратно на свою сторону. Спорить тут не о чем.

Крестный медленно кивнул.

— А гольды? С ними как? Да и удэгейцев дальше в тайге хватает.

— Не мешайте всех в один котел. Гольды — другое дело. Сперва перепишите семьи, стойбища, старших. Кто к какому гасяну принадлежит, кто за людей отвечает перед правлением.

Овсянников указал на лист с заметками.

— О новых гасяндах тоже докладывать или на месте самим решать?

— Докладывать обязательно. Бумага из Саньсина русское управление не отменяет. Ясак на нашем берегу в пользу Саньсина собирать запрещено. Если купец вздумает требовать за старый долг речку или промысловое место, как вы сказывали, пресекать такое на месте. Это наша земля, и хозяйничать тут чужим дельцам мы не позволим. А если свои такие же ушлые появятся, тоже к ногтю…

Крестный нахмурился.

— Там ведь зачастую старик расписался за отца, потом сын должен, а уж внук сам не знает, за что платит.

— С этим и нужно разобраться. Особенно с землей. Неровен час сверху придет распоряжение об отводе новых участков, а у вас китайский купец вытащит старую бумагу и объявит половину речки своей. На нашей стороне она никаких прав не дает, но лазейки эти манзы искать умеют. Вы пока разбирайтесь на местах, а мы по дипломатической линии попробуем утрясти.

— Добре, — сказал Степан Анисимович.

Я вспомнил разговор с Пассой о свежих расписках на промысловые угодья. Пока мы разбирались с одним долгом, такие бумаги могли появиться у других соседей. Теперь губернатор требовал проверить весь берег.

— А если кто из гольдов вообще откажется в списки входить? — спросил Овсянников.

— Отдельным рапортом. По ним будет особый порядок.

Павел Федорович посмотрел в окно. На площади еще расходились станичники.

— Это тем более скоро потребуется. С мая опять пойдут переселенцы.

Крестный приподнял брови.

— Много?

— За год до двух тысяч душ ожидаем. Крестьяне, казачьи семьи, отставные нижние чины. Вам тоже надо присмотреть землю для отдельного поселения. Десять-пятнадцать дворов для начала.

Крестный сразу стал прикидывать:

— Значит, вода рядом нужна. Выпас отдельно. Леса чтобы хватало, но не в самой чащобе.

— Сперва глядите внимательно и выясните, чья земля, а только потом ставьте колышки.

Степан Анисимович покосился на него.

— Павел Федорович, чувствую, после завтрашней присяги мне скучать не дадут.

— За скукой в другое место надо было избираться, Степан Анисимович.

Унтербергер поднялся, меня отпустили. Я забрал ведомость, вернул в левый ящик стола Парамона и вышел на крыльцо.

Возле правления ждали Албазов и еще двое казаков. У ног Дениса Палыча лежал большой сверток, стянутый ремнями.

— Готово? — спросил вышедший следом Овсянников.

— Ага. Только тяжелая, зараза, вышла.

Крестный спустился с крыльца.

— Давайте сюда.

Они с Албазовым вдвоем подняли сверток. Я только тут понял, что это.

Медвежья шкура.

Мех густой, темно-бурый, на лапах сохранились когти. Выделка отменная. Албазов снял ремни, и они с крестным развернули шкуру на снегу. Она заняла чуть не половину прохода.

Павел Федорович остановился.

Овсянников шагнул вперед.

— От всего общества, ваше превосходительство. Просим принять.

Крестный приподнял тяжелую голову зверя.

— Этот нарушитель границы прошлым летом начал скот таскать.

Унтербергер присел, провел ладонью по меху и взял одну лапу.

— Хорош. В свой новый кабинет во Владивостоке повешу. Такую вещь под ноги бросать грех, буду гостям показывать.

Шкуру снова свернули и закрепили на санях.

До отъезда оставалось совсем немного. Унтербергер попрощался с Овсянниковым, пожал руку крестному.

— Завтра в Козловскую, без опозданий.

— Буду, как и положено, ваше превосходительство.

Потом Павел Федорович заметил меня.

— А ты про Иркутск крепко подумай.

— Подумал уже, Павел Федорович.

— Вот и добре.

Отказываться я не собирался. Только до училища еще готовиться и готовиться. Надо обдумать, за что браться в первую очередь. Глядишь, память Добрецова на выручку придет.

Сани тронулись.

