4 способа быть человеком. Типология и метод развития нарративного интеллекта

В центре жизненного нарратива — смысл. Не такой объемный, как некая экзистенциальная идея, хотя и она тоже частично присутствует, а как ответ на вопрос: «Зачем я встаю утром?» Что делает это мое усилие оправданным и что делает меня — мной?

Этот смысл может быть едва уловимым, но он должен быть. Потому что без него все остальные элементы нарратива существуют как отдельные фрагменты, а не как история. Человек ощущает это как хаос и не может точно назвать, чего именно не хватает для цельности.

Над жизненным нарративом стоит то, что называется метанарративом. Большая жизненная идея, организующий принцип, который придает смысл всем остальным нарративам. Человек с метанарративом может переживать тяжелые периоды, терять позиции, менять направление и при этом не терять себя. Потому что у него есть его история, которая больше любого отдельного эпизода, будь то серьезное потрясение или континентальный кризис, рассыпающий в прах истории людей.

Но есть и совершенно другой масштаб — общественный нарратив — история, которую общество рассказывает о себе. Через праздники и памятники, через школьные учебники и официальные речи, через то, каких людей называют героями и каких — предателями, через то, что считается нормой и что — отклонением. Этот нарратив определяет возможности — политические, экономические, моральные — и устанавливает границы гораздо более жесткие, чем любой закон.

Общественный нарратив устойчивее личного, и это объяснимо. Он подкреплен институтами, ритуалами, коллективными переживаниями. Когда миллионы людей разделяют одну и ту же историю — это невероятная сила. Важные изменения в обществах происходят не только через реформы законов или экономические спады, но и через изменение нарративов. Советский Союз окончательно распался, когда изменилась история, которую люди рассказывали о себе и о возможном будущем.

Точка пересечения жизненного и общественного нарратива — это место, где формируется то, что люди называют идентичностью. «Я — часть этой страны, этой культуры, этого поколения, и я разделяю эти ценности, страхи и надежды». Такое пересечение может стать как источником силы, когда человек чувствует, что его личная история созвучна большой коллективной, так и ловушкой, когда общественный нарратив требует от человека отказа от собственной истории, когда он требует пренебречь сомнениями, принять чужие цели за свои, стать функцией коллективного сюжета.

Умение различать эти два уровня — жизненный и общественный — является одним из самых важных навыков нарративного интеллекта. Именно здесь обнаруживается один из самых тонких механизмов нарративного влияния: монополизация общественного нарратива, когда одна история объявляется единственно возможной, а все альтернативные — опасными, неправильными или несуществующими. У людей отнимают фундаментальное — свободу интерпретации. Вы, скорее всего, подумали о свободе слова, но нет: когда человек утрачивает способность задавать вопрос: «Чья это история и кому она выгодна?», он не чувствует себя несвободным, он чувствует себя нормальным. В этом и состоит опасный парадокс этой утраты.

Нарративный интеллект — это определение того, где история служит людям и где люди служат истории. Возможно, это тонкая работа, но не только для избранных, потому что именно она является условием того, что принято называть гражданской зрелостью. Да и личной тоже.

Жизненный и общественный нарративы в развитых обществах не противоречат друг другу — они, если можно так сказать, разговаривают друг с другом. Вопрос лишь в том, кто в этом разговоре говорит, а кто только слушает.

Часть третья. Теория и основание

Трехмерная история

Как измерить то, что не поддается простому измерению

Не все, что важно, поддается измерению, и не все, что поддается измерению, важно.

Приписывается Альберту Эйнштейну

Современный человек одержим желанием все измерить. Желательно в цифрах и графиках, обязательно по отношению к норме и, тем более, в сравнении с другими людьми. Это его пристрастие понятно, потому что числа дают ему очередную иллюзию ясности там, где ее нет, и ощущение прогресса или превосходства там, где он неочевиден. Измеряется IQ, измеряется уровень холестерина, KPI, ROI и еще тысячи аббревиатур. Тогда почему бы не измерить нарративный интеллект?

Но прежде чем говорить о том, как это вообще возможно сделать или уже делается, важно понять, что именно измеряется и что принципиально не поддается измерению в привычном смысле. Путаница здесь не случайна: она отражает саму природу объекта, который подлежит измерению, и сложность его составляющих — ведь это не набор знаний и не скорость реакции или рост инвестиций. Нарративный интеллект — это живая способность, которая проявляется в контексте, в отношениях, в моменте выбора. Оценить ее простым одномерным тест-листом — примерно то же самое, что оценить качество разговора по количеству слов. Формально возможно, но по сути — бессмысленное тыкание пальцем в небо.

