Абиссинец 1890. Том 7

— У меня своих трое да мать старая. Куда я ее дену?

— До проводов губернатора, Настасья Павловна, — сказал Овсянников. — Харчи из станичного запаса выпишем.

Вдова тяжело вздохнула.

— Добре. Пошли давай. У печи постелю.

Женщина опять перекрестилась, поблагодарила Овсянникова, крестного и Звягину. Потом собрала вещи, взяла палку и, тяжело ступая, вышла вслед за вдовой.

На том проверка закончилась.

До темноты мы еще раз осмотрели места будущих секретов, чуть сместили подход у протоки и проверили резервных лошадей. Потом вернулись в правление. Овсянников выслушал доклады и наконец отпустил нас по домам.

Я уже натягивал рукавицы, когда дверь распахнулась и в кабинет вошел Юдинцев.

— Глеб Маркелович, обождите расходиться. Дело есть.

Овсянников снова опустился на стул.

— Что еще стряслось?

— Мужик очнулся, ну которого на реке подобрали.

Рыжий, застегивавший полушубок, замер.

— Рассказал, кто таков? — спросил крестный.

Юдинцев посмотрел сначала на него, потом на Овсянникова.

— Назвался Петром Дорохиным.

В кабинете стало тихо, крестный медленно опустил рукавицы на край стола.

— Каким Петром? Петром Дорохиным?

— Да, Нюркиным Петром, — ответил Юдинцев. — Мужем ее.

Овсянников привстал.

— Ты уверен, Роман Васильевич?

— Я его не по бороде признал. Голос услышал. Потом осмотрел как следует. У него под левой ключицей старый рубец. Я сам этот рубец зашивал когда-то. Да и назвал он всех: Серафиму, Анну, атамана Огородника. Это точно Петр.

— Его же лет пять как погибшим уже считали, — произнес крестный.

— Знаю. Потому и пришел, прежде чем по станице слух пойдет.

Я посмотрел на Семена. Он стоял возле двери, не двигаясь.

Овсянников провел ладонью по лицу.

— Откуда он взялся? Как на китайском берегу оказался?

— Не знаю. Два слова скажет и снова проваливается в беспамятство. Спрашивать сейчас нельзя. До утра окрепнет, тогда и поговорите.

— Жить он будет?

Юдинцев помедлил.

— Обморожение сильное, особенно ноги. Истощен. Но сердце крепкое. Если ночью хуже не станет, вытащим.

— Серафиме и Нюрке уже сообщили? — спросил крестный.

— Нет. Вот и пришел посоветоваться. Сказать надо сегодня. Утром вся станица знать будет.

— Я скажу, — произнес Рыжий.

Все повернулись к нему.

Семен встретил наши взгляды спокойно.

— Анне Григорьевне, — пояснил он. — Я сам скажу.

— С тобой пойду, ты ведь и Петра не знавал, так что без меня не суйся! Ну и матушке прежде всего сказать надо.

Овсянников глянул на обоих и кивнул:

— Добре, ступайте, но постарайтесь пока к Роману Васильевичу их не вести, пусть он сам скажет, когда проведать можно.

— Понял, — кивнул крестный и они вместе вышли.

Потом Юдинцев направился к двери.

— Мне возвращаться надо. Ежели что изменится, то дам знать.

Меня Саша встретила в сенях.

— Наконец-то. Я уж думала, опять до ночи продержат. Что ты такой?

Я снял полушубок и повесил на крюк.

— Помнишь, Нюрка про своего Петра рассказывала?

Саша перестала поправлять фитиль в лампе.

— Про мужа?

— Про него.

— А что случилось?

— Вернулся он.

Она несколько мгновений смотрела на меня, словно не поняла сказанного.

— Как вернулся?

— Тот самый человек, которого мы на реке подобрали. Юдинцев его признал.

— Живой? — перекрестилась Саша.

