Между нами горы

Снаружи отель выглядел так, как и должен выглядеть отель в горах, если архитектор понимает, что делает: серый камень, широкие окна, из которых льется теплый свет, крыша под толстым слоем снега, который еще не успел потемнеть по краям. Отель не пытался соперничать с горами, он просто стоял у их подножия с достоинством, который знает свое место. Из трубы шел дым тонкий, прямой, почти белый на фоне синего неба.

Внутри ее встретило тепло, не духота, а именно тепло, плотное и мягкое, такое, в которое входишь с улицы и несколько секунд просто стоишь, давая телу перестроиться. Пахло хвоей и чем-то сладким — глинтвейном или специями, которые в таких местах кладут в пакетики и раскладывают по полкам, и тогда запах витает в воздухе сам по себе, независимо от источника.

Холл был высоким, потолок уходил вверх на два этажа, и по периметру его опоясывала балюстрада второго уровня. У лестницы стояла ёлка под потолок, не пышная искусственная, какие ставят в торговых центрах, а живая, немного неровная, с настоящими шишками и гирляндами из грубоватых деревянных фигурок: звёздочек, оленей, маленьких лыжников. Гирлянды тянулись по всем перилам и мерцали в полумраке янтарным, медовым светом — не раздражающим, а таким, при котором хочется замедлиться.

Пол был каменным, темным, но у входа лежали широкие деревянные решетки, чтобы не скользить, когда с ботинок сходит снег. Вдоль стены стояла длинная скамья с крючками для курток, а под ней несколько пар лыжных ботинок в образцовом беспорядке. На стойке ресепшена — живая ветка ели в узкой вазе и маленькая карта склонов под стеклом. Рядом корзинка с карандашами и стикерами — видимо, для записок. Кто-то уже оставил одну: нарисованную от руки снежинку и надпись «здесь хорошо».

В ресторане за стеклянной перегородкой кто-то играл на пианино, негромко, что-то без названия, не рождественское, просто то, что хочется послушать, когда только что приехал с дороги и ещё не совсем освоился. Лыжники проходили через холл с инвентарем, переговаривались, смеялись громко, как бывает после долгого дня на свежем воздухе. Дети бежали к лифту. Кто-то у стойки терпеливо объяснял что-то про ски-пасс и администратор так же терпеливо отвечал. Обычная горная жизнь шумная, добродушная, самодостаточная. Жизнь, в которую Мира не вписывалась, но рядом с которой ей было легко находиться.

У камина — большого, настоящего, с дровами и тихим потрескиванием, сидела пожилая пара. Камин был сложен из того же серого камня, что и внешние стены, а над ним висела старая фотография в рамке: те же горы, только летние, зеленые, и дорога, уходящая вверх по серпантину. Мужчина в свитере с оленями задремал в кресле, чуть склонив голову на грудь. Рядом женщина читала книгу с видом человека, которому совершенно некуда торопиться и который давно перестал испытывать по этому поводу чувство вины. Иногда она отрывалась от книги и смотрела на спящего, с выражением, которое Мира не сразу смогла определить. Потом она поняла: спокойная нежность. Давно любит. Так давно, что это уже не чувство, а часть воздуха, которым дышишь. Просто есть и всё.

Мира отвела взгляд. Взяла ключ на ресепшене. Номер был на четвёртом этаже, с видом на склон. Она поставила чемодан, не открывая, бросила рюкзак на кресло и сразу подошла к окну. Раздвинула шторы. Горы никуда не делись. Они были прямо здесь, за стеклом, плотные и белые, и снег на ближнем склоне блестел так, что хотелось зажмуриться. По трассе медленно ехал одинокий лыжник — широкими дугами, словно не торопился домой и был этому рад. Мира постояла у окна минуту, может, две.

В комнате за спиной было тихо: деревянные панели цвета светлого ореха, теплый плед на кресле — тяжелый, крупной вязки, такой, который берут не потому, что холодно, а потому, что хочется. Кровать с высоким изголовьем и одеялом, которое так и хотелось потрогать, просто чтобы проверить, насколько оно тяжелое. На узком столике у окна стоял маленький графин с водой и две кружки — это было единственное лишнее, потому что кружка нужна одна. На стене над кроватью простая деревянная полка с тремя книгами. Мира посмотрела на корешки книг: путеводитель по Кавказу, чьи-то забытые или намеренно оставленные «Сто лет одиночества» в мягкой обложке и третья без названия на корешке. Мира так и не поняла, что это за книга. Она достала ноутбук. Поставила на стол. Подключила зарядку. Еще раз посмотрела в окно просто так, в последний раз. И пошла вниз. Искать тихий уголок с розеткой.