В этой книге мы рассмотрим трехмерную модель исследования НИ, которая ставит перед диагностикой три принципиально разных вопроса.

Первый вопрос: какой тип нарративного мышления является доминирующим для человека? Второй: из какой временной позиции человек строит свои истории? Третий: насколько осознанно он работает с нарративами? Соответственно, каждый вопрос требует своего инструмента, и ни один инструмент не отвечает на все три вопроса сразу. И это принципиальная позиция. Когда человек проходит тест по типу НИ, он получает ответ на первый вопрос, но не на второй и третий. Два человека с одинаковым типом могут оказаться в совершенно разных точках развития, потому что их временна́я ориентация или уровень нарративной зрелости различаются. И это в корне меняет все последующее взаимодействие с этими людьми. Поэтому полная диагностическая картина требует всех трех измерений.

Для определения типа доминирующего режима нарративного мышления, о котором речь пойдет в следующей части, существуют три подхода, и каждый — с разной точностью и разными требованиями к ресурсам.

Анализ свободного нарратива. Это наиболее точный и в то же время трудоемкий метод. Человеку предлагают рассказать историю о значимом событии или профессиональном пути, может быть, о ключевом решении. Подготовленный специалист анализирует этот нарратив на нескольких уровнях одновременно: какова позиция рассказчика в собственной истории, является он субъектом или объектом; есть ли в истории движение и развитие или она циклична; как рассказчик работает с конфликтом. Метод анализа свободного нарратива дает наиболее живую картину, но требует квалификации и времени.

Второй подход — поведенческое наблюдение. Это еще более трудоемкий, но и самый достоверный метод. Как человек реагирует на неожиданное изменение условий? Как строит объяснения в ситуации неопределенности? Как действует с чужими историями? Как переживает обратную связь, которая не совпадает с его нарративом о себе? Эти наблюдения дают живую картину, которая проявляется именно там, где автоматизмы берут верх над осознанными реакциями.

И, наконец, третий — использование структурированных опросников, тестов. Они и быстрее, и доступнее. Они измеряют не сам нарратив, а косвенные индикаторы: склонность к определенным типам интерпретации, устойчивость к неопределенности, способность удерживать несколько версий одного события одновременно, характер его объяснительных стилей. Работают опросники через сценарные вопросы: человеку предлагается ситуация, и, по характеру его первой реакции, определяется доминирующий тип.

Этот формат близок к тому, как Дэвид Колб измерял стили обучения через Learning Style Inventory и как Мартин Селигман измерял объяснительный стиль через ASQ. О них речь пойдет ниже.

Опросник не дает той глубины, что свободный нарратив, но показывает точку входа для первичной ориентации, для самодиагностики или групповой работы. Результаты нужно рассматривать как рабочую гипотезу, а не как окончательный вердикт.

В этой книге мы рассмотрим источники этого подхода и начнем с того, что разберем, какие научные и верифицированные исследования лежат в его основании и формируют его объемность и точность.

На чем строится система

От теоретически обоснованной к практически применимой гипотезе

Типология — это фонарь. Фонарь не ограничивает пространство — он показывает, что в нем есть.

Типологии любят и одновременно не доверяют им. Любят, потому что типы дают особый словарь и темы для разговора о различиях между людьми. Не доверяют, потому что любая типология склонна все упрощать. Человек сложнее четырех типов, шестнадцати профилей и сорока двух архетипов, вместе взятых. И это очевидно. Но это не аргумент против типологии — это аргумент против ее неправильного использования. Хорошая типология освещает определенный аспект работы человека с реальностью, а не описывает человека целиком. И освещает достаточно точно, чтобы быть полезной, и достаточно скромно, чтобы не претендовать на большее.

Типология нарративного интеллекта, приводимая в этой книге, является теоретически обоснованной и практически применимой гипотезой. Это важно сказать не потому, что есть неуверенность в ее работоспособности (двадцать лет практики дают основания для уверенности), а потому, что честность в отношении статуса инструмента — это условие его уместного применения. Гипотеза, подтвержденная практикой, остается гипотезой до тех пор, пока не пройдет систематическую верификацию. Эта работа ведется, и, пока она не завершена, следует использовать типологию как карту, с каждым днем все точнее приближающуюся к территории, но еще не тождественную ей.

