(не)любимая

Очень хочется высказать ему за масленицу, но не успеваю это сделать, как следом появляется хорошо знакомая женская фигура.

— Здравствуй, Оля! — Жизнерадостно улыбается мне бывшая свекровь и вваливается в кабинет следом за моим начальником.

Вот значит кто так смеялся. А мне еще этот смех показался очень знакомым…

— Здравствуйте, Антонина Михайловна. — Холодно киваю я. — Чем обязана?

— Мы с вашим Павлом Петровичем сейчас обсуждали строительство новой детской площадки на территории санатория, — елейно поет бывшая свекровь и с хозяйским видом проходит в кабинет, а после садится в кресло.

— М-м-м, хорошо, — отстраненно комментирую и возвращаюсь на свое рабочее место.

Одеваю свою защитную броню – рабочие очки. За ними не так уж и сложно прятать свои истинные чувства.

— Да, — подтверждая слова Антонины Михайловны, говорит Павел. — Площадку изготовят и смонтируют уже к началу летнего сезона за счет предприятия Даниловых.

Михайловна с важным видом кивает, подтверждая его слова.

— Чудесно, — сухо сцеживаю я. — Какая щедрость.

— Мир не без добрых людей. — Улыбается главврач и добавляет: — Антонина Михайловна нас очень выручает, потому что старая площадка уже пришла в негодность.

— Мы должны помогать друг другу, — фальшиво улыбаясь, поддакивает Михайловна. — Особенно, когда речь идет об особенных детях. Я ведь не понаслышке знаю, как трудно семьям, в которых растет трудный ребенок.

«Серьезно? Весь спектакль из-за этого?» – хочется спросить мне, но я, разумеется, молчу, уже понимая, о чем дальше пойдет речь.

— Павел Петрович, узнав о моей внучке Дарине, любезно согласился помочь.

В голосе бывшей свекрови столько сладости, что кажется, будто она хрустит на языке.

— Ты ведь помнишь Дарину, Оля? — Нагло смотрит на меня.

Решила меня через Петровича достать. Карга старая!

— Помню, — безэмоционально подтверждаю я. — У вашей внучки неизлечимый синдром.

Антонина Михайловна меняется в лице. Глаза ее вспыхивают злобой.

— Неизлечимый? Этого не может быть!

— Подождите, — мягко вставляет свое слово Павел и обращается ко мне: — Возможно, Ольга Николаевна ошиблась? Все же диагнозы ставит комиссия.

— Вы можете, конечно, отвезти девочку на комиссию, но там, — устало прикрываю глаза, — вам либо скажут то же самое, либо поставят диагноз “аутизм”.

— Аутизм?! — взвизгивает женщина, будто я не диагноз озвучила, а матом ругалась.

— Синдром Аспергера, если точнее.

— Так он же поддается коррекции, — влезает Павел, чем зарабатывает мой яростный взгляд.

— Вы лично корректировали, Павел Петрович?

— Нет, но…

— Аутизм, как его не назови, в какой бы он не был форме, он все равно есть. Дарина никогда не будет обычным ребенком. Это генетика и все…

— Какая генетика?! У нас таких не было в роду!

Антонина Михайловна выглядит озадаченной и, видимо, перебирает в памяти всех родственников на предмет такого заболевания.

Меня же это начинает утомлять.

— Что вы хотите, Антонина Михайловна? — прямо и довольно грубо спрашиваю я, зарабатывая осуждающий взгляд Павла. — Я же вам все честно сказала в прошлый раз.

Женщина задумывается, а потом говорит:

— Я хочу, чтобы ты ее вытащила. Дарина должна стать нормальным ребенком.

Хотелось бы сказать, что ребенок никому и ничего не должен, но прикусила язык, зная по опыту, что с Михайловной спорить бесполезно.

Да и Павел, судя по его решительному виду, с меня не слезет.

Уж очень ему нужна эта площадка.

