Между нами горы

Лира Оскольская

Между нами горы

Глава 1. Москва, декабрь

Часть первая: Мира

Мира Соколова терпеть не могла декабрь.

Не за холод, холод она переносила нормально, особенно если не выходить на улицу. Не за короткий день: при закрытых шторах разница между двумя часами дня и шестью вечера была чисто теоретической. Не за слякоть. Не за запах мандаринов в каждом магазине, хотя запах она и раньше не жаловала. И даже не за то, что все вокруг внезапно становились добрее, чем обычно, — это, кстати, раздражало больше всего прочего, потому что за добротой в декабре всегда прячется что-то вынужденное и слегка виноватое. Нет. Декабрь она не любила за то, что он неизбежно заканчивался корпоративом.

Слово «корпоратив» обладало для неё особым качеством. Примерно таким же, каким обладает звук бормашины, когда ты сидишь у кабинета стоматолога или сообщение от незнакомого номера в одиннадцать вечера: ещё ничего не случилось, а уже напрягает.

Она сидела за рабочим столом в своей однушке на Академической, поджав ноги под себя, завёрнутая в плед цвета маренго, тот самый, который купила три года назад в вялом октябрьском порыве «побаловать себя» и с тех пор считала лучшей инвестицией в жизни. В руках кружка с кофе, который успел остыть ровно до той температуры, когда пить его уже неприятно, но выливать жалко. На экране открытый файл, в котором последние двадцать минут не было написано ни слова. Курсор мигал с методичностью метронома: терпеливо, без осуждения, но и без малейшей надежды.

За окном темнело. В декабре это происходило оскорбительно быстро, будто кто-то просто дёргал за шнурок от жалюзи. Час дня — светло. Три — уже сумерки. В пять — полная темнота, хоть рабочий день официально ещё не закончился. Где-то у соседей играла музыка: глухо, через стену, но достаточно громко, чтобы раздражать. Что-то бодрое и рождественское с колокольчиками, что делало ситуацию только хуже.

Телефон лежал рядом с ноутбуком. В нём непрочитанное сообщение из корпоративного чата компании «Лидтех», которое Мира видела краем глаза уже сорок минут и упорно игнорировала. Она использовала это время продуктивно: смотрела в курсор, пила холодный кофе, переставляла кружку с места на место и думала о том, что жизнь — странная штука.

Потом всё-таки открыла.

«Коллеги, напоминаем: корпоратив 30–31 декабря, Красная Поляна, отель Snowline. Сроки по подтверждению — до пятницы. Будет весело! *смайлик с конфетти*»

Мира посмотрела на смайлик с конфетти. Смайлик смотрел в ответ с безмятежным оптимизмом существа, у которого нет нервной системы.

Она работала в «Лидтехе» три года, копирайтером на удалёнке. Если говорить просто, быть копирайтером значит превращать мысли в текст. Чаще всего не свои мысли, а чужие, потому что копирайтер - это такой голос, которым компания разговаривает с миром. Сегодня ты пишешь письмо от имени гендиректора, завтра пост для соцсети про новую линейку товаров, послезавтра инструкцию, как чистить кофемашину, чтобы она не сломалась на третьей неделе использования.

И главное в этой работе, чтобы никто не догадался, что тексты писала ты. Чтобы директор звучал как директор, блог как лучшая подруга, а инструкция как голос разума, если бы у разума был голос.

«Лидтех» был хорош именно этим: там умели ставить задачи. Никаких «сделай красиво» или «напиши что-нибудь душевное». Только техзадание, в котором были и смыслы, и ключевые слова, и даже интонация - ироничная, экспертная, тёплая. Обычно просто тёплая. Иногда после сдачи текста в мессенджер падало: «Огонь, спасибо, закрыли тему», и это было лучше любой зарплаты. В выходные не дёргали. Если писали в субботу, то сразу с извинениями и пометкой «на следующей неделе, если можно». По меркам удалёнки - почти рай.

Но главным раем был сам формат. Удалёнка для Миры - это не просто «работа из дома». Это когда тебе не надо вставать в шесть утра, чтобы нанести макияж, который другие увидят три секунды в лифте. Это когда ты можешь работать в растянутом свитере, который пахнет твоим кондиционером, с чашкой кофе, сваренного по твоему настроению, а не из офисной автоматной бурды.