В дверях она задержалась на секунду, обернулась. Взгляд упал на ту самую книгу «Сто лет одиночества» на деревянной полке. Мира усмехнулась про себя. Сто лет. Иногда ей казалось, что она тренируется в этом виде искусства всю сознательную жизнь.

Она спускалась по лестнице, и с каждым шагом прошлое настигало её липкой, незваной волной. Обычно она ловко запирала эти воспоминания в самый дальний ящик сознания, но сегодня, в этом чужом городе, среди этих молчаливых вершин, задвижка соскочила. Три года. Три года она выстраивала этот идеальный, тихий мирок, где никто не имеет права вторгнуться в её личное пространство без спроса. И вот она здесь, внизу, ищет розетку в холле чужого отеля, и думает: а была ли это победа или всё-таки бегство? Ответ пришел сам собой, вместе с картинкой из прошлого.

Немного о Мире

Если бы её попросили описать себя, чего она всеми силами старалась избегать, она бы, наверное, сказала: среднестатистическая. Не в смысле невыразительная, просто не та, на которую оборачиваются.

Двадцать девять лет. Рост немного выше среднего — сто шестьдесят восемь. Тёмно-русые волосы, собранные у затылка, не потому что так красивее, а потому что так не мешают. Глаза серые, с зелёным, что замечали обычно только те, кто смотрел достаточно долго. Таких было немного, и Миру это вполне устраивало.

Главное в ней было не внешность, а способ присутствовать в пространстве: тихо, внимательно, не занимая больше места, чем нужно. Она умела становиться частью фона, не из-за неуверенности, а намеренно. Наблюдать было интереснее, чем быть наблюдаемой.

Она редко вспоминала тот день. Три года прошло, а стоило закрыть глаза — и вот оно: открытое пространство опенспейса, пятьдесят столов в ряд, жужжание кулеров, клацанье клавиш, чей-то смех за перегородкой. Она тогда работала в пиар-агентстве, в отделе спецпроектов. Коллектив был нормальный — насколько вообще коллектив может быть нормальным, когда ты единственная, кто молчит на летучках и не ходит на обед с коллегами.

Всё случилось в мае. Был четверг, предпраздничный день — перед длинными выходными народ расслабился, кто-то принёс пирожные, атмосфера стала почти домашней. Мира сидела с наушниками, дописывала пресс-релиз, когда почувствовала чью-то руку на плече. Обернулась.

Илья. Руководитель отдела продаж. Тридцать пять, женат, двое детей. Стоял слишком близко, улыбался слишком широко.

— Мирослава, к тебе можно? — спросил он, наклоняясь к её уху почти вплотную, хотя наушников на ней не было.

Она сняла их. Вопросительно посмотрела.

— Ты как-то всё одна да одна, — сказал он, не убирая руку с её плеча. — Скучно же, наверное?

— Мне не скучно.

— Да ладно. — Он присел на край её стола, прямо на бумаги. — Может, в пятницу сходим куда-нибудь? Я знаю одно место, уютное, там никто из наших не бывает.

Мира смотрела на его руку, которая теперь лежала на её столе слишком близко к её руке. Потом на его лицо. Он улыбался той улыбкой, за которой обычно ничего хорошего не стоит.

— Вы женаты, Илья, — сказала она спокойно.

— Ну и что? — Он убрал улыбку. — Ты же не думаешь, что я серьёзно? Просто расслабиться. Тебе полезно будет. Ты всё время как натянутая струна.

— Я работаю, — сказала Мира. — И вам советую.

Он посмотрел на неё — взгляд изменился, стал другим, холоднее. Убрал руку. Встал.

— Как хочешь, — бросил через плечо. — Я же хотел как лучше.

И ушёл.

Мира вернулась к пресс-релизу. Пальцы чуть дрожали, когда она печатала. Она заставила их не дрожать.

