Абиссинец 1890. Том 7

Это было опасное открытие. Я прикусил губу и отставил свой стаканчик. Разговоры про службу лучше оставить старшим, особенно сейчас.

Третий раз налили совсем немного.

— Тогда за молодых, — сказал крестный, — чтобы росли быстрее, чем мы стареем.

— Поддерживаю, — сказал Овсянников.

Я выпил, поставил стакан и понял, что, похоже, уже захмелел. Не так, чтобы потолок ездил или стол куда-то уходил. Все было на месте. Только когда захотел отодвинуться, ноги оказались слегка ватными.

Крестный допил свое и причмокнул.

— Нет. Все одно самогон забористее.

Прошло еще минут десять. Степан Анисимович поднялся, задержался возле стола и прислушался к себе.

— Хотя тихо идет, зараза. А забирает крепко.

— Я же говорил, — довольно ответил Глеб Маркелович.

В бутылке осталось больше половины. Овсянников закупорил ее и вернул в сейф.

— На сегодня будет. А то завтра один атаман на присягу не доедет, другой сотню прямо здесь собирать начнет.

Мы оделись и вышли. Овсянников застегнул полушубок только до середины и окликнул крестного:

— Степан.

Тот остановился. За весь день я впервые услышал, чтобы Глеб Маркелович назвал его так, просто по имени.

— Да, Глеб.

Они посмотрели друг на друга. Потом Овсянников шагнул ближе и обнял крестного. Тот ответил так же. Нынешний и завтрашний атаманы несколько раз хлопнули друг друга по спинам, потрясли за плечи.

— Ты станицу-то нашу береги, — сказал Глеб Маркелович.

— Будь покоен! А ты там тоже Лончаково не опозорь. Будем гордиться всем обществом, что из нашей станицы такой командир вышел!

— Постараюсь уж, — улыбнулся тот.

До отъезда Овсянникова еще оставалось время. Завтра предстояли присяга и передача дел, потом новые хлопоты. Но вот так, без бумаг и чужих глаз, они могли больше и не поговорить.

Глеб Маркелович повернулся ко мне.

— Ну и ты, Андрюха, не дуркуй тут без меня.

— Будет сделано, Глеб Маркелович, не дурковать!

Он протянул руку. Я пожал ее, но Овсянников неожиданно притянул меня к себе и крепко хлопнул по плечу.

— Береги себя, братец. И за станицей приглядывай.

— Вы тоже себя берегите.

— Уговор!

Овсянников махнул нам рукой и пошел к своему куреню. Мы с крестным двинулись дальше вместе. Несколько десятков шагов шли молча. Мороз щипал за нос, а под сапогами поскрипывал снег.

Степан Анисимович покосился на меня.

— Ну как?

— Чего как?

— Ноги-то слушаются?

Я сделал еще пару шагов, проверяя себя.

— Слушаются, а как еще?!

— По-всякому бывает, — хмыкнул крестный.

У его двора мы остановились.

— Все, Андрей, ступай к жене, пока совсем не околел.

— Ангела ко сну, Степан Анисимович.

— Спаси Христос, крестник.

До своего куреня дошел без приключений. Дверь в сени оказалась не заперта. Я потише снял сапоги, повесил полушубок и шагнул в горницу. Саша сидела у лампы с шитьем. Услышав меня, подняла голову.

— Андрей?

— Я.

Она отложила иглу.

— Ты чего так поздно?

— Дела были, атаман задержал.

Саша подошла ближе и замерла.

— Андрей, тебе что, плохо?

— Да нет, очень даже хорошо.

— А чего ты такой красный?

— Дык морозец нынче.

Она прищурилась, посмотрела на мои губы.

— Господи… Андрей.

— Чего?

— Губы-то, гляди, у тебя как у покойника. Синие все. Ты точно хорошо себя чувствуешь? Пошли давай к Юдинцеву!

Я провел языком по губе.

— Очень хорошо.

Саша подошла совсем близко, повела носом и сразу все поняла.

— Ты пил, что ли?

— Чутка, малехонько. — Я показал двумя пальцами.

— Я тебя таким никогда не видела.

— Да я и сам тоже. — Я пожал плечами.

Она несколько мгновений смотрела на меня, потом не выдержала и засмеялась.

— А губы отчего синие-то?

Я попытался вспомнить рассказ Овсянникова. Испанцы, голландцы, французы, мандарины. Почему-то в голове все перемешалось.

— Японцы виноваты.

— Какие еще японцы?