Это тишина. Никто не стоит над душой, не заглядывает в экран, не спрашивает «ну как успехи?» каждые полчаса. Никто не трогает твой степлер и не занимает единственную удобную переговорку, чтобы обсуждать там продажи, пока у тебя горят сроки сдачи. В офисе ей всегда было неловко. Это вечное «ты тоже за кофе?» у кофемашины, когда ты просто хотела пить и не настроена на светскую беседу. Это обед с коллегами, на котором надо следить за лицом, шутить в тему и делать вид, что тебя правда волнует судьба кота бухгалтера. На удалёнке вместо этого - тарелка супа в тишине и сериал на паузе, потому что можно поесть, когда удобно.

Были и звонки в зуме, конечно. Раз в неделю планерка, иногда обсуждение сложных правок. Но здесь тоже работали свои законы удалённого этикета: она включала видео ровно настолько, чтобы не выглядеть призраком. Волосы расчесаны, плечи в кадре, лицо приветливое. Середину между «я только что из душа» и «я готова к светскому». Всем было комфортно.

Люди в «Лидтехе» были вполне нормальные, насколько она могла судить по переписке. Они умели ставить чёткие задачи, иногда благодарили за хорошую работу и не писали в выходные без острой необходимости.

И за это она их любила почти как родных. Но корпоратив.

Корпоратив - это принципиально иное. На корпоративе надо было общаться. Без повода. Просто так. Стоять с бокалом в руке и говорить что-то вроде «ну как ты вообще?» людям, с которыми она виделась в лучшем случае раз в полгода, и то случайно, потому что Мира умела организовать рабочую жизнь так, чтобы «случайно» случалось как можно реже. Надо было делать вид, что это легко и естественно. Смеяться над корпоративными шутками. Участвовать в командных играх, придуманных, судя по всему, людьми, которые никогда в жизни не испытывали желания просто тихо посидеть в углу.

За три года - два корпоратива. На первом она просидела в углу с бокалом сока до половины одиннадцатого, потом сказала, что ей надо на последнее метро. На втором пришла к самому завершению, успела съесть одну тарталетку с салатом, поймала от HR Леночки взгляд, полный незаслуженной укоризны и всё равно это было лучше, чем три часа командной игры. Леночка, судя по всему, помнила об этом до сих пор. Мира не раскаивалась.

Она смотрела на сообщение ещё минуту. Потом открыла браузер.

Отель Snowline на Красной Поляне оказался именно тем, чем должен быть хороший горный отель: серый камень, широкие окна, крыша под снегом, камин в лобби. Мира методично изучила сайт - номера, фотографии, отзывы, раздел с инфраструктурой. Нашла вопрос про wi-fi в отзывах. Нашла ответ: сигнал уверенный даже на верхних этажах. Проверила ещё раз. Потом ещё раз.

Родился план.

Идеальный план, такой, в котором учтено всё, что только можно учесть.

Приехать на три дня раньше основной группы. Поселиться в номере с видом на горы и три дня просто выдыхать. Спать до одиннадцати, пить кофе в тишине, гулять по лесу, читать книжку, которую откладывала полгода. Никуда не спешить, ни с кем не разговаривать, не отвечать на сообщения дольше пяти минут и чтобы никто не обижался, потому что формально она уже в отпуске.

А заодно спокойно, без надрыва, разобрать рабочий хаос, который всегда копится к концу года. Расписать темы на январь, почистить папки, прикинуть планы. Не потому что кто-то требует, а чтобы войти в Новый Год с чистым ноутбуком и лёгкой головой. Психологически подготовиться к тому, что потом придётся два дня притворяться общительным человеком: улыбаться, говорить «неплохо, а ты?», участвовать в чём-нибудь командном без видимого страдания на лице. А после корпоратива - Новый год, поезд домой, тишина, кофе, и так до одиннадцатого января. Всё в порядке.

Мира написала «подтверждаю участие», закрыла чат раньше, чем успела передумать, и забронировала номер на три дня раньше официального заезда группы. Номер с видом на лес.

Потом закрыла ноутбук, допила холодный кофе одним глотком, не поморщившись, и пошла варить новый. За стеной у соседа музыка стала громче, теперь что-то с колокольчиками и хором. Мира поставила турку на огонь и твёрдо решила, что всё будет хорошо.

Почти поверила.

