Между нами горы

Интересно, он сейчас тоже не спит?

Она замерла от этой мысли. Зачем ей это знать? Какая разница? Через две недели они разъедутся. Она вернется в свою квартиру, в свою тишину, в свою работу. Он останется где-то там, в своей жизни, о которой она ничего не знает и знать не хочет.

Но почему-то перед глазами стояло его лицо в баре. Тени от камина на скулах. Спокойный взгляд. Усмешка, когда он сказал «Понял». Не обидчивая, не злая. Какая-то... понимающая.

Хватит. Она закрыла глаза. Приказала себе дышать ровно. Считать овец, или удары сердца, или снежинки за окном, что угодно, лишь бы перестать думать о нём.

Сон приходил медленно, цепляясь за края сознания. В полудреме ей показалось, что в коридоре кто-то прошел, легкие шаги, приглушенные ковром, шорох одежды. Или не показалось. Или это просто ветер. Мира проваливалась в сон, и последней мыслью уже на грани, там, где мысли перестают подчиняться контролю, было: Завтра она снова его увидит.

Глава 3.29 декабря. Метель

Мира проснулась от тишины.

Не от звука, а именно от её отсутствия. Никакого города за окном. Никакого фонового гула, к которому она так привыкла в Москве, что перестала его замечать, того постоянного, низкого, почти инфразвукового присутствия мегаполиса, который не спит никогда. Здесь не было ничего. Только тишина, плотная, как вата, как будто мир снаружи временно выключили.

Она лежала и слушала, как ничего не происходит. Первые секунды, то особое состояние между сном и явью, когда ещё не знаешь, где ты и почему простыни незнакомые, а потолок не тот. Потом вспомнила всё сразу: горы, отель, дорога серпантином, кабинка канатки, которая поднималась в темноту. И почти физически, то ощущение высоты и воздуха, которое осталось с ней даже во сне. Как будто её лёгкие всё ещё помнили этот воздух — острый, сухой, без всякой московской примеси.

Она улыбнулась потолку. Это было неожиданно даже для неё самой. Потом открыла глаза, и улыбка сошла на нет. За окном было белое. Не синее, как вчера утром, то оглушительно яркое небо над склонами, то самое небо, ради которого, если честно, и стоит приезжать в горы в декабре. Теперь белое, плотное, движущееся. Снег шёл горизонтально. Ветер гнал его вдоль склона ровными потоками, и было в этом что-то почти механическое, методичное, как конвейер, которому безразлично, нравится тебе это или нет. Горы исчезли. На их месте было просто белое ничто.

Мира приподнялась на локоть и долго смотрела в окно. Метель пришла ночью, это было ясно по тому, как плотно снег лежал на козырьке над террасой: не слой, а целый пласт, выровненный ветром, утрамбованный. Вчера вечером, когда она спускалась с канатки и шла к отелю, снег только начинал идти, только набирал силу. Теперь он взял всё в свои руки — склоны, трассы, дороги. Небо и горы перестали существовать как отдельные вещи, слившись в одну сплошную белую завесу.

Она взяла телефон с тумбочки. Половина девятого. Три непрочитанных сообщения в общем чате «Лидтеха»:

«HR Лена: Коллеги, доброе утро! Из-за непогоды часть рейсов задержана или отменена. Следите за обновлениями» «Миша из разработки: Наш рейс отменили, пересаживаемся на завтра, если будет чем лететь» «Лена: Уточняем информацию, всё будет хорошо!»

Мира положила телефон обратно на тумбочку. Посмотрела на метель. И почувствовала нечто, в чём не сразу решилась себе признаться: облегчение. Тихое, почти виноватое, но вполне отчётливое. Три дня тишины, которые она так тщательно спланировала, неожиданно получили продолжение, не по её воле, но всё равно. Коллеги не приедут сегодня. Возможно, и завтра не приедут. Отель останется таким, как сейчас: немноголюдным, спокойным, с пожилой парой у камина и тихой музыкой из ресторана.

Хорошо, — сказала она себе, и ни капли не устыдилась. Потом встала, умылась, оделась, взяла ноутбук и пошла вниз завтракать.

Ресепшен гудел, негромко, но напряжённо, как трансформаторная будка перед грозой. Несколько постояльцев стояли у стойки с видом людей, которые хотят что-то сделать, но не понимают что. Молодой администратор с усталыми глазами, явно начавший смену ещё до того, как началась эта история, объяснял спокойно и одинаково каждому: дорогу на Адлер закрыли с шести утра из-за лавинной опасности на перевале, горнолыжные подъёмники приостановлены, ресторан и бар работают в штатном режиме, когда ситуация изменится — объявят по внутренней трансляции.