— Мандарины везли. Заплесневели. Потом их спиртом, значится… В общем, сложная история была…

Саша приложила ладонь ко рту, чтобы не рассмеяться громко.

— Так ты теперь еще и с японцами якшаешься?

— С Овсянниковым и с крестным.

— Ну тогда другое дело.

Я прошел к столу и сел. Лавка оказалась чуть дальше, чем я рассчитывал, но нащупал ее пятой точкой все-таки вовремя.

— Ой, Андрюша… — Саша заметила мою неловкость.

— Нормально все.

— Да уж, вижу…

Она принесла воды. Я выпил половину кружки.

— Саша.

— Что?

— У нас новости. Глеб Маркелович теперь сотник. Крестный — атаман.

— Это я уже знаю, тоже на площади была.

— А я, может, у приготовительного разряда старшим буду.

Она перестала улыбаться.

— Это когда еще?

— Не сейчас. Вот как Прохор в сотню уйдет. Овсянников предложил, говорит, что кандидат имеется.

Я наклонился к ней.

— А еще Павел Федорович сказал, что через год-два поможет мне в Иркутское юнкерское поступить. Когда приготовительный разряд закончу. Только ученье там не простое и экзамены еще выдержать надо.

Саша застыла.

— Куда?

— В Иркутск.

— Учиться?

— Ну да.

Она медленно села напротив.

— Это ж сколько мне тебя ждать придется?

Я нахмурился.

— Зачем ждать?

— А как?

— Вместе поедем. Пока я учиться стану, ты своим швейным делом займешься. Там город большой, людей много. Глядишь, и заказы будут.

Саша посмотрела на меня внимательнее.

— А дом? А пасека?

Я оглядел горницу. Только обжились, а у меня на словах уже получалось взять да уехать. Саша об Иркутске услышала впервые. Мне там учиться, а ей снова привыкать к чужому месту, заводить дом и хозяйство.

— До этого еще два года почти. Дожить надо. Там уж и разберемся.

— Вот ты легко говоришь.

— Такие предложения губернатор каждый день не делает. И потом… Ты же сама хотела быть женой урядника. А тут, глядишь, офицерской женой станешь. Вернее, не так: жена хорунжего Громова Андрея Васильевича. Ну как звучит?

— Звучит, Андрей. Хоть генералом зовись, да только для меня ты всегда мой Андрюша.

Глава 5. Цинский берег

Проснулся я рано. Во рту пересохло, в голове слегка гудело, но французское лекарство оказалось не таким уж и страшным. Потолок на месте, ноги тоже в порядке.

Саша уже возилась возле печи. Услышав, что я поднялся, обернулась и улыбнулась мне.

— Ну что, воин? Японцы тебе нынче не приснились?

— Какие еще японцы?

— Те самые, что вчера мандарины спиртом заливали.

— Ой, Саша, не поминай, — улыбнулся я.

Она поставила передо мной кружку с горячим чаем. Я сделал несколько глотков и посмотрел в окно. Только-только начинало светать. Сегодня мы с крестным и Овсянниковым едем в Козловскую. Еще вчера договорились с утра собраться у правления и без промедления выехать в окружную станицу. Эпов и отец Филарет уже знают, ждут.

Если все пройдет как положено, то к обеду Степан Анисимович станет полноправным атаманом Лончаково.

Я допил чай и потянулся к чекменю, висевшему на спинке стула.

— Погоди, — сказала Саша.

Она поставила ухват к печи, вытерла руки о передник и подошла к сундуку.

— Я тебе вообще-то на Пасху хотела отдать. Думала, еще успею кое-где подметать да ворот подправить, но раз уж сегодня такой день…

Саша подняла крышку и достала аккуратный сверток.

— Это еще чего? — удивился я.

— Ну вот сам и погляди. — Она игриво улыбнулась.

Я вздохнул, поймав знакомый взгляд. У нас такие переглядки частенько заканчивались одинаково, только сейчас не время, а она еще и подтрунивает. Я перевел взгляд на сверток, который Саша положила на кровать и развернула.

Сверху лежала новая белая рубаха, а под ней темно-зеленый чекмень из хорошего плотного сукна и серо-синие шаровары с яркими желтыми лампасами.

Я выпучил на эту красоту глаза и не сразу нашел, что сказать.