— Хорошо. — Соглашаюсь я, еще пока не совсем понимая, на что подписываюсь. — Вы сможете привозить ее мне на выходные?

Тут Антонина Михайловна делается очень милой и приятной женщиной. Разговаривает со мной так уважительно, что диву даешься.

До чего же двуличная особа.

Когда она наконец-то уходит, оставив нас наедине с Павлом, признаюсь, у меня вырывается вздох облегчения. Все же у моей бывшей свекрови невероятно тяжелая аура.

— Все нормально? — Первым нарушает повисшую тишину мужчина.

— Нет, Паша, не нормально, — отвечаю я, не глядя на него.

Начинаю сосредоточенно копаться в документах на столе.

Работа не ждет.

У меня не так уж много времени.

— А что не так-то? — Удивляется он. — Позанимаешься с девочкой, еще и денег заработаешь.

Как у него все просто…

— Денег я от этой женщины не приму. — Сокрушенно качаю головой. — И знаешь, почему? Знаешь, что она уже приходила ко мне?

Судя по нахмуренной физиономии – знает. Сама Антонина Михайловна его просветила.

— Эта женщина – моя бывшая свекровь, а девочка – дочь моего бывшего мужа.

Павел зависает на какое-то время, внимательно всматриваясь в мое искаженное раздражением и недовольством лицо, а после пожимает плечами.

— Ну и что? По-моему, ты делаешь трагедию на пустом месте. Ребенок – есть ребенок. Позанимаешься с ней с полгодика, а потом откажешь в занятиях. Нам самое главное, чтобы они площадку успели построить.

— Паш. — Устало прикрываю глаза. — Если бы для меня это было просто, я бы ее еще в прошлый раз взяла. Понимаешь?

— Оль, не драматизируй. — Успокаивающе хлопает меня по руке. — Ты уже большая девочка.

Именно в этот момент я с горечью четко осознаю, что моя мантра про «стерпится-слюбится» не сработает.

Каменею и медленно, но упорно вытягиваю свою ладонь из под его.

А он, словно и не заметив, с улыбкой спрашивает:

— Я заеду за тобой в выходные? Сходим куда-нибудь.

— Нет. — Безжизненным голосом роняю я.

— Почему?

— Ты, что, не слышал Антонину? Теперь все мои выходные будут заняты. Ты же сам этого хотел. Что тебя теперь не устраивает?!

Под конец мой тихий голос срывается на довольно высокой ноте.

— Ты же не будешь заниматься с девочкой целый день?

— А я этого и не говорила.

Павел, поняв, что больше конструктивного разговора не получится, с укоризной качает головой и ретируется.

Да, я такая бескомпромиссная.

Себя не навязываю и любить не заставляю.

Мне казалось, что он это еще на нашем прошлом свидании понял.

Оказывается, нет.

Домой я сегодня ухожу непозволительно рано.

Накатывает какая-то нездоровая апатия, и я, собравшись, выхожу из здания еще при свете зимнего дневного солнца.

По дороге заглядываю в магазин и покупаю большой шоколадный рулет. Обычно не ем сладкое, а тут что-то захотелось.

Дома тихо и холодно.

Потирая озябшие руки, прибавляю температуру в котле и ставлю чайник. На автомате ищу таблетки от головной боли, потому что она уже стала просто невыносимой. Достаю аптечку и понимаю, что, увы, они закончились. Придется обойтись успокаивающим чаем, массажем и надеждой на здоровый, крепкий сон. Мне нужно выспаться и набраться сил.

Сегодня пятница, а значит, уже завтра ко мне приведут Дарину.

Анализируя свое собственное поведение, прихожу к выводу, что вполне могла бы отказаться от ребенка. Ощущение, что в момент принятия этого тяжелого решения мною руководил не здравый смысл, а что-то другое.

Завариваю себе чай, разрезаю рулет и, едва успеваю положить на тарелку, как слышу какой-то шум на улице.