Мира прошла мимо, не останавливаясь. Взяла кофе в ресторане, большую кружку, и пошла к своему вчерашнему столику у окна. Открыла ноутбук. Посмотрела в экран. Закрыла.

Работать не хотелось, и это само по себе было событием. Обычно у неё всегда находилось что-то: текст, правки, набросок будущей статьи. Работа была надёжным якорем, который она бросала в любую погоду, в буквальном и переносном смысле. Но сейчас за окном стояла такая плотная белизна, такая намеренная, почти демонстративная пауза во всём, что делать вид, будто срочно надо что-то написать, казалось неуместным.

Метель взяла своё. Можно было просто сидеть. Она обхватила кружку ладонями, откинулась на спинку стула и стала смотреть в окно. Думала о вчерашнем вечере в баре, о том, как он сказал «понял» без обиды и без попытки оправдаться. Просто принял к сведению и достал телефон. А потом сидел рядом, и это оказалось не невыносимым. Скорее нормальным. Почти приятным, если честно, хотя развивать эту мысль она себе не позволила.

Мысли шли по кругу, неторопливо, как снег за стеклом.

Мира тряхнула головой, открыла ноутбук обратно и всё-таки начала писать , не потому что надо, а потому что руки привыкли и без работы им было неспокойно.

Он появился где-то в начале одиннадцатого. Мира увидела его раньше, чем он добрался до кофе. Артём стоял у стойки ресепшена с телефоном у уха. Не говорил, слушал. Лицо спокойное. Слишком спокойное, именно так, как бывает, когда человек очень старается выглядеть спокойным и пока ещё справляется. Рука, опущенная вдоль тела, чуть сжата. Он кивал кому-то невидимому, методично, как кивают, когда слова на другом конце провода не то чтобы неприятные, просто неудобные.

Мира не стала смотреть демонстративно. Просто краем зрения, пока грела руки о кружку. Видела, как он опускает телефон. Как стоит секунду- ровно столько, сколько нужно, чтобы принять решение не показывать то, что думаешь. Как идёт к кофе-стойке, берёт кружку, оглядывается.

Приходит к её столику.

— Можно?

Мира кивнула на стул напротив. Он сел. Обхватил кружку двумя руками, машинально, как обхватывают что-то тёплое, когда нужно за что-то держаться. Смотрел в окно, где не было ничего, кроме снега. Молчал.

Мира смотрела на его руки. На то, как пальцы чуть сильнее сжали кружку, потом отпустили. На то, как он не смотрит на телефон — намеренно не смотрит, хотя наверняка хочется.

— Корпоратив? — спросила она.

— Корпоратив, — сказал он.

— Все застряли?

— Половина в Адлере. Вторая вообще не вылетела из Москвы — рейсы с утра отменяют. — Пауза. — Дорогу закрыли.

— Когда откроют?

— Не знают.

Он произнёс это ровно, но в этом «не знают» было что-то, что она услышала отчётливо: не просто информация, а целая цепочка последствий, которую он уже просчитывал в голове. Сто двадцать человек. Оплаченный отель. Программа, расписанная по минутам. Бюджет, который никуда не делся, а ситуация — вот она, за окном, белая и совершенно равнодушная к чужим планам.

Она не торопилась ничего делать. Просто смотрела. Потом поймала себя на мысли, что ей неловко не из-за того, что он ее видит, а из-за того, что видит он сам: пустой стол, перекрытую дорогу, людей в аэропортах. Было в этом что-то такое, что она осознала не умом, а каким-то более древним, более молчаливым знанием. Варя — подруга со второго курса, единственный человек, которому она звонила в три часа ночи, когда ей было совсем плохо, однажды сказала ей: «Ты не нелюдима, Мир. Ты просто не тратишь себя на ерунду». Тогда Мира не поняла, что она имела в виду. Сейчас, кажется, поняла. Когда кому-то было по-настоящему плохо, не по-светски плохо, не для приличия, что-то внутри неё реагировало само, без участия правил и протоколов. Не из жалости. Просто так.