Саша взяла чекмень за плечи и встряхнула. Сукно расправилось. Никаких узоров, лишнего шитья или еще каких придумок. Стоячий ворот, желтая выпушка, аккуратные обшлаги. Все строго, как по уставу положено. Рядом мой старый чекмень выглядел так, будто я в нем не семь месяцев отходил, а лет семь-восемь. На локтях сукно уже лоснилось, у кармана был зашит разрез. Желтая выпушка после дождей, тайги и постоянной носки давно выцвела.

— Ты когда успела?

— А ты думаешь, я только твои справы лешего да бабьи платья шить умею? — Саша довольно оглядела свою работу. — С твоего старого мерки сняла. Сукно еще до свадьбы приберегла. Лампасы у Моисея Абрамовича с оказией заказала.

— И молчала?

— Так подарок все-таки.

Она протянула мне рубаху.

— Давай переодевайся. Поедешь как подобает!

Рубаха села свободно, шаровары оказались впору. Чекмень поначалу показался великоват, но стоило застегнуть его и затянуть пояс, как стало ясно, что Саша все рассчитала правильно.

Она обошла меня кругом, расправила складку на спине, потом поправила ворот.

— Ну вот. Теперь хоть не стыдно рядом с атаманами стоять будет.

Я снял со стены портупею с наградной шашкой, подаренной Корфом, и собрался перевесить награды.

Но Саша взяла их у меня.

— Стой смирно.

Она приколола медали мне на грудь и отступила на шаг.

— Вот теперь все.

— На Пасху, значит, без подарка остаюсь?

— Не переживай. Найду что-нибудь.

— Да не надо. — взял я ее за руку, — такого подарка мне на год вперед хватит.

— Иди уже! А то новый атаман из-за тебя к собственной присяге опоздает.

До двора Кравцовых шел осторожно. Первым меня заметил Олег. Он как раз нес в конюшню охапку сена и остановился у входа. Я прошел за ним и расстегнул полушубок.

— Ого.

— Чего ого?

— Ты это с кого снял?

— Саша сама справила. На Пасху берегла, да вот раньше времени вручила.

Олег бросил сено в ясли и подошел ближе.

— Новый, что ль?

— Новый.

Он отряхнул руки и провел пальцами по вороту.

— Добре. Тебя в такой справе и не узнать.

Из денника высунулась знакомая морда. Беркут заржал, ударил копытом и потянулся ко мне.

— Видишь, боевой товарищ узнал.

Я подошел. Беркут ткнулся мне в грудь и едва не оставил на новом чекмене мокрый след. Пришлось отстраниться, а Олег захохотал.

Я сунул коню припасенный кусочек сахара и погладил по шее. Беркут был вычищен до блеска.

— Хорошо ты его обиходил.

— А то! Батя предупредил, что сегодня кони должны быть такими, будто на смотр.

— Андрей пришел? — донесся голос Пелагеи Александровны. — Чего во дворе торчите? Идите, есть будем!

Степан Анисимович вышел из спальни, когда я снимал полушубок.

Крестный тоже облачился как полагается: темно-зеленый парадный чекмень, желтые выпушки на воротнике и обшлагах, награды на груди. Слева висела шашка. Усы расчесаны, волосы приглажены.

Увидев меня, он остановился.

— Ничего себе, Андрей, откуда такая красота?

— Саша вот сшила.

Крестный подошел, подергал за рукав, оглядел лампасы.

— Добрая работа.

Пелагея Александровна вышла из-за печи и принялась поправлять мужу ворот.

— Степан, опять перекосил. Стой же, кому говорят!

— Поля, я уже два раза поправлял.

Она расправила сукно на спине, стряхнула нитку с плеча и только потом разрешила сесть.

Акулина Никитична устроилась у самовара, накинув на плечи теплую шаль. Обычно с утра она уже успевала всем раздать указания, в сегодня вот сидела тихо.

Я поздоровался и присмотрелся к ней.

— Бабушка, вы чего такая?

— Да ничего. Горло маленько першит.

— С ночи матушку кашель одолевает, — сказала Пелагея Александровна.

— Один раз и кашлянула-то, — недовольно буркнула старушка.

— Один раз? А я трижды за ночь вставала тебе воду греть.

Акулина Никитична повернулась к сыну, будто ничего не услышала.

— Степан, коли будете в Козловской, зайди в аптекарскую лавку. Спроси чего-нибудь от грудного кашля. Может, сбор какой есть. Только не вздумай дорогущего чего заморского купить.

— Матушка, давай я Юдинцева позову?

— Еще чего. У него своих больных невпроворот, а у меня всего-то кашель. Да и тот, наверное, от печного дыма.