Сосед

Его она не знала лично, только по звукам. Он появился в квартире напротив четыре месяца назад и сразу обозначил своё присутствие с методичностью человека, который никогда не задумывался, слышно ли его. Во-первых, коробками в коридоре: три дня они стояли у лифта, мешая проходить, и каждый раз, когда Мира на них натыкалась, она мысленно составляла претензию, которую так и не озвучила, потому что озвучивать претензии незнакомым людям в коридоре было в принципе не в её стиле, если только это не было совсем уж крайним случаем. Во-вторых, вечеринкой в первую же пятницу, не особо громкой по чужим меркам, но в одиннадцать вечера это не имело значения.

Тогда она позвонила в дверь.

Открыл высокий темноволосый мужчина. Лет тридцати с чем-то, не старше тридцати пяти. Держал в руке бокал с чем-то красным. Смотрел на неё с выражением лёгкого удивления, не раздражённого и не виноватого, а именно удивлённого, как будто не ожидал, что за дверью окажется человек, а не, например, доставка пиццы, которую он ещё не успел заказать.

— Добрый вечер, — сказала Мира. — Я ваша соседка. Одиннадцать ночи.

Он посмотрел на часы на стене за своей спиной, будто проверял, правда ли это, потом обратно на неё. Часы подтвердили.

— Точно, — согласился он спокойно. — Артём. — И протянул свободную от бокала руку.

— Мира. — Она пожала. Рука оказалась тёплой. — Музыку потише, пожалуйста.

— Конечно. — Он кивнул без тени недовольства. — Заходи, если хочешь.

— Не хочу, — сказала она.

И ушла.

Музыку он убавил в течение трёх минут. Мира оценила это и мысленно занесла соседа в категорию «терпимо», что по её внутренней шкале являлось достаточно высокой оценкой. Большинство людей попадали в категории «нейтрально», «умеренно раздражает» или, в редких случаях, «вполне». «Терпимо» доставалось немногим.

С тех пор они пересекались несколько раз: в лифте, в коридоре, у подъезда. Он всегда здоровался первым легко, без нажима, без попыток растянуть это в разговор. Она всегда отвечала. Один раз он придержал ей дверь подъезда в момент, когда у неё были заняты обе руки - пакеты из магазина, сумка, зонт, который никак не хотел складываться. Она сказала «спасибо». Он кивнул. Один раз они ехали в лифте вместе, и он сказал что-то про погоду, не назойливо, просто констатировал, что снег, наконец, нормальный. Она согласилась. Лифт доехал до этажа, она вышла, и на этом разговор закончился.

Иногда, совсем редко, обычно поздно вечером, когда уже трудно понять, почему именно сейчас думается именно об этом, до неё доносился запах чего-то жареного с чесноком, и звучала тихая музыка. Мира думала, что, наверное, он умеет готовить.

Это была нейтральная мысль. Просто факт. Больше она о нём не думала.

Часть вторая: Артём

Артём Волков был убеждён, что хороший праздник - это не случайность.

Это работа. Кропотливая, невидимая снаружи работа, которую люди не замечают именно потому, что она сделана правильно. Как хороший монтаж в кино: если его видно - значит, что-то пошло не так. Хороший праздник - это когда гости уходят с ощущением, что всё само собой получилось, легко и весело, и никто из них не думает о том, что за этой лёгкостью стоят три недели переписки с подрядчиками, семь версий сметы, один полностью переделанный сценарий, и звонок в час ночи звукорежиссёру, который потерял флешку с музыкой за два часа до начала.

Он сидел за столом, заваленным распечатками, стикерами и двумя пустыми кружками из-под кофе, и смотрел в смету новогоднего корпоратива для IT-компании «Лидтех». Четыреста тысяч бюджета на развлечения, не считая проживание и фуршет. Горнолыжный курорт. Сто двадцать человек. Тридцать первое декабря. Ни малейшего права на ошибку.

Это был его самый крупный заказ за год. Пожалуй, за все пять лет.

Артём занимался корпоративами и устройством праздников с тех пор, как понял, что работа в офисе и он, существуют в параллельных вселенных, которым лучше не пересекаться. В двадцать шесть уволился из консалтинга тихо, без скандала, без громких объяснений - просто написал заявление в пятницу вечером, в понедельник его уже не было. Никто, кажется, особо не удивился. Начинал с дней рождений и детских утренников - это было страшнее всего остального, потому что дети непредсказуемы, родители нервничают, а фокусник может опоздать или вовсе не приехать, и тогда надо срочно придумывать что-то из воздуха. Именно это научило его главному: держать в голове три запасных плана одновременно и не показывать, что запасной план уже активирован.