— Пока живой. Сильно обморожен, еле говорит.

— А Нюра уже знает?

— Семен пошел ей сказать.

— Господи... — Саша опустилась на лавку.

— Вот такие дела. — сел я рядом.

— Она ведь Петра давно оплакала. Почитай новую жизнь начала.

Саша еще раз перекрестилась.

— Дай им всем Бог сил.

Некоторое время мы молчали. Потом она поднялась и поставила передо мной ужин. Когда я немного поснедал, спросила:

— Как справа себя показала, сшитая за ночь?

— Отлично, Саша! Все шесть комплектов пойдут в наряд.

— Стало быть, не зря торопились.

Я улыбнулся. Бессонная ночь у Пассы и два дня почти без передышки дали о себе знать. Я прилег и сразу отключился.

Проснулся от жажды. Нащупал на табурете кружку с водой и спросонья стукнул ею о край кровати.

— Что такое? — начала подниматься Саша. — Чего стучишь, не спится?

— Да нет, воды попить. Ложись, любимая.

Я поднес кружку к губам, но рука замерла. Вот точно такой же стук сегодня звучал в правлении.

Поставил кружку обратно, сон как рукой смело. Прикрыл глаза и вспомнил стол Овсянникова, раскрытый узел и жестяную кружку возле чернильницы.

Федосья Матвеевна тогда потянулась за гребнем, прижалась правым боком к краю, и под полушубком что-то ударило о доску. Тогда никто из нас не обратил особого внимания.

Я сел на кровати и тряхнул головой. Табакерка, нательный складень, какая-нибудь бабья мелочь. Что угодно. Сам по себе звук ничего не доказывал.

Бумаги ее проверил Овсянников, узел перебрал крестный. Женщина даже показала деньги, зашитые в полотенце.

Но ее саму никто обыскать не стал.

Может, я напраслину возвожу и привязался из-за этого стука. Скорее всего, так и есть. Коробов узнал ее, назвал по имени, подтвердил рассказ о Копыловской заимке, Бурове и запертых воротах.

И все же другая мысль не отпускала. На реке слепые места мы закрыли, а главная опасность могла уже находиться прямо здесь, в Лончаково.

До прохода губернаторского поезда оставалось чуть больше суток. Я спустил ноги с кровати и нашарил сапоги.

Саша заворочалась.

— Андрей?

— Отдыхай покуда. Рано еще, мне ненадолго надо.

— Куда?

— К атаману.

— Случилось чего?

— Случилось, Саша. Похоже, троянского коня мы в станицу впустили.

— Какого еще коня? Беркута? — округлила глаза она, а я понял, что опять память Добрецова выдает неизвестные мне ранее слова.

— Нет, кабы его… Спи давай, Сашенька. Я скоро.

Глава 2. Серебряная ложка

До дома Овсянникова я добежал за несколько минут.

В окнах было темно. Я поднялся на крыльцо и постучал. Сначала негромко, потом сильнее. Залаяла собака.

— Кто там? — донесся наконец сонный голос.

— Это Громов. Глеб Маркелович, откройте, дело срочное.

Засов отодвинулся не сразу. Овсянников стоял на пороге в рубахе и накинутой на плечи шинели. В одной руке держал керосиновую лампу, в другой сжимал револьвер.

— Громов, твою за ногу! Ты время видел?

— Видел.

— Тогда говори быстро. Неужто пожар?

— Нет, хуже! Федосью Матвеевну досмотреть надо.

Глеб Маркелович несколько мгновений молча смотрел на меня.

— Какую еще Федосью?

— Бабу ту с Копыловской заимки, что к Звягиной на постой определили.

— Ты меня среди ночи из-за этой старухи поднял?

— Да. Я почти уверен, что мы ее плохо проверили.

Он распахнул дверь шире.

— Заходи и толком объясняй. Ничего не пойму!