— Хорошо, посмотрю, что у аптекаря найдется.

— Вот и добре.

Позавтракали быстро. Крестный еще раз проверил бумаги, убрал деньги во внутренний карман и надел шинель. Мы вышли во двор.

К правлению добрались, когда там уже собрались казаки. Овсянников отдавал распоряжения.

— Пока меня нет, все идет по прежнему распорядку, — говорил он Албазову. — Посты не двигать, разъезды тоже по расписанию. Парамон остается в правлении. Если случится что серьезное, посылай вестового следом.

— Понял, Глеб Маркелович.

В сопровождение Овсянников взял Гордеева, Богороша, Третьякова и Моренченко. После губернаторского проезда на тракте вроде бы было спокойно, но ехать без сопровождения двум атаманам, старому и новому, невместно.

Глеб Маркелович оглядел собравшихся, застегнул шинель и кивнул крестному:

— Ну что, Степан Анисимович? Пора.

— Пора.

Мы сели на коней и скоро правление и крайние дворы Лончаково остались позади.

Первые версты прошли спокойно, правда, зябко было. Полозья редких встречных саней оставляли на насте блестящие полосы. Там, где зимник подходил к Уссури, между деревьями открывалась широкая белая равнина. Китайский берег казался совсем близко, хотя до него местами было порядочно.

Я ехал чуть позади старших. Гордеев с Моренченко и Третьяковым держались впереди, Богорош замыкал.

Крестный время от времени поправлял полу шинели. Завернутая в ткань насека пока оставалась у Овсянникова.

Степан Анисимович тоже на нее поглядывал.

— Глеб Маркелович.

— Да?

— Помнишь, как семь месяцев тому назад я эту насеку в Козловскую вез, чтобы тебе вручить? А теперь вот гляди-ка, сам за ней еду.

Овсянников посмотрел на сверток у седла.

— Это да, дождалась тебя.

Крестный усмехнулся.

Летом они стояли напротив и сверлили друг друга взглядами. Дружбой между ними тогда и не пахло. Глеба Маркеловича поставили атаманом приказом сверху, в обход решения круга. Но сколько же воды утекло за это время…

До Козловской добрались без приключений.

Петр Петрович Эпов встречал на крыльце окружного правления. Рядом стоял писарь с папкой.

Мы спешились.

— Здорово были, господа казаки.

— Слава Богу, Петр Петрович, — первым ответил Овсянников.

Эпов посмотрел на крестного и улыбнулся.

— Ну что, Степан Анисимович, в этот раз не отвертишься? Жизнь, однако, любит круги нарезать.

— Есть такое.

— Бумаги потребные при вас?

Овсянников поднял папку.

— Здесь все.

В кабинете Эпов проверил распоряжение губернатора, приговор станичного общества и ведомость передачи дел. Читал без спешки, изредка задавал короткие вопросы. Крестный отвечал спокойно.

Я остался у двери, как и в прошлый раз.

Дойдя до последнего листа, Петр Петрович поставил подпись и отложил перо.

— Все в порядке. Отец Филарет ждет.

Он перевел взгляд на Овсянникова.

— А вам, Глеб Маркелович, нужные выписки и дорожное предписание выдадим здесь. В Камень-Рыболов явиться не позднее первого апреля, как велел Павел Федорович. Отдельного вызова не ждите. А пока закончите передачу и приведите станичные дела в порядок.

— Понял, Петр Петрович.

— Тогда пойдемте.

До Николаевской церкви было недалеко.

Отец Филарет встретил нас у дверей. Печь протопили, но внутри все равно было прохладно. Кроме нас пришли двое стариков из совета и писарь с присяжным листом.

Крестный снял папаху и подошел к аналою. На нем лежали Крест и Евангелие.

Отец Филарет прочитал молитву. Степан Анисимович перекрестился и, дождавшись кивка батюшки, начал присягу:

— Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом перед святым Его Евангелием и Животворящим Крестом исполнять возложенную на меня должность станичного атамана по закону, долгу и совести. Блюсти службу государеву и непреложные интересы станичного общества. Не чинить пристрастия, корысти и неправого суда. Охранять вверенных мне казаков, не щадя живота своего, и отвечать за всякое данное мною распоряжение перед начальством и перед Богом.

Он говорил не торопясь. Когда закончил, в храме стало тихо.

«Охранять вверенных мне казаков…» Обычные вроде бы слова. Я уже слышал их здесь от Овсянникова. Наверное, и до него десятки станичных атаманов так присягали. Но сегодня за этими словами почему-то вставали лица родных. Саша, Олег, бабушка у самовара. За них тоже придется отвечать крестному.