Постепенно вырос до корпоративов. Сейчас у него было три постоянных клиента, сарафанное радио и репутация человека, который не срывает сроки. Последнее он ценил больше всего, потому что в его бизнесе репутация была единственной валютой, которая не обесценивается.

Умел придумать программу самостоятельно. Договориться с подрядчиком, который три дня не брал трубку. Успокоить клиента в состоянии паники за пятнадцать минут, иногда меньше, просто говорил спокойно и по делу, и это, как правило, действовало. Умел слышать, чего люди хотят на самом деле, даже если говорили они совсем о другом.

Единственное чего он не умел - сидеть и ждать.

Поэтому, когда смета перестала складываться в цифры, а мозг начал работать вхолостую, он встал, дошёл до кухни и начал нарезать лук. Поставил масло разогреваться, достал сковородку, и через несколько минут кухня наполнилась запахом, от которого обычно становится проще думать. Не потому что он был каким-то особенным кулинаром, просто когда руки заняты, голова работает спокойнее. Этот парадокс он давно перестал объяснять.

За окном падал снег. Крупный, декабрьский, московский, тот, что к утру превратится в кашу на тротуарах. Артём любил снег в горах. Там он был другим: чистым, без компромиссов, без этой городской усталости.

Через десять дней - Красная Поляна.

Телефон завибрировал на столе. HR-директор «Лидтеха»:

«Артём, добрый вечер. Напомните, во сколько вы планируете приехать в отель для подготовки?»

Пунктуальная женщина. Писала всегда чётко, без лирических отступлений.

Он напечатал: «28-го утром. К вечеру всё будет готово к заезду гостей 30-го». Ответ пришёл быстро:

*«Отлично. Кстати, у нас один сотрудник заехал немного раньше — 28-го. Копирайтер, работает удалённо. Мира Соколова. Тихая, не помешает».*

Артём усмехнулся и написал: «Хорошо, разберёмся».

Убрал телефон. Вернулся к луку. На сковородке зашипело масло, запах пошёл по квартире - тёплый, домашний.

Мира Соколова. Тихая, не помешает.

Что-то в этой формулировке его слегка зацепило. Не тем, что было сказано, а тем, как. Будто человека описывали не как человека, а как предмет интерьера, который не скрипит и не загораживает проход. Он допустил, что, может, просто придирается - HR-директор имела в виду хорошее. Просто у неё такой стиль.

Он помешал лук на сковородке и подумал, что надо взять с собой хорошие специи. Отельные повара с этим, как правило, не дружат.

Москва, 27 декабря. Курский вокзал, 6:47

Мира стояла на перроне с чемоданом - «ручной кладью» и рюкзаком, в котором лежали ноутбук, три книги, наушники, термос и четыре пары носков про запас. Поезд до Адлера отправлялся через семь минут. На платформе пахло кофе из ларька и чем-то неопределённо праздничны, корицей или просто ей казалось.

Она не любила летать. Точнее, не любила аэропорты: слишком много людей в одном месте, слишком много тревожной энергии, которая не рассеивается, а накапливается- в очередях, в зонах досмотра, в накопителях, где все смотрят в телефоны с одинаковым выражением лёгкой обречённости. Поезд был другим. Своё купе, своё окно, двадцать два часа, когда никто тебя не трогает и не ждёт, что ты будешь общительным. Можно работать, можно смотреть в окно, можно спать и всё это совершенно законно, никаких объяснений не требуется.

Она нашла свой вагон, поздоровалась с проводником, закинула чемодан на верхнюю полку - ловко, одним движением, что всегда вызывало у попутчиков немое уважение - и заняла место у окна. Нижняя полка. Купе с одной попутчицей-пенсионеркой, которая уже доставала термос и явно не собиралась разговаривать. Идеально. Абсолютно идеально.

Мира достала ноутбук. Открыла файл. Напечатала первый абзац ещё до того, как поезд тронулся. За окном медленно поплыл перрон. Потом - московские крыши в снегу, переезды, голые деревья, потом дома стали ниже, а деревья гуще, и где-то за Подольском пошёл настоящий снег: не городской, а такой, который падает не спеша, будто никуда не торопится. Мира смотрела на него несколько минут, не замечая, что давно перестала печатать.