Через две недели коллега, которая иногда здоровалась с Мирой, рассказала ей, что Илья говорит в курилке: «Соколова — фригидная стерва, строит из себя недотрогу, а сама только и ждет, когда кто-нибудь клюнет». Коллега говорила это с сочувствием, но Мира слышала другое: в её голосе звучало любопытство. Ей хотелось подробностей.

Мира ничего не сказала. Не пошла к начальнику. Не написала заявление. Просто доработала до пятницы, а в понедельник утром принесла заявление об уходе «по собственному желанию». На вопрос «почему?» ответила: «Нашла удаленную работу, хочу попробовать». Никто не спрашивал дальше.

Она редко об этом думала. Но когда думала, то каждый раз благодарила себя за то, что ушла. Не потому, что не смогла бы справиться. Смогла бы. А потому, что поняла: она больше не хочет доказывать, что имеет право на личное пространство. Не хочет объяснять, почему не идет пить кофе с теми, кто за её спиной обсуждает её внешность. Не хочет сидеть в опенспейсе, где каждый может подойти сзади и положить руку ей на плечо, и никто не спросит, хочет ли она этого. Удалёнка стала её спасением. Тишина, четыре стены, кофе, который никто не мешает пить. Она думала, что это навсегда.

До этого декабря. До гор.

Ресторан

Отель жил предновогодней жизнью, и Мира прошла через холл, почти не замечая его, целенаправленно, как человек, у которого есть план. Нашла ресторан. Нашла свободный столик у окна, угловой, с розеткой под рукой. Огляделась: тихо, почти никого, только несколько пар за соседними столиками и пожилая пара у камина, те самые, которых она видела в холле. Мужчина проснулся и теперь что-то рассматривал в окне. Женщина читала.

Хорошее место. Свет падал сбоку, не слепил глаза. Вид на горы но не прямо, а чуть наискосок, так что можно было смотреть, когда хочется, и не смотреть, когда не хочется. Столик стоял немного в стороне от основного прохода — официанты огибали его, а не шли прямо. Мира поставила рюкзак на соседний стул и открыла ноутбук. Заказала кофе. Приступила к работе.

Так прошло около двух часов, хорошо, продуктивно, с тем особым ощущением сосредоточенности, которое возникает, когда место подходит для работы. Когда сидишь в правильном кресле, при правильном освещении, когда никто не отвлекает и мысли сами текут в нужном направлении. Такое случалось редко и Мира умела это ценить.

Потом в ресторан вошёл мужчина. Мира подняла глаза и замерла на секунду дольше, чем следовало. Высокий, темноволосый, в темно-синем свитере из тех, что не покупают специально для гор, просто хороший, удобный свитер. В одной руке телефон, в другой планшет. Разговаривал на ходу негромко, деловито, короткими фразами, из которых было ясно только одно: что-то не готово в срок и его это не устраивает. Он двигался по ресторану так, как будто пространство вокруг него подстраивалось: официант с подносом чуть сместился в сторону, не глядя; пара у окна обернулась и снова отвернулась. Он не замечал этого. Или замечал, но не придавал значения. Огляделся. Увидел единственную свободную розетку в зоне видимости, у её столика. Мира почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Глупо. Она здесь работала, он просто искал розетку. Ничего личного.

Он подошёл.

— Можно?

Голос низкий, спокойный, без той навязчивой громкости, которую Мира ненавидела в незнакомцах. Она оторвала взгляд от экрана. Секунда, что-то промелькнуло между ними, быстрое, как узнавание. Или нет. Или показалось. Она не позволила себе задержаться на этом. Молча убрала рюкзак со стула напротив.

— Артём, — сказал он, потому что молчать рядом с незнакомым человеком казалось ему неестественным. Убрал телефон в карман — видимо, звонок закончился.

— Я знаю, — сказала она.

Он остановился. Присмотрелся.

Серые глаза — или зеленые, в этом свете не разберешь. Прямой, немного настороженный взгляд. Легкая складка у рта, не улыбка, а скорее её намеренное отсутствие, как будто она не считала нужным улыбаться по умолчанию. Тёмно-русые волосы небрежно собраны на затылке, несколько прядей выбились, и она их не убирала — или не замечала.

— Соседка. Мирослава.

— Мира, — поправила она и вернулась к экрану. Спокойно. Без извинений.

— Ты из «Лидтеха»?

— Ты организатор корпоратива?

— Да.

— Тогда да.