Испуганно сжавшись, выглядываю в окно – на соседнем участке что-то явно происходит. Напряженно вглядываюсь сквозь уже сгустившиеся сумерки и решаю на всякий случай отпустить с цепи Бурана. Мало ли…

Накидываю домашний пуховик и выхожу на порог.

Буран встречает меня щенячьим поскуливанием.

Отцепляю его, а сама через забор поглядываю.

— Ну, здравствуй, соседка! — Раздается внезапно за спиной, и я, подпрыгнув от неожиданности, оборачиваюсь.

— Максим? — Таращусь на высокую мужскую фигуру в рабочем комбинезоне.

— А что не похож? — Ухмыляется он.

— Ты что так подкрадываешься? — С укоризной гляжу на него. — Я испугалась.

— Честно, не хотел пугать. Так… Заглянул по-соседски.

— Так это ты на участке гремишь?

— Ага. Разбираю строительный мусор. Вот. — Показывает окровавленную руку. — Порезался. Надеялся попросить у тебя пластырь и перекись.

— Конечно. Проходи! Кажется, тут обычным пластырем не обойтись.

Мы вместе заходим в дом.

Максим уже, чувствуя себя почти как дома, раздевается, пристраивает форменную куртку на вешалку и, разувшись, идет на кухню. Он и сам знает, где у меня аптечка.

— Поможешь? — спрашивает он. — Левой рукой капец как неудобно.

— Конечно. — Киваю и подхожу к нему ближе. — Садись.

Он послушно приземляется на табурет, а я, со всей серьезностью, берусь за обработку его раны.

— Глубокий порез. — Морщусь я. — Может, в больницу?

— Ой, изыди! — ругается Макс. — Придумала – больницу!

Кто-то не любит больницы? Мне это даже не удивительно. Мой покойный отец, как и большинство мужчин, тоже не любил больницы. Пошел, только когда совсем приспичило, но, как оказалось, уже было поздно.

— Понятно…

Тщательно промываю перекисью рану, накладываю тугую повязку, а Максим, между тем, сокрушенно жалуется:

— Похоже на сегодня отработался я. Черт, и половины не успел сделать.

— Вот подзаживет и сделаешь.

— Да когда это будет… Эх! — В сердцах машет здоровой рукой.

— Ты торопишься?

— Ну, конечно! — Фыркает он. — Жизнь в гостинице – дорогое удовольствие.

— Я думала, ты снял квартиру. — Прикусываю губу и вновь щелкаю остывшим чайником.

— Не снял. Там, где сдавали, как в бомжатнике, а где нормально – я рожей не вышел, — расстроенно бурчит Максим. — Хочу дом теткин восстановить.

— Строиться будешь? — С интересом смотрю на него.

— Буду. — Утвердительно кивает. — Хотел завалы сам разгрести, чтобы на подсобных услугах сэкономить. Сэкономил, называется…

Он сокрушённо опускает голову, рассматривая свою забинтованную руку, а я неожиданно для себя предлагаю:

— Хочешь рулет шоколадный? Я чайник поставила.

Поднимает на меня взгляд, в котором приятное удивление и кажется… Восхищение.

Мной?

Уф-ф-ф-ф, наверное, мне это кажется.

— Оль, да я весь грязный… В робе…

— Ну и что? Ты и так на кухне. — Резонно замечаю я и достаю из шкафчика вторую тарелку. — Расслабься уже.

Все же любой человек, даже такой замкнутый, как я, – социальное существо. Чай с рулетом в компании соседа оказывается еще вкуснее, а вечер – гораздо приятнее.

Максим подробно рассказывает, что он хочет построить на своем участке, и я невольно завидую ему, потому что глаза его горят нешуточным энтузиазмом.

— Много места мне не нужно. Думаю, трех комнат будет вполне достаточно. Я все же один живу, — делится он.