Двадцать два часа без обязательств,— подумала она. — Это почти как отпуск.

Она не знала, что в соседнем вагоне, в точно таком же купе, у точно такого же окна сидит её сосед. С термосом крепкого кофе, двумя сумками реквизита и списком дел на четыре страницы, половину которого он мысленно уже переписывал.

Она не знала, что через двадцать два часа они оба окажутся на одном курорте, в одном отеле, где не будет никакого спасения - ни метро, ни лифта, ни возможности просто разойтись по своим квартирам и сделать вид, что ничего не произошло.

Только горы. Снег. И две недели впереди, в которые вместится куда больше, чем она планировала.

Глава 2. Красная Поляна, 28 декабря

Мира. Адлер, 7:14

Поезд опоздал на семь минут, ровно настолько, чтобы Мира успела выпить почти весь термос и окончательно убедиться, что декабрьский рассвет в Адлере совсем не похож на московский.

Московский рассвет — это долгая безысходность. Сначала серое небо, потом чуть менее серое, потом еще чуть менее серое, и в какой-то момент ты понимаешь, что уже день, хотя небо так и не определилось. Здесь все было иначе. На востоке, над морем, небо окрасилось в розовый — аккуратно, без пафоса, как будто кто-то со вкусом подкрасил горизонт. Этого было ровно столько, чтобы поверить: да, утро. Но без обещания чуда. Мира смотрела в окно и думала, что, наверное, так и надо. Чтобы было красиво, но ненавязчиво. Как человек, который улыбается, но не лезет обниматься.

Она вышла на перрон с чемоданом и рюкзаком, поставила вещи у ног и несколько секунд просто стояла и дышала. Воздух был мягким, не тёплым, конец декабря, плюс три, но каким-то другим по ощущениям. Влажным. С запахом, который она не сразу смогла определить: море. Далёкое, невидимое отсюда, но присутствующее в каждом вдохе как данность. Вокруг неё сновали люди с чемоданами, кто-то звонил встречающим, где-то плакал ребёнок. Мира подхватила вещи и пошла на стоянку, искать такси до Красной Поляны.

Водитель попался немногословный, что Мира оценила сразу. Он сказал только: «До Поляны около часа, дорога серпантинная, если укачивает — скажите». Она ответила, что ее не укачивает. Он кивнул, включил радио на такой тихой громкости, что музыка скорее была фоном, чем звуком, и больше не обращался к ней до самого конца поездки.

Они выехали из Адлера и сначала ехали вдоль моря — Мира видела его краем глаза: темное, зимнее, с набережной, где не было ни души, только чайки сидели на перилах и смотрели в никуда. Потом дорога свернула влево и пошла вверх, в сторону гор.

Дальше начиналось то, ради чего, если честно, она и согласилась приехать на три дня раньше. Не только ради тишины и возможности перевести дух, хотя и это тоже. А вот ради этого: дороги, которая ввинчивается в горы, как нитка в игольное ушко.

Сначала потянулись предгорья — пологие холмы, поросшие жухлой травой, редкие дома, словно вросшие в склоны. Дорога петляла, но пока мягко, словно проверяя на прочность. Потом горы стали выше и ближе, и начался серпантин — настоящий, когда дорога складывается сама в себя, когда за каждым новым поворотом открывается вид на тот участок трассы, который ты только что проехал пятью минутами раньше, только теперь он остался где-то далеко внизу.

А еще туннели. Их здесь много, и каждый раз, когда машина ныряет в очередной туннель, Мира задерживает дыхание. Короткий отрезок темноты, гулкий шум, стены, облицованные светлым материалом, влажный воздух и снова свет, снова горы. Как будто кто-то нанизал горы на эту нить дороги, как бусы, и в каждом переходе между ними своя порция тишины.

Мост через Мзымту она запомнила особенно хорошо. Высокий, изогнутый над рекой, с теми самыми вантами, которые удерживают полотно, такие Мира видела только на картинках и в фильмах о футуристическом будущем. А здесь это будущее стояло прямо перед ней, в горах, среди снега и елей, и выглядело настолько невероятным, что хотелось протереть глаза.