Артём усмехнулся. Что-то в её манере в том, как она отрезала фразы, не оставляя пространства для лишнего, показалось ему занятным. Не раздражающим, а именно занятным. Как будто она заранее знала все вопросы и приготовила ответы, чтобы не тратить время. Она сделала вид, что не заметила его усмешки, и надела наушники. Они работали рядом больше двух часов. Сначала Мира пыталась не обращать на него внимания, по-настоящему не обращать, как учила себя годами. Сосредоточиться на тексте, на строчках, на дедлайнах. Но краем глаза она всё равно видела: он выходил на звонки и возвращался, раскладывал распечатки, набрасывал что-то на листах бумаги быстрыми, уверенными движениями. Говорил тихо, когда говорил. Не хлопал крышкой ноутбука. Не двигал стул.

Это было... непривычно.

Она поймала себя на том, что прислушивается к его голосу, когда он говорит по телефону. Не к словам, к интонациям. Спокойным, деловым, без нервных ноток. Таким голосом можно уговаривать детей есть кашу или объяснять подчинённым, что дедлайн горит и никто не обидится. Она одёрнула себя. Какая разница?

Оба не мешали друг другу. Это было почти странно, сидеть рядом с посторонним человеком и не чувствовать необходимости что-то сказать, оправдать своё присутствие, улыбнуться для приличия. Просто работать. Как будто так и надо.

Один раз официант принёс ей второй кофе без заказа. Мира посмотрела на кружку, потом на удаляющегося официанта, с лёгким недоумением, без особых эмоций потом просто выпила. Не поблагодарила вслух, не стала разбираться. Если принёс, значит, надо. Она не любила выяснять то, что не требовало выяснения. Артём это заметил. И то, что не поблагодарила, и то, что всё равно выпила. Что-то в этом было последовательным, в хорошем смысле. Она не изображала никакой реакции. Просто делала то, что казалось ей логичным. Он поймал себя на том, что наблюдает за ней дольше, чем следовало, и с усилием вернулся к смете.

Вечер. Бар

В баре горел камин, тот же, что в холле, или другой, поменьше, но с тем же негромким потрескиванием дров и тем же запахом, который к вечеру стал гуще. На полках за барной стойкой рядами стояли бутылки, и их отражения плавали в тёмном стекле немного размытые, янтарные. Бармен протирал бокалы с видом человека, которому это нравится. Пожилая пара из холла сидела с бокалами красного и говорила о чём-то своём, негромко смеялась. Смех у неё был лёгким, у него чуть с хрипотцой, и оба смеялись чуть невпопад, как бывает, когда разговор давно идёт по каким-то своим правилам, понятным только двоим.

Мира устроилась через два столика, взяла чай, открыла детектив. Она уже откладывала его дважды и теперь пообещала себе дочитать до конца. Строки должны были увести её в другой мир, подальше от мыслей, которые начинали шевелиться где-то на периферии. Она успела прочитать страниц пять, когда рядом появился Артём с кружкой глинтвейна. Свободных мест в баре хватало. Он огляделся и сел за соседний столик. Не напротив, не вплотную. За соседний.

Мира почувствовала, как пальцы чуть сильнее сжали книгу. Глупо. Он имел право сидеть где угодно. Это бар, не её личная гостиная. Она перевернула страницу, делая вид, что поглощена текстом. Но буквы не складывались в слова. Она читала одно и то же предложение в третий раз и не могла понять смысла.

— Хорошая книга? — спросил он.

Голос был спокойным, без намёка на навязчивость. Просто вопрос. Человек спросил — человек ответит, если захочет.

Мира подняла глаза.

— Не знаю ещё. Только начала.

— О чём?

Она посмотрела на него внимательнее. В темноте бара его лицо казалось мягче, чем днём при искусственном свете ресторана. Тени от камина ложились на скулы, делая черты более выразительными. Или ей просто казалось. И вдруг, неожиданно для себя самой, в ней шевельнулось что-то похожее на озорство. Редкое, почти забытое чувство.

— О человеке, которому мешают читать, — сказала она и посмотрела на него с лёгким вызовом. Пауза.

Он смотрел на неё секунду, другую. Потом уголок его губ дрогнул.

— Понял, — сказал Артём. Без обиды. Без попыток оправдаться. Достал телефон.