Основание этой карты — три научных пространства, каждое из которых сыграла свою роль на пути к выводам о том, что люди принципиально по-разному работают с нарративами.

Первое — классическая нарратология, занимающаяся изучением структуры и функций нарративов как таковых в литературе, культуре и повседневной речи, — начиная с Аристотеля, Владимира Проппа с его морфологией сказки и далее Ролана Барта, Жерара Женетта и других структуралистов и исследователей, которые обнаруживали, что нарративы строятся по универсальным законам. При этом каждый из этих авторов освещал разные аспекты этих законов как инструментов построения нарративов: от анализа структуры повествования и функции сюжета до организации текста.

Второе — когнитивная и нарративная психология. Джером Брунер первым провел принципиальное различие между двумя режимами мышления: парадигматическим и нарративным, где оба режима равно необходимы как способы понимать реальность, и разные люди по умолчанию тяготеют к разным соотношениям этих режимов. Исследователи объяснительных стилей — от Мартина Селигмана и Кристофера Петерсона до более поздних работ в позитивной психологии — подтвердили, что паттерны интерпретации устойчивы, предсказуемы и влияют на поведение значительно сильнее, чем принято думать.

Третье — психология смысла и нарративная терапия как части прикладной нарратологии. Виктор Франкл показал, что способность придавать смысл страданию является условием выживания в буквальном смысле. Джеймс Пеннебейкер обнаружил, что переработка травматического опыта через нарратив и его письменное оформление дает измеримые улучшения физического и психического здоровья. Майкл Уайт и Дэвид Эпстон разработали нарративную терапию, основанную на идее, что люди не являются своими проблемами — они живут в историях о проблемах, и эти истории можно изменить. Все это вместе позволило сформировать базу для идеи, что работа с нарративами — это реальный механизм изменения человеческого поведения.

Ни одна из этих традиций не описывает четыре типа нарративного мышления напрямую. Каждая из них обосновывает нечто необходимое, но недостаточное: к примеру, то, что нарративное мышление существует как самостоятельный режим, что паттерны интерпретации устойчивы и измеримы, что работа с нарративом меняет поведение. Следующий шаг на этом пути — выделение типов внутри нарративного режима — является авторским синтезом этих традиций, опирающимся на практику и продолжающийся процесс систематического исследования. Именно этому синтезу посвящены следующие главы книги.

Но прежде рассмотрим подробнее источники.

Психологические типы Юнга

Четыре когнитивные функции

Кто смотрит наружу — видит сны. Кто смотрит внутрь — пробуждается.

Карл Густав Юнг

Карл Густав Юнг опубликовал «Психологические типы» в 1921 году. Так получилось, что эта книга стала основополагающим руководством целой традиции психологической типологии и оказала большое влияние на последующие модели, включая MBTI. Она до сих пор сохраняет значение в аналитической психологии, консультировании и организационной практике.

Юнг предполагал, что некоторые базовые различия в способах ориентации в мире проявляются очень рано и не могут быть полностью объяснены только обучением и средой. Принципиально то, что здесь речь идет не о приобретенных навыках, а о базовой конфигурации психики, которая предшествует опыту и организует его.

Юнг описал четыре базовые психические (или когнитивные) функции как способы, через которые сознание взаимодействует с опытом. Для понимания любого явления нам нужно знать, что оно есть, что оно собой представляет, что оно значит для нас и каковы его горизонты или возможности. Именно этим занимаются четыре функции — ощущение, мышление, чувство и интуиция соответственно.

Ощущение говорит нам, что нечто существует. Мышление говорит нам, что это такое. Чувство говорит нам, что это для нас значит. Интуиция указывает на горизонты и возможности вещей. Это и четыре вопроса к реальности, и четыре функции как разные способы на них отвечать.

Юнг разделял функции на два типа. Рациональные (мышление и чувство) — функции суждения: они оценивают реальность, требуют принятия решений. Иррациональные (ощущение и интуиция) — это функции восприятия: они собирают данные о мире, а не судят о нем. Юнг предположил, что доминирующая функция вместе с доминирующей установкой (экстраверсия или интроверсия) характеризует сознание, тогда как функция-противоположность вытесняется и характеризует бессознательное. Ниже приведены, хотя и не тождественные, но реальные параллели с четырьмя типами НИ.