— Но, возможно, так будет не всегда, — подкладывая ему рулет, предполагаю я.

— Это ты сейчас на что намекаешь? — Хмурится он. — Что я женюсь? О, нет! Плавали-знаем. Я больше добровольно в эту петлю не полезу.

Конечно, я догадывалась, что у Максима в прошлом своя не очень красивая история, но чтоб вот… Хм… Настолько.

Повисает короткая пауза, и я, чтобы разрядить обстановку, перевожу тему в другое русло. Спрашиваю соседа о новой работе и с интересом его слушаю.

Чай с рулетом постепенно заканчивается.

Часы переваливают за девять вечера.

— Ого! — Удивляется мужчина. — Вот это мы чайку с тобой попили! Кстати, кран не течет больше?

— Нет. Все отлично.

— Тогда я поеду. Завтра на работу с утра.

— В субботу?

— Что поделать…

Провожаю Максима до двери. Он накидывает куртку, берет в руки шапку и, замерев напротив, смотрит, словно что-то хочет сказать, но не решается.

— Спасибо тебе, Оль, за чудесный вечер, — наконец произносит он, и мне чудится в этих словах обращенная ко мне нежность.

— Не за что. — Мой голос отчего-то понижается практически до шепота.

Он внезапно протягивает здоровую руку и осторожно касается моей щеки

— У тебя тут… Шоколад…

Аккуратно стирает пятнышко, а мне от этого невинного прикосновения становится очень жарко. Краска бросается в лицо. Его чуткие пальцы около моих дрожащих губ.

— Оль?

— А? — Поднимаю глаза и замираю, пойманная в плен его изучающего взгляда.

— Я заеду завтра после работы?

— Зачем?

— Да так… Чай… Опять попьем…

Кончики пальцев скользят по моей шее, вызывая целый табун мурашек.

— Хорошо.

— Ну, тогда… До завтра?

— До завтра.

Напоследок мазнув острым взглядом по моим губам, он уходит, а я, привалившись спиной к двери, шумно выдыхаю, пытаясь понять, что сейчас было.

— Мяу! — глубокомысленно изрекает Фифи, что лицезрела эту сцену.

— Ты совершенно права, милая. — Усмехаюсь себе под нос, чувствуя, что у меня больше не болит голова.

Вот совсем! Ни капельки!

Наоборот, в ней легко, светло и пусто.

И с этой блаженной пустотой я ложусь в постель, быстро засыпаю и крепко сплю до самого утра.

Глава 7 «Ученье - свет»

Обычно, любимая спутница моего отдыха – это тишина.

Я ее просто обожаю.

Как и любая другая скучная и нудная особа, люблю с утра под чашечку кофе, повздыхать в тишине и, глядя в окно, подумать о бренности нашей жизни…

Шучу.

На самом деле тишина для меня – это своеобразный релакс. Все же работа с детьми имеет свои плюсы и минусы. Из минусов – постоянная суета, которую создают больше родители, нежели дети. Поэтому по выходным хочется хоть как-то напиться домашним уютом и спокойствием.

Но сегодня у меня какое-то странное настроение.

Хорошее, но необычное.

Хочется какого-то движа.

Поэтому первым делом, наварив себе ароматного кофе, я щелкаю пультом от телевизора и почти сразу попадаю на канал, где показывают разные зарубежные клипы. Музыка веселая, энергичная.

То что надо!

Открыв холодильник, быстро осматриваю его содержимое и решительно достаю оттуда яблоки и яйца.

Быть шарлотке!

Вот только муки маловато будет.

А значит, нужно собираться в магазин.

Быстро прикидываю список продуктов и, одевшись в теплый зимний костюм, иду на улицу.

— Гав! — Это Буран провожает меня обиженным лаем.

Я частенько беру его с собой на прогулки, но сегодня ему придётся побыть дома. Боюсь, что не справлюсь одна и с сумками, и с Бураном.