Мира вернулась к книге, но внутри будто странно шевельнулось. Она не привыкла, чтобы на её колкости реагировали вот так — спокойно, с лёгкой усмешкой, без желания ударить в ответ или, наоборот, начать угождать. Просто приняли как факт. Как будто он знал что-то, чего не знала она. Они сидели рядом молча. Он листал что-то, иногда печатал. Не разговаривал, не ёрзал, не пытался снова начать разговор. Просто сидел рядом.

И это, к собственному удивлению Миры, оказалось... не невыносимым.

Скорее нейтральным. Почти приятным, если честно, хотя она не стала развивать эту мысль. Она вообще старалась не развивать мысли, которые касались его.

Строки шли одна за другой, но не задерживались в голове. Краем глаза она видела, как он работает за телефоном — уверенные, быстрые движения, явно что-то по работе. Иногда он хмурился, иногда что-то быстро записывал на бумаге. Работал так же, как сидел: не показывая, что работает. Ей это было понятно — она делала то же самое.

Пожилая пара у камина перешла на полушепот. Женщина что-то сказала, мужчина покачал головой и улыбнулся. Потом она легонько толкнула его локтем и едва заметно кивнула в их сторону. Мира этого не видела, она читала. Но что-то в атмосфере изменилось, стало теплее, уютнее. Или это просто огонь в камине давал такое ощущение.

Вечер. Канатная дорога

После бара она вернулась в номер, поработала еще час, потом закрыла ноутбук и обнаружила, что сидит в четырёх стенах с самого приезда.

За окном темнели горы в закатном свете, не розовом, как утром в Адлере, а синевато-сером, спокойном, словно день уходил без лишних слов. Она смотрела на них несколько секунд. Потом встала, надела куртку и вышла. Ей нужно было проветриться. От мыслей, от впечатлений, от того странного чувства в груди, которое появилось в баре и никак не хотело уходить.

Горнолыжный курорт жил вечерней жизнью: светились окна ресторанов, из нескольких заведений одновременно доносилась музыка, лыжники в расстёгнутых куртках шли с лыжами в руках и громко переговаривались, как бывает после долгого дня на свежем воздухе, когда устал, но хорошо устал, и усталость эта приятная, заслуженная. Мира прошла мимо, не останавливаясь, и нашла то, что хотела: канатная дорога работала еще час до закрытия технического подъема. Кабинки поднимались почти пустыми.

Она купила разовый билет. Кассир посмотрел на неё с лёгким удивлением, не то чтобы с недовольством, просто: в такое время, без лыж, одна. Она не стала ничего объяснять. Ей не нужно было объяснять.

Кабинка была маленькой, на шесть мест, и Мира ехала одна.

Внизу уплывали огни деревни, сначала они были совсем близко, потом стали отдаляться. Она обернулась, но там уже было только светящееся пятно среди темноты и снега — маленькое, тёплое, живое. Канат тихо гудел. Кабинка слегка покачивалась — едва заметно, как люлька. И в этом покачивании было что-то убаюкивающее, почти детское. Как будто она снова маленькая и кто-то качает её на качелях. Наверху было по-настоящему тихо.

Она вышла на смотровую площадку у верхней станции, сунула руки в карманы и просто остановилась. Горы были повсюду. Днём они казались огромными. Сейчас, в темноте, когда их очертания угадывались только по тому, где заканчивались звёзды, они казались бесконечными, не угрожающими, а просто существующими с незапамятных времён. Снег на склонах отражал свет так, что темноты не было совсем, только синевато-белое свечение, мягкое, нереальное, как будто горы светились сами по себе. Далеко внизу мерцала деревня. Выше ничего, кроме гор и неба.

Мира стояла и смотрела. И вдруг, без всякой связи, она вспомнила, как Артём смотрел на неё в баре, когда она сказала про человека, которому мешают читать. Не обиженно, не раздражённо. С интересом. Как будто она была загадкой, которую ему захотелось разгадать.

Она тряхнула головой, отгоняя мысль. Глупо. Случайный человек в отеле. Организатор корпоратива. Через две недели они разъедутся и никогда больше не увидятся.

Она не думала ни о тексте, ни о корпоративе, ни о предстоящих двух неделях. Просто стояла. Иногда это тоже нужно, не думать ни о чем конкретном, просто находиться в месте, которое больше тебя, и воспринимать это как данность, а не как угрозу. Не бороться с этим и не растворяться в этом. Просто стоять рядом.