Мышление → Аналитик. Юнговское мышление — это функция, спрашивающая: «Что это такое, как оно устроено, какова его логика?» Человек с доминирующим мышлением строит системы, ищет принципы, анализирует структуры. Аналитик задает ровно тот же первичный вопрос: «Как это устроено?» Оба работают через причинно-следственные связи и структурный анализ.

Интуиция → Стратег. Юнговская интуиция — это функция возможностей и горизонтов. Человек с доминирующей интуицией не скован тем, как вещи устроены сейчас — он видит, какими они могут быть. Стратег задает вопрос «Что здесь возможно?» и работает с будущим как с реальностью. Оба живут в пространстве потенциала.

Чувство → Драматург. Юнговское чувство — функция ценности и смысла: что это для нас значит, чего оно стоит. Человек с доминирующим чувством ориентируется на личностное значение событий, на ценности, на человеческое переживание. Драматург задает вопрос «Что это значит?» и работает именно в этом измерении. Важно помнить, что юнговское чувство не тождественно эмоциональности; для него это способ оценки значимости и ценности явлений.

Ощущение → Критик. Это наиболее тонкая из четырех параллелей, поэтому важно ее обосновать точнее. Юнговское ощущение — это функция восприятия того, что есть на самом деле. Она регистрирует реальность такой, какова она есть, без интерпретации и без проекции. Можно предположить, что высокая ориентация на ощущение создает повышенную чувствительность к расхождениям между непосредственным опытом и его интерпретациями. Критик задает вопрос «Что здесь не так?» и обнаруживает разрыв между декларируемым и реальным. Оба работают с точностью восприятия текущей реальности, оба острее других замечают, когда слова расходятся с фактами. Параллель есть, но критик у Юнга работает через ощущение, тогда как критик в системе НИ добавляет к этому аналитическое измерение. Он не просто замечает несоответствие, но и называет его.

Важные ограничения, которые необходимо обозначить. Юнг описывал восемь типов, а не четыре, добавляя к каждой функции экстраверсию или интроверсию. Это делает его систему значительно более детальной.

Типология НИ использует близкую четырехчастную структуру вопросов к реальности. Это сужение сознательное: система НИ работает с нарративным измерением, а не с общей когнитивной ориентацией.

Кроме того, функции Юнга описывают общую когнитивную ориентацию — то, как человек взаимодействует с реальностью в целом. Типы НИ описывают конкретно нарративную ориентацию: как человек строит истории и работает со смыслом.

Два режима мышления Джерома Брунера

Парадигма и нарратив

Нарратив — это не украшение мышления. Это его основной инструмент.

Джером Брунер

Джером Брунер — один из главных архитекторов когнитивной революции в психологии. В книге «Actual Minds, Possible Worlds», изданной Гарвардским университетом в 1986 году, он сформулировал новую повестку для изучения разума. Утверждая, что когнитивная наука слишком узко сосредоточилась на логических и систематических аспектах мышления, он указал на то, что она упустила из виду другую, не менее фундаментальную сторону человеческого познания.

Брунер описывает два принципиально разных режима познания, или «когнитивного функционирования»: парадигматический — логический, ориентированный на истину и опирающийся на абстрактный анализ, и нарративный — причинно-следственный, строящийся на историях и опыте и ориентированный на смысл. Это не типология людей, а типология режимов, которые обеспечивают особые способы упорядочивания опыта и конструирования реальности.

Парадигматический режим, который Брунер называет также «логико-научным», создает предсказательные модели и законы и опирается на логику и верификацию. Применение парадигматического воображения ведет к устойчивой теории и точному анализу, логическому доказательству и обоснованному аргументу, и далее — к эмпирическому открытию.

Нарративный режим познания ведет к убедительным историям, захватывающей драме, правдоподобным описаниям и позволяет человеку заглянуть за пределы «актуальной» реальности. Нарративный режим оперирует человеческими намерениями и действиями, перипетиями, которые сопровождают этот путь. Этот режим связан с конкретными мыслями, чувствами и действиями. Качество нарратива определяется не его истинностью, а его правдоподобием, где правдоподобие заключается в том, предлагает ли нарратив связную, понятную перспективу, которую реальный или потенциальный человек мог бы иметь. И в этом находится ключевой момент, который важно понять.

Согласно Брунеру, эти два режима являются не просто когнитивными функциями, а комплементарными методами конструирования и организации человеческого опыта. Первый направлен на объяснение, второй — на интерпретацию, требующую понимания.