Степан Анисимович перекрестился и приложился к Кресту, затем к Евангелию. Писарь поднес лист. Крестный расписался, и отец Филарет благословил его.

Теперь настала очередь насеки.

Овсянников шагнул вперед, развернул ткань и на несколько мгновений задержал древко в руках. Затем передал насеку Эпову.

Петр Петрович повернулся к крестному.

— Насека — это честь атамана, Степан Анисимович. Пока она у вас, за Лончаково отвечаете вы. За казака, иногороднего, переселенца, вдову, сироту и всякого, кто оказался под вашей защитой. Помните это!

Крестный взял насеку обеими руками.

— Принимаю, Петр Петрович.

— Тогда служите честно и достойно.

На этом все закончилось.

Когда вышли из церкви, солнце уже высоко поднялось над куренями Козловской. Степан Анисимович стоял на ступенях, поворачивал насеку в руке, словно не мог решить, куда ее деть. С шашкой проще: повесил на пояс, и руки свободны. А эту длинную штуковину теперь либо неси, либо к седлу приторачивай.

Овсянников усмехнулся.

— Ну что, господин атаман?

Крестный повернул насеку древком к нему.

— Не злоупотребляй, Глеб Маркелович, покуда я не привык.

— Уже поздно.

Эпов спустился следом.

— В правление вернемся. Передачу по описи закончите при мне, и можете ехать домой.

В кабинете Овсянников передал крестному станичную печать, ключи и папку с бумагами. Основные книги и журналы остались в Лончаково, но перечень и расписку приготовили заранее. Степан Анисимович расписался в приеме. Петр Петрович поставил свою подпись как свидетель.

— Теперь все. С этой минуты по станичным делам первый спрос с вас, Степан Анисимович.

Крестный вздохнул.

— Хорошо хоть до обеда спокойно пожил.

— Кто вам сказал, что спокойно?

Эпов передвинул к нему две бумаги.

— Вот новости по задержанным с Копыловской. Разбирательство дальше поведет округ. А вот запрос по весенним переселенцам. Дома со всем этим ознакомитесь.

Крестный глянул на бумаги.

— Уже переселение началось?

— А ты чего ждал, Степан Анисимович?

— Надежда была, что хоть сегодня спокойный день выдастся, — вздохнул крестный и махнул рукой.

Эпов впервые за утро рассмеялся.

Перед обратной дорогой крестный вспомнил про Акулину Никитичну.

Аптека находилась у торговых рядов. Мы с Овсянниковым остались у коней, а Степан Анисимович вошел внутрь. Вернулся минут через десять с небольшим свертком и пузырьком в кармане.

— Чего взяли? — спросил я.

— Грудной сбор какой-то и капли. Аптекарь велел разводить в воде. Еще сказал, ежели жар появится, доктора звать.

Из Козловской выехали после полудня. Погода начала меняться. Поднялся ветер и потянул по реке поземку. Было еще светло, но солнце то и дело пряталось за тучами.

Через несколько верст зимник снова вышел к Уссури.

В этом месте река делала широкий изгиб. Русский берег был повыше, китайский тянулся напротив низкой полосой тальника. Снег со льда сдуло ветром, и местами лед блестел на солнце сероватым стеклом.

Гордеев, ехавший впереди, поднял руку, и мы остановились.

— Там движение.

Я посмотрел на китайский берег. Сперва ничего не разглядел. Потом из тальника выскочил человек, следом второй. Оба бежали, проваливаясь в снег. Ватные куртки, широкие штаны. Один без шапки. Издали их запросто можно было принять и за хунхузов, и за работников на какой-нибудь зимовке.

Первый направился к реке. Второй отставал от товарища шагов на десять.

— Оружие приготовить, — приказал Овсянников, — Без команды не стрелять.

Беглецы преодолели еще несколько десятков шагов и выскочили на лед. С китайского берега хлопнул выстрел.

Первый словно споткнулся. Нелепо взмахнул руками, его развернуло по часовой стрелке, и он рухнул. Второй не остановился и даже не оглянулся.

Грянули еще два выстрела. После второго упал и он.

Мы замерли.

— Что за черт происходит… — тихо пробормотал Гордеев.

Из тальника появились люди в одинаковой форме. Сомнений не оставалось: цинские солдаты.