В горнице было свежо. Овсянников поставил лампу на стол, убрал револьвер и начал одеваться, пока я рассказывал.

— Узел вы со Степаном Анисимовичем проверили. Бумаги ее тоже. Но когда она через стол за гребнем потянулась, под правым боком что-то стукнуло. Тогда я решил, что кружка. Только кружка в тот миг стояла у чернильницы, поодаль от нее. Значит, под полушубком или кофтой была еще какая-то вещь.

— Табакерка, складень, ключ?

— Может быть, а может и револьвер.

— И ради этого ты поднял меня ночью?

— Времени до приезда Павла Федоровича почти не осталось. Понимаете, Глеб Маркелович, мы опасности со стороны тайги и дорог ждем, а незнакомую бабу сами в станицу пустили, как следует ту не досмотрев.

— Эко ты хватил, Громов. По-твоему, хабаровский купец Копылов нарочно послал ее к нам под видом беглой работницы?

Овсянников застегнул ворот мундира, тряхнул головой, прогоняя сон.

— Добре, пойдем посмотрим, неугомонный!

— Надо казачек просить. Сами же к старухе под одежду лезтьне станем.

— Это я и без тебя знаю. — Овсянников затянул пояс и снял с вешалки папаху. — Я в правление. А ты буди Кравцова и подходите с ним к дому Звягиной. Если у бабки под одеждой окажется один нательный крестик, будешь сам прощения просить.

— Буду, ей-богу, попрошу, если потребуется!

Крестный выслушал меня, провел ладонью по усам и только потом спросил:

— Итить твою бога душу, Андрей! Посреди ночи ты из-за энтой старухи всю станицу на ноги поднять удумал? Одного Коробова в холодной тебе мало?

— Степан Анисимович, сами подумайте. Ничем не примечательная бабка явилась аккурат к приезду губернатора.

— Да подумал уж. Погодь, сейчас соберусь.

У дома Настасьи Павловны уже стояли четверо казаков. Двоих Овсянников поставил со стороны улицы, еще двоих у заднего двора.

— Глеб Маркелович? Что стряслось? — спросила Звягина, открывая нам и сдерживая зевок.

— Где постоялица твоя?

— У печи спит. А что?

— Нам ее проверить надо.

Настасья Павловна отступила в сторону. Федосья лежала на разостланном возле печи тюфяке. Когда зажгли вторую лампу, она приподнялась и уставилась на нас сквозь спутанные волосы.

— Батюшки, пожар, что ли?

— Одевайтесь, Федосья, — распорядился Овсянников. — В правление идем.

— За что же ж это?

— Пока ни за что. Проверить кое-что нужно.

Федосью сопроводили до правления. Узел с ее пожитками нес один из казаков. Овсянников послал за женщинами из ближайших домов: Людмилой Полевой, которая стирала белье в гостевом доме, и Тамарой Минюхиной, женой Петра. Обе пришли невыспавшиеся и явно недовольные такой побудкой.

Глеб Маркелович объяснил, что требуется.

— Все, что найдете, оставляете на столе и зовете меня. Осмотрите одежду, подкладку, пояс и обувь.

— Да поняли мы, — отозвалась Тамара Минюхина, — что уж теперь.

Дверь закрылась.

Мы остались в коридоре. За стеной Федосья сперва причитала, потом принялась ворчать, что честную женщину позорят перед всей станицей.

Овсянников велел мне записать время и причину повторной проверки. Отдельно продиктовал, что осмотр проводят женщины, а мужчины находятся за дверью.

— Полушубок сперва, — донесся голос Минюхиной. — Теперь кофту расстегни.

— Да сама я, сама. Руки не тяни.

Через несколько минут дверь приоткрылась.

— Глеб Маркелович, нашли.

На столе лежал небольшой медный складень на потемневшем шнурке. Обе створки были затерты до блеска. На одной едва различался Спаситель, на другой виднелась Богородица.