Мира посмотрела на его лицо. Он смотрел в окно туда, где за метелью угадывались горы, которых не было видно. Смотрел так, как смотрят люди, которые привыкли находить решения и сейчас злятся не на ситуацию даже, а на то, что решения пока нет и взять его негде. Она встала. Подошла к кофе-стойке, налила вторую кружку, не себе, она ещё свою не допила, и поставила перед ним. Без слов.

Ее пальцы задержались на кружке на секунду дольше, чем нужно, пока она ставила ее на стол. Близко. Ближе, чем если бы она просто поставила кружку и отошла. Она почувствовала тепло керамики, почти такое же, как от его руки, которая через мгновение возьмет эту кружку. Подумала об этом и тут же перестала думать.

Артём посмотрел на кружку. Потом на неё. Молчал секунду-другую , с таким выражением, как будто пытался понять, что именно произошло и зачем. Не потому что жест был непонятным. А потому что он не ожидал его от неё, от человека, который вчера сказал «о человеке, которому мешают читать» и надел наушники.

Внутри него что-то чуть отпустило. Совсем немного, но отпустило.

— Ты из той компании, — сказал он наконец. Это был не вопрос.

— Да.

— И ты рада, что они не приехали.

Долгая пауза. За окном метель методично делала своё дело.

— Кофе стынет, — сказала Мира и откинулась на спинку стула.

Артём впервые за утро усмехнулся по-настоящему, не для вида. Взял кружку обеими руками. И подумал, что, наверное, сегодня не так плохо начинается день. Несмотря ни на что. Они просидели так довольно долго, каждый со своей кружкой, каждый молча. Метель за окном не думала утихать. Раз в несколько минут порыв ветра бросал снег в стекло с такой силой, что казалось: кто-то снаружи намеренно напоминает — никуда не денетесь, сидите.

Артём достал телефон. Посмотрел на экран. Убрал обратно.

— Бесполезно? — спросила Мира.

— Пока да. Пока дорога закрыта — всё остальное не имеет значения. — Он помолчал. — Первый раз за пять лет не знаю, что делать руками.

— Это называется «выходной».

— Я не очень умею в выходные.

Мира посмотрела на него. Он не жаловался, просто констатировал факт с таким видом, как будто сам немного удивлён этим открытием.

— Я тоже, — сказала она.

Это признание далось неожиданно легко. Обычно она не говорила такого вслух, не потому что стеснялась, просто не нужно было. А здесь слова вышли сами, коротко и без лишнего. Он посмотрел на неё иначе, не оценивающе, а как смотрят, когда узнают в чужих словах что-то своё.

— И что ты обычно делаешь, когда не работаешь?

— Читаю.

— Принеси книгу сюда. Будешь читать здесь. — Он кивнул на окно. — При метели лучше читается.

Мира почти возразила по привычке, потому что чужое присутствие во время чтения всегда было для неё из разряда невозможного. Но что-то остановило. Может, метель. Может, то, что альтернативой было сидеть в номере и смотреть в потолок.

— А ты? — спросила она.

— У меня блокнот. Буду переписывать программу. На случай, если всё-таки приедут.

— Оптимист.

— Реалист. — Он снова взял кружку. — Если не переписать — потом не успею.

Мира думала секунду. Потом встала.

— Я сейчас, — сказала она.

Когда она вернулась с детективом и своим пледом, тем самым, который захватила из номера почти автоматически, он уже сидел с блокнотом и что-то быстро набрасывал. Поднял взгляд. Ничего не сказал, просто чуть подвинул свою кружку, освобождая ей место на столе. Она устроилась напротив. Открыла книгу.

За окном выла метель. В ресторане было тепло, пахло кофе и хвоей с гирлянд в холле. Они сидели друг напротив друга он с блокнотом, она с книгой и не разговаривали. Это было неловко ровно первые три минуты. Потом перестало быть неловким. Мира читала одну страницу, иногда поглядывая на то, как он работает: быстрые, уверенные пометки, иногда пауза, взгляд в никуда, снова ручка. Человек, который думает не словами, а схемами. Это было видно.

Он ни разу не заговорил с ней просто так. Не спросил, как книга, не прокомментировал метель, не стал объяснять, что именно пишет. Просто работал рядом, как вчера в ресторане, как в баре. С той же спокойной самодостаточностью, которая, как она уже начинала понимать, была его обычным состоянием, а не позой.

Это было странно — сидеть с почти незнакомым человеком и не чувствовать необходимости что-то делать с этой близостью. Ни заполнять её, ни избегать. Просто сидеть. Как будто вы знакомы уже много лет и можно вместе помолчать. Просто метель за окном. Просто утро, которое незаметно перетекало в день.