Рядом, то обгоняя машину, то отставая, тянулась железная дорога. Она шла высоко на опорах, почти над пропастью, уходила прямо в скалу, исчезала в туннеле и появлялась с другой стороны — тонкая, стальная, невероятная. Мира поймала себя на мысли, что смотрит на нее как завороженная. Сколько же труда это стоило. Сколько людей, техники, расчетов, взрывов, бессонных ночей. Пробивать дороги, прокладывать пути, строить мосты и всё ради того, чтобы она, Мира, могла сейчас сидеть в тёплой машине и смотреть в окно, ни о чём не думая.

Дорога шла то вровень с рекой, то поднималась выше, и тогда сквозь деревья открывался вид на долину, на крыши посёлков, на заснеженные склоны, где уже угадывались трассы — ровные, расчищенные, готовые принять лыжников. Лес по обеим сторонам менялся, как декорации в театре. Внизу он был лиственным, голым, прозрачным — сквозь ветви просвечивали серые скалы. Но чем выше, тем темнее становилась зелень. Пошли ели, пихты, плотные, тяжёлые, пахнущие хвоей даже через закрытые окна машины.

Снег выпал неожиданно, как будто кто-то провел ножом по карте: до — после. Сначала просто белые точки на обочинах, словно рассыпанная соль. Потом пятна на крышах, на ветках придорожных кустов. А потом — раз, и все стало белым. Склоны ушли под снег, ели стояли в тяжелых шапках, ветки гнулись под тяжестью, и лес стал таким, каким его рисуют на новогодних открытках — густым, безмолвным, настоящим.

И тишина. Она чувствовалась даже сквозь шум мотора, даже сквозь тихое радио. Горы не любят шума. Они заглушают его, впитывают, переваривают и возвращают чем-то другим, может быть, тем самым покоем, который вдруг поселился в груди Миры где-то между третьим и седьмым поворотом серпантина.

Мира смотрела в окно и молчала. Водитель тоже молчал.

В Москве пространство всегда сжато. Дома жмутся друг к другу, машины трутся бамперами в пробках, люди стоят в очередях так близко, что слышно чужое дыхание. Метро, лифты, офисные коридоры — все сужается, давит, требует быть в форме, реагировать, уворачиваться, успевать. Мира умела в этом существовать, научилась за много лет. Но она уставала. Не жаловалась, просто уставала и замечала это только здесь, когда можно было сорок минут смотреть в окно и ни о чем не думать, просто провожать взглядом туннели, мосты, повороты, снег и горы, которые становились все выше, все ближе и все спокойнее.

Именно поэтому она всегда приходила пораньше, если могла. Чтобы сначала побыть в помещении одной, почувствовать его, понять, где встать. Корпоратив в этом смысле ничем не отличался от переговоров.

Мира убрала термос в рюкзак и поправила волосы. Темно-русые, почти черные в зимнем свете, они были наспех собраны на затылке не потому, что так красивее, а потому, что так не мешали. Ее лицо из тех, что лучше смотрятся в движении, чем на фотографии: оно выглядит немного серьезнее, чем есть на самом деле. Она смотрела в окно с таким выражением лица, которое люди иногда принимают за отстраненность, но на самом деле она просто думает. Просто смотрит и думает, и ей этого достаточно.

Красная Поляна, 8:49

Такси притормозило. Мира вышла, расплатилась, поставила чемодан у ног и подняла голову. Горы.

Не фон, не открытка, не то, что замечаешь краем глаза, пока ищешь главное. Горы были главным. Они были везде — белые склоны уходили вверх к линии леса, над лесом открывались скалы, над скалами — небо, совершенно синее, почти неправдоподобное для конца декабря, такого синего цвета, который бывает только высоко и только в мороз. Трассы на склонах уже работали: маленькие фигурки лыжников шли сверху вниз плавными дугами, как будто кто-то тренировался писать прописные буквы. Она стояла несколько секунд, задрав голову.

Горы были равнодушны. Это в них и нравилось. Потом подхватила чемодан и пошла внутрь. Не потому, что холодно, плюс два, терпимо, и куртка хорошая. Не потому, что торопилась. Просто у нее всегда так: сначала - внутрь. Найти угол, розетку, оценить акустику холла, запомнить, где тихо, а где многолюдно. Освоиться. Горы за окном никуда не денутся, она уже знала, что выйдет к ним позже, когда внутри все будет понятно. Когда она перестанет быть гостьей и станет человеком, который здесь живет. Пусть три дня, пусть две недели — неважно. Это всегда занимает время, и она давно перестала себя за это ругать.