Их было семеро. Двое держали винтовки наготове, остальные вышли на лед, добрались до убитых и потащили тела назад. Ни спешки, ни криков. Забирали людей так, будто подбирали оставленную на дороге поклажу.

Крестный нахмурился.

— Видать, хунхузов своих ловят.

— Похоже, — кивнул Овсянников.

— Но они без оружия были, — сказал я.

— Без оружия еще не значит, что без греха, Андрей. Может, беглые. Хунхуз тоже винтовку бросает, когда шкуру свою спасает.

Кто лежал там на льду, мы так и не поняли. Дождались, пока солдаты скроются в тальнике, и тронулись дальше. Некоторое время ехали молча.

— По возвращении составим рапорт, — сказал Овсянников. — Место отметим. Унтербергеру все равно докладывать по Дорохину.

— Составим, — ответил крестный.

До Лончаково добрались ближе к третьему часу. На последнем участке дороги я все оглядывался на китайский берег, но больше движения там не было. Только ветер снег по льду гонял.

У правления сопровождение разошлось. Мы втроем вошли в кабинет.

В Козловской передачу оформили, но здесь оставались книги, груда бумаг и незаконченные дела. Овсянников снял шинель и в последний раз сел за свой стол.

— Ну что, Степан Анисимович, давай к делам. Их у нас с тобой немало.

Парамон принес книги, журналы нарядов, реестр оружия и две папки. Глеб Маркелович раскладывал их одну за другой.

— Печать и ключи уже у тебя. Вот этот от большого шкафа, малый от денежного ящика, да и сам знаешь. — Он указал на связку у крестного. — По оружию есть записи не закрытые, некоторые винтовки в ремонте. Фураж сведен. Здесь все по Копыловской заимке, тут гольды, переселенцы, иногородние и весенние поставки.

Он отдельно положил толстый журнал нарядов.

— Тут посты, секреты, смены и все, что на завтра уже назначено. Сегодня ничего ломать не будем. Казаки службу знают.

Парамон подвинул последний лист. Крестный прочитал, расписался и отложил перо.

Овсянников закрыл журнал и отодвинул его к новому хозяину стола.

Дверь открылась. На пороге стоял Албазов. Денис Палыч по привычке посмотрел сначала на Овсянникова, осекся и перевел взгляд на крестного.

— Степан Анисимович, доложить надо.

— Докладывай.

— Зимовья проверили. То, откуда Федосья и Коробов появились, и еще два соседних. Пустые.

— Совсем?

— Дворы закрыты. Кое-где посуда осталась, котел, два топора. В одном сарае даже полмешка соли. Заготовленные бревна очищены, в штабеля сложены. Золу из печей вычистили. Видать, уходили без спешки.

— Следы какие нашли?

— Трех-четырех саней и пеших. Ушли за реку, на китайскую сторону.

— Хорошо, Денис Палыч. Через пару дней проверь еще раз, а пока свободен.

Албазов вышел, следом заглянул дежурный.

— Степан Анисимович, Сула приехал. Просит встречи.

— Зови.

Через минуту гольд вошел в кабинет. Шапка и плечи в инее, на унтах намерз снег.

— Дело есть, Степан Анисимович.

— Говори.

— В гасяне Тонги много пришлых с китайского берега стало.

— Китайцы?

— Да, в основном семейные. Женщины, дети, старики.

— Оружие есть?

— У некоторых мужчин ружья имеются.

— Что старшие гасянов говорят?

— Говорят, родня. Спрашиваешь, откуда, молчат. Спрашиваешь, надолго ли, тоже не говорят.

Крестный вызвал дежурного.

— Сходи за Огородником и Завьялова позови. Албазова тоже верни сюда.

Дежурный вышел. Почти сразу у крыльца скрипнули полозья. Я глянул в окно: к правлению подъехали сани. Рядом с Юдинцевым сидел Петр Дорохин, закутанный в полушубок.

Юдинцев вошел первым.

— Сразу говорю: я настаивал, чтобы он еще отлежался.

Петр появился следом. Шел осторожно, опираясь на палку. Доктор придержал его за локоть и помог добраться до стула.

— Тебе лежать велено, — сказал крестный.

— Успеется еще.

Петр сел и перевел дыхание.

— Я раньше не все вспомнил. Башка была совсем как в тумане. Перед тем как хунхузов, у которых я в рабстве был, разнесли, нас с привычных мест сняли. Лаода ничего не объяснял, просто велел собираться. Потом начали попадаться другие: хунхузы, манзы с приисков, корейцы, русские.