Сперва пошли два казака передового охранения. За ними двинулся губернаторский поезд, дальше сопровождение из лончаковских. Верховые держались по обе стороны зимника.

У первого изгиба я заметил на склоне белое пятно. Наш наблюдатель неподвижно сидел в засидке возле поваленной ели. Не знай я места, сам бы прошел мимо.

Дальше в тальнике показалась еще одна белая фигура. Секреты на выезде стояли так же, как при встрече губернатора. Никто не полез греться раньше времени.

Поезд прошел последний видимый нам пост и скрылся за поворотом.

Овсянников проводил его глазами.

— В Венюково скачи. — Он кивнул Ерохину, ожидавшему приказа. — Передашь, что губернаторский поезд вышел из Лончаково.

— Слушаюсь. — Ерохин вскочил в седло и вскоре скрылся за околицей.

Через час с дальнего поста в стороне Венюково вернулся посыльный.

— Глеб Маркелович, поезд наш участок миновал.

— Добре.

Мы вернулись к служебным делам. Кто к конюшне направился, кто к амбарам, кто менять казаков на постах. Возле правления по-прежнему стояли часовые.

К вечеру со стороны зимника показался десяток верховых.

Первым ехал Макар Остапенко, следом тянулись остальные. Лошадей покрыл иней, башлыки у всех были запорошены снегом. Моренченко держался сразу за десятником.

У правления Остапенко спешился и некоторое время молча разминал поясницу.

— Ну что? — спросил дежурный.

— Живые все, — ответил Макар.

Моренченко стянул рукавицу зубами и принялся растирать ладони.

— Неужто теперь хоть выдохнуть можно? Третий день по распадкам да пикетам крутимся. Почитай, один снег да лед перед глазами.

— Сначала коней сдайте, — сказал Остапенко. — Опосля и отдохнешь.

У правления как раз стояли Прохор, Меренский и еще несколько наших.

— Здорово бывали, — крикнул Прохор.

— Слава Богу, — ответил Остапенко. — Что у вас тут?

— Да так. Пока вы по сугробам прятались, губернатор тут все проверял да сверял.

— Павел Федорович все помнит, даже фамилии не путает, — добавил Меренский.

— Угу, большой начальник, а разговаривает нормально, — сказал Прохор.

Макар собирался вести коня к конюшне, когда Меренский окликнул:

— Остапенко, Павел Федорович и к тебе сегодня заходил.

Макар остановился.

— Да ну тебя! Ко мне?

— Ага, на твой баз.

Остапенко задумался.

— И что, моя его хоть чаем напоила?

Сашка сделал совершенно серьезное лицо.

— Да куда там. Сказала: покуда мужа дома нет, другим мужчинам у нас на пороге делать нечего. Хоть губернатор, хоть сам китайский император.

Макар сначала нахмурился, а потом расправил усы и довольно произнес:

— Правильная у меня баба! И сказала правильно. Нечего! Хоть и губернатор, хоть и император, говоришь?

Моренченко первым захохотал. За ним не выдержал Прохор.

Остапенко оглядел наши лица, посмотрел на Меренского и наконец понял.

— Ах вы ж черти полосатые.

— Так губернатор и вправду заходил, — сказал я.

— А остальное, что этот тут наплел?

— Остальное Сашка уж для красного словца.

Макар хлопнул Меренского по плечу.

— Ну вы и сволочи. Третий день я свой десяток по снегу гоняю, а тут меня вместо горячего чая губернаторами да императорами пугают.

— Жена твоя его действительно видела, — подтвердил я.

— Ай!.. — Остапенко махнул рукой.

— Сашка! — раздалось из переулка. — Саша Меренский!

Мы обернулись. К правлению торопилась Прасковья Андреевна. Поверх платья накинут старый полушубок, платок съехал набок, сапоги по щиколотку в снегу.

Меренский шагнул навстречу.

— Мам, ты чего?

— Я тебя по всей станице ищу. До постов уже дошла.

— Что случилось-то?

Она ухватила сына за рукав.

— А ты чего тут стоишь? Беги жену целуй! Любаша твоя понесла.

Сашка замер.

— Куда понесла, чего?

— Ребенок у вас будет, дурья твоя башка!

Меренский моргнул.

— Какой ребенок?

Моренченко тихо кашлянул в кулак, а Прасковья Андреевна прикрыла глаза.

— Твой, Саша. Не соседский же.

Казаки заулыбались.

— Когда? — спросил Меренский.