В супермаркете быстро набираю в тележку все необходимое и иду на кассу.

— Здравствуй, Валя, — тепло здороваюсь с молоденькой девушкой-кассиром.

— Здравствуйте, Ольга Николаевна! — бодро отвечает она почти без запинок. — Вам пакетик?

— Да, пожалуйста.

— Ой, Ольга Николаевна, вы масло не то взяли. Там есть лучше, и оно на данный момент по акции. Я вам сейчас мигом принесу.

И она подрывается со своего места и пулей несется до отдела с молочными продуктами. Лишь только черная коса летит за ней, точно хвост у воздушного змея.

Ну надо же! Валюшке уже девятнадцать. Большая совсем стала.

Красавица.

А я ее маленькой помню – нескладным гадким утенком.

Она была одной из первых моих… Особенных…

У Вали был ЗПР из-за педагогической запущенности.

Она очень плохо разговаривала и училась соответственно.

Но мы очень много трудились, учились, боролись, и вот такая умница и красавица у нас с ее приемной мамой получилась.

Валю много лет назад изъяли из семьи алкоголиков. Затем она какое-то время жила в детдоме, пока ее не взяла под опеку двоюродная сестра спившейся матери.

— Вот, Ольга Николаевна. — Валечка заботливо складывает мои продукты в пакет.

— Спасибо, моя хорошая. — Улыбаюсь я девушке. — Как мама?

— Все хорошо.

— Привет ей передавай.

— Обязательно.

Выхожу на улицу и вдыхаю полной грудью свежий, морозный воздух.

Хороший сегодня день.

Следом за мной из магазина выходит еще одна моя знакомая, Лидия Георгиевна. В одной руке у нее сумка с продуктами, а во второй палочка.

— Здравствуйте, Лидия Георгиевна. Вам помочь? — Подхожу в ней.

— Ох, Оленька! — Замечает она меня. — Здравствуй.

Женщина выглядит какой-то растерянной, словно больной.

Сколько ей лет? Семьдесят? Может, и больше…

— Так вам помочь? — повторяю я вопрос, а свободную руку уже тяну к ее сумке.

— Только если тебе не сложно, — почти шепчет пожилая женщина. — Я бы и сама донесла, но сегодня так скользко…

— Что же вы в гололед вышли? — Удивляюсь я. — Виталика надо было послать.

Лидия Георгиевна, что до этого неспешно перебирала ногами, теперь и вовсе остановилась.

— Так умер, Оленька, мой Виталичек… Умер…

— Как? — Пораженно оборачиваюсь и гляжу в полное боли и скорби лицо женщины.

— Сердце не выдержало…

Сын женщины давно и много пил. К сожалению, все к этому и шло. Здоровье у Виталика было подорванное. И да… Сердце… Не выдержало возлияний.

Теперь женщина осталась одна.

— То раньше я не одна была. Виталик и в магазин ходил, и снег во дворе чистил, по хозяйству худо-бедно помогал, — рассказывает женщина, пока мы идем к ее дому. — Запивал, конечно, но не всегда ведь… А у меня, старой, все из рук валится. Котел еще вот на днях потек. Совсем не знаю, что делать…

Ее потерянный голос заставляет сжиматься от жалости сердце.

Лидия Георгиевна – очень хороший человек.

Она когда-то раньше работала медсестрой в местной ЦРБ. Когда моя мама слегла, именно она первая предложила помощь. Научила меня уколы колоть, капельницы ставить, сидела иногда с мамой, когда я на работу бегала. И ни за что денег не брала.

— Ну, вот мы и пришли. Вам куда сумки поставить?

— Вот сюда. — Кивает женщина на заваленное снегом крыльцо. — Спасибо тебе, Оленька.

— Да не за что. — Отмахиваюсь я, и внезапно в голове что-то щелкает.