Именно его Федосья носила у правого бока под кофтой.

— Матушкин, — сказала она из-за двери. Голос подрагивал, но не от возмущения. — С самой ее смерти при мне. В дороге к телу привязываю, чтобы не украли. Вы про узел спрашивали, а это святыня. Я чужим ее отдавать побоялась. Да и не стану же сама перед вами раздеваться.

Крестный взял складень, повертел и положил обратно.

— Выходит, он стукнул, — сказал я.

— Похоже на то, — согласился Овсянников.

Мне стало стыдно, хоть сквозь пол провались. Глеб Маркелович посмотрел на меня.

— Извиняться будешь сейчас или опосля?

Я собрался извиниться, но не успел.

Со двора донеслись шаги. В кабинет вошла Настасья Павловна. В руках она держала выдвижной ящик от небольшого поставца.

— Глеб Маркелович.

— Что еще?

— Ложка пропала.

— Какая ложка?

— Серебряная, чайная. Мишки моего покойного. Я вечером постоялицу чаем поила, так ей давала. А тут сунулась проверить, а ящик не так задвинут.

Федосья за дверью сразу заговорила громче:

— Не брала я ничего! Да нешто мне ваша ложка нужна?

Овсянников повернулся к казачкам.

— Узел давайте глянем. И снова все просмотрим.

Федосьин скарб разложили на столе: белье, чулки, деревянный гребень, кружка, хлеб, кусок сушеной рыбы. Три монеты по-прежнему лежали в зашитом углу полотенца.

Минюхина расправила полотенце и заметила на противоположном конце несколько свежих стежков. Нитка была светлее старой, а узелок торчал снаружи.

— Это чего?

— Порвалось, — быстро ответила Федосья. — Я и зашила.

Шов распороли, на стол выпала маленькая серебряная ложечка.

Настасья Павловна схватила ее первой.

— Моя! Моя это! Вот, глядите, зарубка имеется.

Федосья перестала причитать. Сгорбленная старуха, до того едва передвигавшая ноги, вдруг выпрямилась. Теперь стало ясно: немощной она только прикидывалась.

— Подкинули мне, — сказала она.

— Кто? — спросил Овсянников.

Федосья посмотрела на обеих казачек и промолчала.

— Оформляй, — распорядился Глеб Маркелович. — Пойдет в холодную.

Настасья Павловна осталась в правлении. Ложку она не выпускала из рук и вполголоса ругала себя за то, что пустила в дом проходимку. Федосью взяли под караул, а из холодной привели Коробова.

Увидев ее, он почти не удивился.

Я устроился за столом Парамона с бумагой и чернилами. Крестный встал у печи. Федосью и Коробова посадили в разных углах кабинета. Овсянников начал расспрос.

— Еще раз. Когда вы ушли с Копыловской заимки?

— Позавчера ночью, — ответил Коробов.

— А в Лончаково пришли вчера к вечеру?

— Плутал, следы заметал.

— Федосья Матвеевна, вы когда?

— Утром ушла, я ж про то сказывала.

— Каким утром?

Она замялась.

— Вчерашним.

— Стало быть, вы вышли почти одновременно, шли одной дорогой, но встретились только здесь?

— Тайга-то большая, — буркнул Коробов.

— А зимник у нас оттуда только один, — заметил крестный. — Уж явно не по сугробам перли.

Овсянников задал еще несколько вопросов. Кто первым решил идти в Лончаково? Знали ли они о родне Звягиных? Где Коробов собирался остановиться? Почему оба не попросились в один дом?

Ответы расходились даже в мелочах. Коробов уверял, что о Звягиных не слышал. Федосья говорила, будто рассказывала ему о родстве еще на заимке. Он собирался искать работу у лошадников, она утверждала, что Степан хотел идти к плотникам.

Овсянников подозвал Настасью Павловну. Вдова положила ложку на стол и показала зарубку.