— Ну не сегодня! Осенью, глядишь. К Михайлову дню, может, чуток позже, коли Бог даст. Чего встал как вкопанный? Ступай к Любаше.

Меренский глянул на нас.

— Я… сейчас. Передадите Овсянникову, ежели чего.

Моренченко хлопнул его по спине.

— Поздравляю, отец.

Прохор пожал руку.

— Дай-то Бог.

Сашка покраснел до ушей и сорвался с места. На втором шаге чуть не поскользнулся, ухватился за плетень и побежал дальше. Прасковья Андреевна перекрестила сына вслед и пошла за ним куда спокойнее.

Моренченко глядя вздохнул.

— Хорошая новость.

— Теперь твоя очередь, — сказал Остапенко.

— Чего ж моя-то?

— Жениться.

— Э, нет. Пока свой курень не возведу, спешить не буду. Да и не на ком. Нюрка, почитай, снова замужняя, не к Серафиме же сватов отправлять.

Казаки снова засмеялись. Сашка уже скрылся за домами.

Моренченко повернулся к нам и потер ладони.

— Ну, какие еще новости в станице? Пока мы сугробы стерегли, вы небось всего повидали.

Прохор кивнул на правление.

— Степана Анисимовича атаманом утвердили.

— Это уже слышали краем уха.

— Глеб Маркелович теперь сотник, он первую сотню собирать станет.

— Вот оно как. — Моренченко посмотрел на Прохора.

— А вы говорите, жениться! Да тут неровен час к Овсянникову в сотню пойдем.

Дежурный протянул мне тяжелый журнал нарядов.

— Андрей, Глеб Маркелович велел в кабинет занести. Там вечерние отметки.

Я взял журнал под мышку.

— Мне пора, братцы!

— Ступай, — сказал Моренченко.

Я поднялся в правление. В кабинете пахло табаком. Крестный сидел возле печи, а Овсянников за своим столом. Перед ними лежали две раскрытые книги и несколько листов.

— Вечерние отметки, ваше благородие, — положил я журнал на край стола.

— Давай сюды. — Глеб Маркелович пролистал страницы.

— Остапенко вернулся?

— Да, весь десяток.

— Добре.

Я уже повернулся к двери.

— Погодь, Андрей, присядь-ка за стол, — отложил журнал Овсянников.

— Думал я, как бы тебя с собой на службу взять. Да, видать, пока ты в приготовительном разряде, не выйдет. Но рассчитывать на тебя буду.

— И хорошо это. — Крестный усмехнулся. — Пока ваша сотня из Камня-Рыболова доберется, кто здесь хунхузов гонять будет?

— Вот видишь, — подмигнул мне Глеб Маркелович. — Без работы не останешься.

— Я не жалуюсь, мне ее всегда хватает.

Овсянников вытянул из стопки лист.

— А с белой справой ты действительно здорово придумал. Я ее с собой прихвачу, фон Глену покажу. Если дело по уму пойдет, можно будет такую и не только в Лончаково пробовать.

Я довольно улыбнулся и кивнул. Овсянников развернул ведомость.

— Павел Федорович сегодня правильно про приготовительный разряд сказал. Прохор-то скоро в строевые перейдет.

— Верно, — подтвердил крестный.

— А кто у них старшим останется?

Степан Анисимович посмотрел на меня.

— Есть тут один кандидат.

— Вот и хорошо. Времени еще достаточно. А то объявим раньше срока, Громов наш нос задерет, — рассмеялся он.

— А знаешь что, Степан Анисимович…

Он подошел к тяжелому сейфу у стены.

— День сегодня все-таки хороший. Да и чин я как-никак выслужил.

Крестный прищурился.

— Чего ты там, атаман, удумал?

Овсянников достал из кармана связку ключей, выбрал самый большой, дважды повернул в замке и с усилием открыл дверцу. Из сейфа вынул округлую бутылку из темного стекла. Этикетка была яркая, буквы английские. Часть я разобрал, а часть нет.

— Вот, все для особого случая берег, — сказал Глеб Маркелович и поставил бутылку на стол.

— Так пост же, — напомнил Степан Анисимович.

— Знаю, что пост, — Овсянников лукаво усмехнулся, — но мы не ради пьянства, а исключительно для сугрева. Тайга зимой и весной капризная, сырость кости ломит. Нам это вроде лекарства по уставу положено. Сам Павел Федорович сегодня про порционную спрашивал. Здоровье казака на границе — дело государственное. Бог простит, день-то, как ни крути, особенный.