Окидываю взглядом дом женщины и спрашиваю:

— Лидия Георгиевна, скажите, а у вас вторая половина дома жилая? Отопление там рабочее?

— Да, жилая. — Кивает женщина. — Я все думала, Виталик женится, супругу приведет. Даже ремонт там делали, а оно вон как все получилось.

— А вы не хотите эту половину сдать в аренду?

— Сдать? — Удивляется она. — Да кому ж нужна моя халупа?

— И вовсе это не халупа. — Перед глазами возникает соседский дом еще до пожара, и, стоит признать, он выглядел гораздо хуже, чем половина Лидии Георгиевны. — Так что?

— Да я бы с радостью. Я ж на одну пенсию теперь живу, сама понимаешь. — Стыдливо разводит руками. — А то бы деньжат подкопила и Виталику памятник заказала.

— Есть у меня на примете один хороший и серьезный мужчина, который ищет жилье на длительный срок. У него дом сгорел.

— Это ты про Райкин дом, говоришь? — Быстро соображает она.

— Про него. А мужчина – это ее племянник.

— Максимка что ль?! — Хлопает себя по бокам женщина. — Я ж его знаю!

— Он самый.

— Пущу, конечно. Мы с его матерью дружили когда-то. Приводи Максима, приводи.

Иногда вот так просто решаются сложные задачи.

Вот приедет вечером Максим, а я его и обрадую.

Домой иду все в том же приподнятом настроении, которое стремительно пропадает, когда вижу возле своего дома припаркованную красную машину.

Подхожу к калитке и едва берусь за замок, как дверь авто распахивается со стороны водительской двери, и оттуда тяжело выбирается Антонина Михайловна.

Сама за рулем?

А раньше с водителем ездила…

— Здравствуй, Оля, — мило щебечет она и после моего скупого кивка выволакивает с заднего сиденья внучку. — А мы вот, к тебе.

— Я не ждала вас так рано. — Недовольно поджимаю губы.

— А мы вот приехали!

Спорить с этой женщиной совершенно бесполезно, поэтому я приглашаю их внутрь.

Буран тут же начинает рвать цепь, пытаясь ухватить мою бывшую свекровь за полу шубы.

— Фу, Буран! Фу!

Антонина Михайловна испуганно сжимается и спешит на крыльцо, а вот Дарина, наоборот, с интересом смотрит на хаску.

— Собака! — внезапно звонко и громко выдает она и хочет подойти в Бурану. — Собака!

— Никаких собак! Пошли! — Бабушка довольно грубо дергает ее за руку, невзирая на явный протест девочки.

Мне все это видеть крайне неприятно и хочется одернуть женщину, но я усилием воли сдерживаюсь, напоминая себе, что связываться с Антониной Михайловной – это гиблое дело. Она из тех людей, которые совершенно не воспринимают критику в свой адрес.

Пока они раздеваются, я быстро прохожу на кухню и ставлю чайник.

— Чай? Кофе? — Правила хорошего тона никто еще не отменял.

— Нет. — Качает головой женщина. — Я ненадолго.

— В смысле «ненадолго»?

Мой вопрос повисает в воздухе, так как Антонина Михайловна явно не собирается на него быстро отвечать. Вместо этого она с кислым лицом осматривает мою кухню и ядовито-елейно выдает:

— Тут ничего не изменилось с тех пор, как я была в последний раз.

Мне сразу вспоминается тот день: меня только-только выписали из больницы после потери ребенка, и Антонина Михайловна прискакала проведать меня, фальшиво поплакать, а заодно вручить мне «отступные».

Многое уже стерлось из памяти, но та ненависть, которую я тогда испытала к этой женщине, кажется, жива до сих пор.

— Ты бы хоть ремонт сделала, — бросает она и, вытащив из кармана, вероятно, заранее припасённую красную купюру с царским видом кладет ее на стол. — Вот. Это тебе за занятие. Ремонт может сделаешь.