— Может, этот приходил, пока я за водой ходила? — Она кивнула на Коробова. — Со двора через задние ворота войти можно.

— Степан к ней не ходил, — резко сказала Федосья. — Он в другом доме должен был ночевать.

В комнате стало тихо. Овсянников чуть подался вперед.

— Должен был?

Федосья прикусила губу и опустила глаза.

— Я так сказала… Думала, коли выпустят, в другом доме переночует.

— В каком доме?

Она молчала, а Коробов уставился в пол.

— Вы возле старой гати договаривались или еще на заимке? — спросил Овсянников.

— Ни о чем мы не договаривались, — ответил Коробов.

— Тогда откуда она знала, что ты должен ночевать в другом доме?

Коробов сжал губы, а крестный положил перед ним ложку.

— Днем в узле ее не было. К ночи появилась. Если бы Настасья Пална хватилась утром, Федосья уже вышла бы за околицу. Ты где ее ждать собирался?

— Нигде.

— Стало быть, по тайге порознь идти хотели? Или все же одной дорогой?

Ответа не последовало.

Овсянников не стал давить дальше. Сверил их ответы по времени и задал еще два вопроса о прежних местах работы. Коробов назвал одну хабаровскую пристань, а Федосья другую. Ни хозяев, ни артельных старших они припомнить не смогли.

Полного признания мы от них не получили. Против Федосьи говорила найденная ложка. Против Коробова оставались только ее оговорка да путаные ответы. Ясно было лишь одно: они давно знали друг друга и заранее обсуждали, где на ночлег встать попробуют. Был ли Коробов сообщником или просто вместе с нею бежал от Бурова, еще предстояло выяснить.

На Копыловской заимке они, похоже, и вправду работали. Буров вполне мог не платить людям, отбирать документы и запирать барак. Дела на заимке и кражу следовало проверять порознь.

— От негодяя кто угодно сбежать может, — подытожил Овсянников. — Одно другого не отменяет.

Ложку вписали в протокол и вернули вдове. В холодную Федосью все-таки не повели. Ее оставили в небольшой каморке при правлении, у двери поставили караульного.

Когда обоих увели, Глеб Маркелович посмотрел на меня.

— Значит, думал, ее нарочно прислали?

— Погорячился малость.

— Ну и то хорошо. Ложку Звягиной сберегли. И правильно, думаю, что проверили. А если бы там был револьвер да умысел посерьезнее? Могли бы прозевать.

Я промолчал. Овсянников велел позвать Албазова. Денис Павлович явился сонный и сердитый, но, выслушав нас, посерьезнел.

— Насчет Копыловской заимки прежнее распоряжение отменяю, — сказал атаман. — Издали там смотреть нечего. До проводов губернатора людей не разбрасываем. А потом возьмешь пятерых и проверишь все от ворот до последнего погреба.

— Сделаю.

За окнами начинало светать. После ночного происшествия ложиться уже не имело смысла. Впереди нас ждал последний день перед приездом губернатора.

Овсянников умылся ледяной водой и велел принести крепкого чаю. Сам приезд Унтербергера его не так тревожил: Павла Федоровича он знал давно. Но никто не ведал, сменит губернатор лошадей и двинется дальше или пожелает задержаться.

Глеб Маркелович диктовал мне, что еще требовалось приготовить. Для сопровождающих нужны были комнаты, для поклажи и оружия следовало отвести отдельное место, для всего поезда подготовить сменных лошадей. Охране губернатора выделили одну горницу, чтобы казаки не расходились по дворам. Павлу Федоровичу приготовили большую комнату в гостевом доме. Остальных постояльцев на время расселили по станице. Иван Викторович Зыбко переехал к Огороднику.

— Сам губернатор, может, и часу не пробудет, — сказал крестный. — А десяток его людей куда денешь?

— Потому и готовим встречу для всех, — ответил Овсянников.