День

К обеду метель и не думала останавливаться. Она просто менялась, то утихала до вялого снегопада, то вдруг снова набирала силу и начинала гнать снег горизонтально, так что в окне не было видно ничего на расстоянии вытянутой руки. Горы существовали где-то там, за этой белой завесой, угадывались, но не показывались. Это почему-то успокаивало.

Артём перевернул очередную страницу блокнота. Программу он переписал уже дважды — первый вариант был слишком оптимистичным, второй слишком урезанным. Третий начинал складываться, но медленно, потому что мысли упорно не желали сосредотачиваться на смете.

Он поднял взгляд. Мира читала. Она делала это так, как делают люди, которые умеют по-настоящему уходить в книгу: не шевелилась, не оглядывалась, страницы переворачивала медленно — дочитывала до конца, не торопилась. Плед был перекинут через спинку стула, но она его не взяла, просто сидела в свитере, поджав одну ногу под себя, и читала. Иногда чуть хмурилась, не раздражённо, а сосредоточенно, как будто автор сказал что-то спорное и она ещё не решила, соглашаться или нет.

Артём поймал себя на том, что смотрит. Отвёл взгляд. Вернулся к блокноту. Написал цифру. Зачеркнул. Написал другую. Проблема была не в цифрах. Цифры он знал наизусть — бюджет, подрядчики, тайминг. Проблема была в том, что за три часа работы рядом с ней он поймал себя на нескольких вещах, которые не вязались с его обычным способом думать о людях. Например: он заметил, как она держит книгу — двумя руками, слегка наклонив, как будто хочет быть ближе к тексту. Заметил, что кофе она допивает всегда до дна, даже когда он уже холодный. Заметил, что когда за окном особенно сильный порыв ветра, она на секунду отрывает взгляд от страницы и смотрит в стекло, не тревожно, просто отмечает.

Он не привык замечать такие вещи. Обычно люди для него существовали в контексте: клиент, подрядчик, гость мероприятия. Каждый со своей задачей, своим местом в схеме. Это было удобно и понятно. Мира не вписывалась в схему никак. Она была просто — здесь. Через стол. С книгой и холодным кофе.

Артём снова поднял глаза, теперь уже не отвлекаясь, а пытаясь понять, что именно его так цепляет. Мира не была красивой в привычном смысле, не той, от которой перехватывает дыхание на улице. Но в ней была порода, которая чувствовалась только на близком расстоянии. Тёмно-русые волосы, собранные на затылке, открывали аккуратные уши и линию скул, проступающую слишком явно, но ровно настолько, чтобы взгляд захотел задержаться. Серые с зеленью глаза, сейчас он видел это чётко, были широко расставлены, что придавало лицу выражение постоянной, спокойной внимательности. Она не просто сидела, она присутствовала в пространстве целиком, не разменивая себя на суету. И чем дольше он смотрел, тем меньше ему хотелось возвращаться к дурацкой смете.

Артём закрыл блокнот. Открыл. Попробовал снова. В половине первого официант принёс меню, молча положил между ними, как будто само собой разумелось, что они вместе. Артём посмотрел на меню, потом на неё.

— Обедаешь?

Мира оторвалась от книги. На границе её мира и этого ресторана повисла привычная мысль: «Сейчас начнётся». Сейчас он спросит, о чём книга, и придётся объяснять, что она читает детектив, и слушать про то, что он тоже любит детективы, но смотрит только сериалы, а потом про сериалы, а потом... Она уже почти открыла рот, чтобы ответить коротко и снова уткнуться в книгу, давая понять, что разговор окончен.

Но он не спросил о книге. Он просто ждал ответа на свой вопрос про обед. Это сбило с толков ровно настолько, чтобы она ответила честно.

— Да, наверное.

Она взяла меню. Официант записал заказы и ушёл. Мира закрыла книгу, неохотно, заложив пальцем страницу. Тишина повисла между ними, но она была какой-то... не требующей заполнения. Просто пауза.

— Хорошая? — кивнул он на книгу.

— Предсказуемая. — Она положила её на стол. — Убийца очевиден с первых страниц, но я дочитаю.

— Зачем, если и так всё ясно?

— Интересно, как автор будет выкручиваться. Иногда финал — не главное. Главное — дорога к нему.