— Заберите, пожалуйста, — с достоинством отвечаю я, краем глаза глядя, как Дарина рисует пальцем по столу. — Я с вас денег не возьму. Все же не чужие люди…

Надменное лицо свекрови от напоминания о нашем давнем родстве идет красными пятнами.

— Ну, хорошо. — Быстро справившись с эмоциями, она забирает деньги и идет на выход. — Вы же тут и без меня справитесь?

От такой наглости я выпадаю в осадок.

— А вы не собираетесь присутствовать?

— Зачем? — Искренне удивляется она. — Ты же специалист. Вот и работай. А у меня дела.

С этими словами она накидывает свою дорогущую шубу и уходит.

Я же перевожу взгляд на светлую голову Дарины, что все так же рисует, и неожиданно для себя думаю, что это даже к лучшему.

Немного подумав, сажусь рядом и стараюсь уследить за маленьким детским пальчиком.

— Что ты рисуешь? — тихо спрашиваю я у девочки.

Она, как и в прошлый раз, не обращает на меня никакого внимания. Полностью поглощенная своим нехитрым занятием, высунув кончик языка, лишь активнее и усерднее выводит свои, лишь одной ей понятные, иероглифы.

— Это кошечка? — ласково продолжаю я разговор сама с собой. — Или собачка? Птичка? Лошадка?

Детская ручка замирает.

Пронзительные голубые глаза Дарины с интересом осматривают мое лицо. Прямой и поразительно чистый взгляд.

Аутисты не смотрят в глаза.

Да ты ж моя хорошая!

Мы еще повоюем.

— Я права? Лошадка?

— Не-е-е, — нараспев тянет Дарина.

— А кто? Может, пони? Я угадала? Тебе нравится смотреть мультики про пони?

Кажется, я попала точно в цель, потому что девочка внезапно подскакивает и начинает носиться по кухне, явно изображая маленького пони.

Резкие звуки, дерганые, какие-то неловкие движения, чрезмерно счастливая, явно подсмотренная в мультиках гримаса на лице.

Совершенно дикое поведение для ребенка такого возраста.

Но я ее не останавливаю.

Пусть выплеснет энергию ребенок.

Пока мне важно установить контакт. И это может занять весьма длительное время.

— А на бумаге рисовать ты любишь? — Кладу на стол новую упаковку с фломастерами. — Нарисуешь мне пони?

А она никак не может остановиться. Словно войдя в раж. И носится, и носится.

Боже, она сейчас перевернет мне всю кухню!

— Дарина! Дарина! — зову ее, а в ответ ноль эмоций.

Она не реагирует, полностью поглощенная свой игрой.

— Пинки пай! — зову я, и, удивительное дело, девочка останавливается.

Замирает и смотрит, точно любопытный дикий зверек при встрече с чем-то неизведанным.

— Ты ведь Пинки Пай? — уточняю на всякий случай.

— Да! — громко подтверждает она и тычет в меня пальцем. — А ты – Радуга Дэш!

Ну, что ж…

Ради такого дела можно и пони побыть.

Через десять минут после бурного и эмоционального перечисления всех персонажей чудесного мультика про пони, Дарина все же притихает и садится за рисование.

Я же замешиваю вручную тесто на пирог, потому что боюсь включить шумно работающий миксер при девочке, и поглядываю на то, как она выделывает на листе А4 нечто мозговзрывательное.

Рисует она не что-то, а комиксы.

На английской языке…

Вываливаю тесто в форму и ставлю ее в заранее разогретую духовку.

Оборачиваюсь и обмираю, потому что Дарины нет за столом.

Ее вообще нет на кухне!

— Дарина! — кричу, отчего-то четко зная, что она не откликнется. — Дарина!

Стараясь унять панику, первым делом бегу в прихожую, проверить, на месте ли ее сапожки. Они, слава Богу, стоят ровно там, где я их и поставила.