— Кстати, Степан Анисимович, вы с Бирюковым до Серафимы Дорохиной и Нюрки сходили? — спросил атаман.

— Сходили. Сперва Серафима за сердце схватилась, да и Нюрка не сразу поверила. Все сверлила Семена взглядом, может, за дурную шутку приняла. Ежели бы без меня пришел, так, думаю, и прогнала бы. Я Серафиме объяснил, что Юдинцев Петра признал. Тогда они больше слушать ничего не захотели и к доктору нашему рванули. Мы с Семеном вместе пошли, как этих баб удержишь…

Крестный вздохнул и продолжил:

— Серафима сына, а Нюрка мужа как увидали, так и встали подле койки, за руку его взяв. А потом обнялись и заревели. Мы уж мозолить глаза не стали, ушли. Наверное, до сих пор там и сидят.

— Добре. Дай-то Бог, чтобы Петр выкарабкался… — Атаман постучал по столу. — Сегодня зайду к нему. Но сперва с делами разгрестись нужно.

Кормить гостей Глеб Маркелович поручил собственной матушке, Наталье Александровне Овсянниковой. Объяснил, что вкусы у него с губернатором схожие: оба любят простую сытную пищу и не терпят лишнего размаха.

Через час Наталья Александровна явилась в правление уточнять, что готовить.

— Рыбу ставить?

— Нет, матушка. Пост.

— Унтербергер-то лютеранин, ему ж дозволено.

— Ему дозволено. Только он в православном доме скоромного не попросит. Чужой устав уважает, за это его казаки и армейские ценят.

Наталья Александровна немного подумала.

— Тогда будут кислые щи на грибном взваре. Ушки с гречей и белыми грибами в горшках потомлю. Папоротник из осеннего засола вымочим, подадим с луком и конопляным маслом. Картошку испечем в мундире. К ней поставим грузди, капусту и огурцы. На сладкое подадим моченую дикую грушу, мед. И круглик с клюквой испеку. Узвар сварю из сушеной груши, добавлю немного лимонника. Чай само собой.

— Без купеческого размаха чтобы было, матушка, — предупредил Овсянников. — Сытно, чисто и вовремя.

Наталья Александровна улыбнулась.

— Купеческий размах без стерляди и поросенка не бывает. А я тебе про постный стол говорю. Да и твой любимый пирог с клюквой и медом тоже будет, Глебушка.

Помочь ей вызвались две соседки. Вскоре работа у них закипела.

По пути мы с Глебом Маркеловичем чуть позже заглянули в гостевой дом. Атаман, видать, решил проверить, как идут дела.

— Матушка, вы только…

— У тебя губернатор по реке пойдет? Вот рекой и занимайся. А мы и без тебя управимся.

Больше атаман на кухню не совался. В большой горнице расставили столы по числу ожидаемых гостей.

Лешка Ли чистил и скоблил конюшню. В денники насыпали свежей подстилки. Конюхи приготовили под навесом сено и мешки с овсом.

Крестный проверил все лично и дал несколько указаний.

Овсянников ходил от правления к пристани, от пристани к гостевому дому, все осматривал и цеплялся к любой мелочи, что мозолила глаз.

Сашка Пузырев тащил охапку соломы. Ворот расстегнут, портупея съехала набок и перекрутилась. Вид совсем расхристанный.

— Пузырев, — остановил его атаман, — ты нынче при конюшне состоишь или кабак штурмовать собрался?

— Никак нет, господин атаман.

— Тогда привести себя в порядок!

— Будет сделано! — Сашка вытянулся и начал поправлять справу.

Вот таким Глеба Маркеловича я помнил по первым месяцам его службы: жестким, собранным, не терпящим даже мелких ошибок.

К обеду на Коробова, Федосью и промысловика составили рапорт, а самих под караулом отправили с разъездом в Козловскую. Там должны были решить, что с ними дальше делать.

Когда с этим разобрались, Овсянников посмотрел на часы.