Артём посмотрел на неё. Что-то в этом ответе зацепило, не сама мысль даже, а то, как она её сказала. Спокойно, как о давно решённом. И главное, в её голосе не было привычной настороженности, с которой она говорила с ним до сих пор. Появился интерес. Простой, человеческий интерес к теме разговора.

— Ты часто читаешь такое? Детективы?

— Часто. — Она поставила локти на стол. — В них люди предсказуемы. Мотивы понятны. Всё сходится в конце.

— В отличие от жизни.

— В отличие от жизни, — согласилась она — просто, без иронии.

Они посмотрели друг на друга. В этом взгляде не было вызова или флирта. Было молчаливое признание общего знания: жизнь, штука куда более запутанная, чем любой детектив. И это знание почему-то не отталкивало, а наоборот, создавало между ними что-то похожее на тихое, почти невесомое доверие. Именно тогда, в этот короткий миг общего понимания несовершенства жизни, она и решилась задать следующий вопрос. Не из вежливости, а потому что ей вдруг стало искренне любопытно.

— А ты что читаешь? — спросила она.

Артём чуть усмехнулся. Она спросила. Сама.

— Сметы. Договоры. Иногда меню.

— Это не считается.

— Почему?

— Потому что там нет людей. Только цифры.

— В сметах очень много людей, — сказал он серьёзно. — Просто они зашифрованы в статьях расходов.

Мира посмотрела на него внимательно, с тем лёгким прищуром, который он уже начинал узнавать. Как будто проверяла: шутит или нет. Ей нравилось это чувство — проверять и не находить подвоха.

— Например? — сказала она.

— Например, строчка «аренда оборудования» — это всегда звукорежиссёр Дима, который в последний момент теряет флешку с музыкой и звонит мне в час ночи. А «транспортные расходы» — это водитель Саша, который знает все объездные пути в любом городе, но принципиально не пользуется навигатором.

Она молчала секунду, переваривая этот неожиданный взгляд на мир, где даже цифры могут быть живыми.

— А «непредвиденные расходы»?

— Это всё остальные.

На этот раз она засмеялась — коротко, почти беззвучно, но по-настоящему. Он не шутил. Он просто так видел. И это было... заразительно.

Принесли еду. Они ели молча, не потому что говорить было не о чем, а потому что молчание вдруг стало таким же нормальным, как разговор. Исчезла необходимость всё время сканировать собеседника. Она просто ела и чувствовала себя... спокойно. За окном метель то усиливалась, то чуть отступала. В ресторане было тепло.

Мира отломила кусок хлеба, посмотрела в окно на белую мглу и подумала о том, что только что произошло. Она сама поддержала разговор. Не из вежливости, не потому что он настаивал. Просто ей стало интересно. Это было такое забытое ощущение, что она не сразу его опознала. Она посмотрела на него, он сосредоточенно ел, не пытаясь снова заговорить, не нарушая её пространство. Странный. Удобный.

— Как думаешь, завтра откроют дорогу? — спросила она, скорее проверяя это новое ощущение, чем действительно нуждаясь в ответе.

— Хочу верить, что да. — Он отложил ложку. — Хотя в глубине души почти не против, если нет, несмотря на огромные деньги, которые я потеряю.

Она повернулась к нему. Посмотрела с лёгким удивлением.

— Ты же только что переписывал программу.

— Переписывал. — Он пожал плечом. — Но здесь тихо. И думается нормально. — Пауза. — Такое редко бывает. А об остальном, я не хочу думать.

Она поняла, о чём он. О таком же спокойствии, какое чувствовала сейчас сама. О том, как редко выпадает возможность просто быть, не играя роль.

Мира ничего не ответила. Только снова посмотрела в окно — туда, где за белой стеной должны были быть горы. А потом её взгляд сам собой сместился на дальний столик у камина. Ту самую пожилую пару, которую она заметила ещё в первый день. Он, в свитере с оленями, сегодня достал небольшой этюдник и что-то неспешно зарисовывал — не горы, которых не было видно, а то, что было перед глазами: окно в снегу, ёлку в холле. Она, с неизменным серым кардиганом, читала книгу.

Мира смотрела на них и видела то, о чём они только что говорили с Артёмом. Дорога к финалу. Вот она, перед ней. Два человека, которые прошли этот путь и теперь просто существуют рядом с той лёгкостью, которая даётся только годами. Им не нужно ничего объяснять и доказывать. Просто можно быть рядом и этого достаточно. Это было красиво. И это было возможно.