— Добре, Глеб Маркелович. — Крестный взял бутылку за горлышко и повернул к лампе.

— Ох ты ж… Что за зелье такое?

— Французский ликер это, Степан Анисимович. Из самых парижских подвалов.

— Да ну тебя?

— Приказчик в «Кунст и Альберс» так сказал, если не сбрехал.

Овсянников повернулся ко мне. Я понял без слов и принес из соседней комнаты два маленьких стаканчика. Поставил перед ними.

Глеб Маркелович посмотрел на посуду, потом на меня.

— А ты что это, Громов? Не желаешь, выходит, с чином меня поздравить?

— Так служба же, ваше благородие. Не положено.

Он повернулся к крестному.

— Ну, раз такое дело, придется у атамана разрешения спрашивать. Степан Анисимович, дозволите освободить Громова от службы на сегодня?

Крестный погладил усы.

— Я еще не атаман.

— Завтра уже станешь, поэтому привыкай.

— Тогда дозволяю, но только ненадолго. Чтобы это освобождение у него в самовольный отпуск не превратилось.

Овсянников махнул рукой.

— А я своим распоряжением подтверждаю. На сегодня от службы свободен, Громов. Вот видишь, никакого нарушения.

Я пошел за третьим стаканчиком, а когда вернулся, Овсянников кивнул на дверь.

— Прикрой. На ключ.

Глеб Маркелович снял сургуч и принялся вытаскивать пробку. Та долго не поддавалась, потом вышла с тихим хлопком.

В комнате запахло апельсином. Вспомнился рынок в Коломбо, где мы с дядей покупали кокосовые орехи.

Крестный втянул носом воздух.

— Лимонником каким пахнет, что ли?

— Это мандарины! — улыбнулся Овсянников и наклонил бутылку.

Из горлышка потекла густая синяя жидкость.

Я даже подался ближе. Цвет был такой, будто кусок летнего неба умудрились запихнуть в бутылку.

— Глеб Маркелович, — Степан Анисимович отодвинул свой стакан, — ты уверен, что оно питьевое?

— За такие деньги по-другому не может быть.

— А почему синее?

— Вот тут, Степан Анисимович, история целая о том написана.

Овсянников разлил понемногу и поставил бутылку на стол.

— Ну, за новый чин, — сказал крестный. — Чтобы служба шла как положено и казаков своих к женам в станицы целыми возвращал.

— Благодарствую.

Мы тихо чокнулись и выпили. Сначала я почувствовал сладость, потом горечь апельсиновой корки, а следом тепло прокатилось от горла вниз.

— Ну как оно? — спросил Овсянников.

— Сладкое.

— И все?

— Пока все.

Крестный покривился.

— Наша водка честнее, сразу знаешь, зачем пьешь.

— А ты погоди.

Глеб Маркелович снова разлил по чуть-чуть.

— Так чего оно синее-то, Глеб Маркелович?

— А вот слушай. Мне приказчик о том рассказывал. Испанцы, значит, везли кораблями сладкие мандарины на какие-то свои острова. Жара, сырость, трюмы тесные. Пока довезли, весь груз испортился.

— Хорошее начало, — крякнул крестный.

— Не перебивай. Плоды стали горькими, корка сморщилась. Испанцы плевались, выбросить все хотели.

— Ну а куда их еще?!

— Да погоди, слушай! Рядом голландские матросы ошивались. Те корки подобрали, высушили и на чистом спирте настояли.

Крестный посмотрел на синеву в стакане.

— Значит, испанец добро выбросил, голландец подобрал, француз потом тебе продал?

— Почти так и выходит. Для красоты они еще выкрасили напиток в цвет тропического моря. А французы рецепт переняли.

Степан Анисимович покачал головой.

— Все понятно. Испанцы испортили мандарины, голландцы залили их спиртом, французы покрасили, а русский офицер за все это должен платить?

Я рассмеялся и почему-то не сразу смог остановиться. Вроде ничего особенного крестный не сказал, а меня разобрало.

Овсянников тоже засмеялся.

— Вот ты хохочешь, Андрюха, а бутылка мне почти в пять рублей встала.

Я перестал смеяться.

— Чего… Пять?!

— Вот теперь вкус почувствовал?

Второй тост был за станицу.

Овсянников рассказывал про фон Глена, крестный спорил, сколько людей можно снять весной с дальних постов. Я слушал и примечал, что язык мой стал развязываться.