— До проверки постов успеем к Юдинцеву зайти. Пора с Дорохиным поговорить.

Я захватил писчие принадлежности и бумагу. К дому Юдинцева мы подошли уже после полудня. Роман Васильевич встретил нас в сенях и сразу приложил палец к губам.

— Тише. Только задремал.

— Разговаривать сможет? — спросил Овсянников.

— Сможет. Сил немного прибавилось, жар спал. Только недолго, Глеб Маркелович. Десять минут, не больше.

— А Нюрка с Серафимой где?

— Домой их отправил. Полночи проревели, от койки не отходили. Серафима Нюрку умыться да поесть увела. Думаю, скоро обе опять здесь будут.

Роман Васильевич приоткрыл дверь в дальнюю комнату.

Петр лежал на узкой койке под двумя одеялами. Обе руки были перебинтованы, укутанные ноги покоились на сложенной полости. Бороду Юдинцев местами выстриг, но из-за обморожений лицо все равно было трудно узнать.

Услышав шаги, Петр открыл глаза. Посмотрел на Овсянникова и попытался приподняться.

— Лежи, — остановил его Глеб Маркелович.

— Здорово… дневал, Глеб. Атаманом, говорят, ты нынче…

Голос оставался хриплым, каждое слово давалось с трудом.

— Слава Богу, Петр. Узнал меня?

— Узнал, хоть и давно не видал. Возмужал ты шибко.

— Не молодеем, Петр, это верно. Что уж теперь…

Юдинцев придвинул к изголовью кружку с водой. Петр сделал несколько глотков и прикрыл глаза. Я устроился возле маленького столика и приготовился записывать.

— Это Андрей Громов, — представил меня Овсянников. — Крестник Кравцова, бывает иногда у нас за писаря. Рассказывай, Петр, пока коротко.

Петр помолчал, собираясь с силами.

— На весеннем разливе это было. У старой протоки заплот водой подмыло. Мы бревна отводили, чтобы проход не забило окончательно. Одно развернуло течением, меня с ног сшибло. Я за ветку-то ухватился, а она возьми и оторвись. Дальше вода, бревна… Видать, приложило по башке хорошенько, а может, еще чего. Не помню.

Я записывал почти дословно.

— Это мы знаем. Говорили, что река тебя под воду унесла. Получается, на берег вынесло?

— Получается, так…

— И что дальше? — спросил Овсянников.

— На той стороне очнулся в зимовье каком-то. Голова разбита, бок весь черный, дышать почти не мог. Меня, как оказалося, двое хунхузов на берегу нашли. Сперва думали, все одно помру, но я потом оклемался.

Петр перевел дыхание. Юдинцев хотел вмешаться, но тот едва заметно качнул головой.

— Продолжай, — сказал Овсянников.

— Держали при себе работником, не отпускали. Коней кормил, сбрую чинил, лес валил, дрова таскал. Что прикажут, то и делал, за миску риса. Да и как уйдешь, когда то ноги переломают, то на цепь, как пса, посадят. Все надеялся, что случай выдастся.

— В одном месте?

— Нет, какое там. Они стоянки часто меняли. То зимовье, то прямо в лесу, то деревня в сопках. Когда переезжали, мне мешок на голову натягивали, чтобы дорогу не запомнил. К Уссури близко не подпускали, я толком и не понимал, как далеко от дома нахожусь. Пять полных зим у них провел, три раза сбегать пробовал… Ловили, с собаками…

Он тяжело вздохнул.

— В первый раз через день поймали. Во второй дальше ушел, да без еды в тайге долго не протянешь. А после того на цепи и держали в основном.

— А теперь как выбрался?

Петр облизнул потрескавшиеся губы.

— На их деревню кто-то напал. То ли другие хунхузы, то ли цинские солдаты, кто их, узкоглазых, там разберет. В суматохе удалось выскочить.