Женщина, не отрываясь от книги, что-то негромко сказала мужу. Тот кивнул, не отрываясь от этюдника. Мира отвела взгляд, но тепло от этой картинки осталось.

— Гена, — сказала Валентина Михайловна, намазывая масло на хлеб, — она ему кофе принесла. Утром. Я видела.

— Видел, — сказал Геннадий Петрович, не отрываясь от этюдника. Он как раз дорисовывал контур ёлки.

— Это что-то значит.

— Или просто кофе. Человеку было плохо, она поддержала.

— Гена. — Она посмотрела на него поверх очков с терпеливой улыбкой женщины, которая сорок лет объясняет мужу очевидные вещи. — Я сорок лет замужем. Это не просто кофе. А теперь смотри — она принесла книгу. Устроилась напротив. Они уже полдня вместе сидят, и ни один не ушёл.

— Метель, — пробормотал Геннадий Петрович, всё ещё сосредоточенный на рисунке. — Деваться некуда.

— Деваться некуда — это в номере сидеть. — Она отложила хлеб и накрыла его руку своей, заставив на секунду оторваться от этюдника. — А это другое.

Геннадий Петрович посмотрел на жену, потом на молодых людей за столиком у окна. Они сидели молча, но в их позах не было напряжения, только спокойствие. Он перевёл взгляд на жену, в глазах которой светилась тихая радость первооткрывателя, и улыбнулся.

— Сдаюсь, — сказал он. Закрыл этюдник, открыл свой неизменный блокнот в клетку и аккуратно вывел: «29 дек. Кофе. Полдня рядом. В пользу В.М.» Закрыл.

Валентина Михайловна удовлетворённо кивнула и вернулась к хлебу, чувствуя себя главным стратегом всех любовных линий этого отеля.

Вечер. Терраса

К шести часам метель немного сдала, не прекратилась, но стала тише, как будто устала от собственной настойчивости. Снег теперь просто падал, спокойно, без ветра. Горы так и не появились, только угадывались где-то за серым, тёмные тени на светлом фоне, как карандашный набросок, который ещё не прорисовали.

Они всё ещё сидели за столиком. Уже без книги и блокнота, просто с чаем. Мира смотрела в окно и думала о том, что прошёл целый день. Целый день — с утра до вечера она провела не одна. И не заметила. Не устала. Не почувствовала того знакомого внутреннего нетерпения, которое всегда появлялось, когда рядом был кто-то чужой слишком долго.

Это было странно. Это было странно настолько, что она предпочла пока не думать об этом.

— Пойду подышу, — сказала она, вставая.

— На улицу? Метель.

— Почти перестала.

Он ничего не сказал. Просто тоже встал.

И в этом его молчаливом движении, "тоже встал" для каждого из них крылось разное.

Мира, уже сделав шаг к выходу, краем сознания отметила, что он поднимается следом. Первая, привычная мысль пришла мгновенно, как рефлекс: "Зачем? Я же сказала — подышу. Одна". Она почти раздражилась на эту необходимость снова кого-то учитывать, объяснять, делить с кем-то даже короткий выход на холод. Но тут же, накрывая раздражение, пришла другая мысль — тихая, удивленная, но отчего-то тёплая. А если не пойдёт, то станет пусто. Я уже успела привыкнуть, что он здесь. И не хочу, чтобы это заканчивалось. Она поймала себя на этом противоречии: хотеть побыть одной и одновременно не хотеть, чтобы он уходил. Это было так ново и так сбивающе, что она не стала вникать. Просто пошла к выходу, чувствуя его за спиной и понимая: если бы он остался, ей бы чего-то не хватило.

Артём, поднимаясь, поймал себя на том, что не раздумывал ни секунды. Она сказала "пойду подышу" и он встал. Не потому что хотел контролировать или боялся оставить. И даже не потому, что хотел продолжить разговор. Просто за этот день он привык к её присутствию так же, как дышат привыкают к чистому воздуху после духоты. И сейчас, когда она собралась уйти, пусть даже на террасу, он физически ощутил: ему нужно быть там же. Не рядом с ней даже, а просто в том же пространстве, где она. Глупо, — подумал он про себя, натягивая куртку. — Прилип как мальчишка. Но если она сейчас выйдет одна, я буду смотреть в окно и думать, замёрзла ли она, ушла ли уже, не случилось ли чего. А так — просто выйду и всё. Без повода. Без разговора. Просто рядом. Эта мысль "просто рядом" показалась ему самой правильной из всех, что были за сегодня.