Ветер был несильным, но холодным, сухим, горным, от которого щипало в носу и хотелось дышать полной грудью.

Она дышала. Потом заметила, что небо на западе изменилось. Там, где еще час назад четко виднелась темная линия горного хребта, теперь было что-то другое, размытое, как будто кто-то провёл по горизонту ластиком. Облака шли снизу и слева, плотные, тяжёлые, и двигались быстро, быстрее, чем обычно движутся облака, если смотреть на них снизу.

Погода меняется, — подумала Мира.

Просто заметила, как замечают факт, который пока не касается лично тебя. Как замечают, что в соседней комнате включили музыку: слышно, но не тебе.

Она постояла еще немного. Потом пошла к станции, последняя кабина вниз отправлялась через десять минут. Спуск занял семь минут. Огни деревни приближались медленно, потом быстрее. У нижней станции уже заметно похолодало, усилился ветер, в воздухе стало больше снежинок, они летели горизонтально, цепляясь за рукава.

Мира подняла капюшон и пошла в сторону отеля. За её спиной остановилась канатная дорога. Огни на башнях мигнули и погасли. Небо на западе стало сплошным.

Ночь

В номере было темно и тихо, только свет от уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на полу длинные бледные полосы. Мира скинула куртку на кресло, прошла босиком к окну и рывком раздвинула шторы до конца.

Горы спали.

Они угадывались тяжелыми темными силуэтами на фоне чуть более светлого неба — неподвижные, равнодушные, древние. Где-то там, наверху, еще час назад она стояла одна и дышала этим холодным воздухом, пытаясь выстудить из головы лишние мысли.

Не помогло. Мысли сидели под ребрами теплым, липким комом и не собирались уходить. Мира отвернулась от окна, включила торшер у кровати, мягкий, желтоватый свет упал на белоснежное одеяло, на подушки, на книгу, которую она так и не дочитала в баре. Детектив валялся на тумбочке раскрытой, страницами вниз, она бросила его, когда уходила на канатку, даже закладку не положила.

Сейчас она взяла книгу, полистала, пытаясь найти то место, где остановилась, но буквы не складывались в слова. Перед глазами стояло другое. То, как он сидел за соседним столиком. Не напротив, не вплотную. За соседним. Как будто специально выбрал дистанцию, которую она могла бы выдержать. Как будто понимал что-то, чего другие не понимали. Она отложила книгу.

В ванной шумела вода, Мира пустила её, просто чтобы слышать что-то, кроме собственных мыслей. Разделась, встала под горячие струи, закрыла глаза. Пар заполнял кабинку, обволакивал, заставлял дышать глубже. Хорошо. Почти хорошо.

Но когда она выключила воду и тишина снова накрыла номер, мысли вернулись. О человеке, которому мешают читать. Зачем она это сказала?

Она не была острой на язык. Вообще не была. Обычно она молчала, если не спрашивали, и отвечала коротко, если спрашивали. А тут вдруг — выпад. Провокация. Словно кто-то другой включился внутри и сказал за неё.

И его реакция. Не обида, не раздражение, не попытка оправдаться. Просто: Понял. И всё. Как будто он услышал не колкость, а что-то другое. Как будто он понял что-то, чего она сама до конца не понимала. Мира натянула пижаму - старую, удобную, из мягкого хлопка, которую возила с собой во все поездки, потому что в ней было безопасно. Забралась под одеяло. Оно действительно оказалось тяжелым, приятно тяжелым, давящим на тело ровно настолько, чтобы чувствовать себя укрытой.

Она выключила торшер. В темноте мысли стали громче. Три года.

Три года она жила одна. Не просто одна — одна. Без попыток, без надежд, без глупого ожидания, что кто-то появится и всё изменит. Она выстроила свою жизнь как крепость: работа, дом, книги, редкие прогулки, никаких случайных знакомств, никаких «просто посмотрим, что будет». В крепости было безопасно. В крепости никто не мог положить руку ей на плечо без спроса. Никто не мог сказать за спиной «фригидная стерва» только потому, что она не захотела идти с ним в ресторан.

Она думала, что это навсегда. До этого декабря. До гор. До соседа с планшетом и тёмно-синим свитером. Мира перевернулась на другой бок, подложила руку под щеку. За окном ветер гнал снег, она слышала, как редкие снежинки бьются в стекло, почти невесомые, почти беззвучные.