Исследование Джеймса Кауфмана (2002) стало одной из первых попыток эмпирической операционализации этих режимов. Исследование показало, что эти способы мышления могут быть измерены и обнаруживают различия между группами. Студенты творческого письма демонстрировали более выраженный нарративный стиль, тогда как студенты-журналисты чаще опирались на парадигматический. Эти данные позволяют рассматривать нарративный и парадигматический стили как измеримые индивидуальные предпочтения, не сводя их при этом к жестким типам личности.

Из этого вытекает важный вывод для приводимой нами системы. Брунер, доказывая, что у человека есть два принципиально разных, несводимых друг к другу способа организации опыта, обосновывает саму идею нарративного мышления как самостоятельного измерения.

Его подход к типам мышления бинарен. Дальнейшая дифференциация — это следующий шаг, которого Брунер не делал. Это авторский шаг, основанный на том наблюдении, что внутри нарративного режима существуют различные доминирующие стратегии работы со смыслом. Аналитик использует нарративный режим через структуру, Критик — через несоответствие, Драматург — через значение, Стратег — через возможность. Все четыре работают в нарративном режиме Брунера, но каждый — через свой доминирующий вопрос к реальности.

Объяснительные стили Мартина Селигмана

Устойчивые паттерны интерпретации

Оптимизм — это не только эмоция. Это когнитивный навык.

Мартин Селигман

Теория объяснительных стилей выросла из исследований выученной беспомощности. Лин Абрамсон, Мартин Селигман и Джон Тисдейл в 1978 году показали, что характерный способ приписывать негативные события внутренним, стабильным и глобальным причинам связан с депрессией в ответ на неудачи. Это была одна из первых эмпирически подтвержденных моделей, связывающих влияние устойчивых атрибутивных паттернов на психическое здоровье и поведение. Позднее, уже в рамках позитивной психологии, Селигман развил эту идею в полноценную теорию объяснительных стилей как устойчивых паттернов интерпретации событий, различающихся у разных людей воспроизводимо и предсказуемо.

Модель Селигмана строится на трех атрибутивных компонентах: внутренний/внешний, стабильный/нестабильный, глобальный/специфический. Каждый компонент имеет две стороны — пессимистическую и оптимистическую. Конкретно это выглядит следующим образом: когда что-то идет не так, человек с пессимистическим стилем объясняет это внутренними причинами («Это из-за меня»), стабильными («Так всегда будет») или глобальными («Это влияет на всю мою жизнь»). Человек с оптимистическим стилем объясняет неудачи внешними, нестабильными и специфическими причинами.

Психометрический инструмент ASQ (Attributional Style Questionnaire) был опубликован Кристофером Петерсоном, Эми Семмел, Карлом фон Байером, Лин Абрамсон, Джеральдом Металски и Мартином Селигманом в 1982 году и впоследствии пересмотрен. Опросник содержит 12 гипотетических ситуаций: 6 негативных и 6 позитивных событий, по 6 вопросов на межличностную сферу и сферу достижений. Исследования показывают, что ASQ является предиктором депрессии и целого ряда поведенческих и адаптационных исходов: от физического здоровья до достижений в академической, профессиональной и спортивной областях.

Два примера особенно убедительны. В долгосрочном исследовании агентов страховой компании Мартин Селигман и Питер Шульман обнаружили, что агенты с оптимистическим объяснительным стилем с большей вероятностью оставались на работе и продавали больше страховок, чем агенты с пессимистическим. Объяснительный стиль предсказывал выживаемость и продуктивность не хуже, чем стандартные отраслевые тесты.

В исследовании университетских пловцов спортсмены с пессимистическим объяснительным стилем показывали неожиданно слабые результаты после экспериментально смоделированного поражения, когда им сообщали заниженные фиктивные результаты. Пловцы с пессимистическим стилем ухудшали свое следующее выступление, тогда как пловцы с оптимистическим стилем — нет. Интерпретация события, а не само событие, определяла последующее поведение.

Еще одно важное уточнение, которое является принципиальным для типологии НИ: человек не обязательно демонстрирует единый объяснительный стиль во всех сферах жизни. В разных контекстах он может проявлять различные паттерны. Это совпадает с нашим подходом к типам НИ: речь идет о доминирующем паттерне, а не об абсолютной и неизменной характеристике личности.

Что дает исследование Селигмана и чего оно не дает? Первое — верификация идеи устойчивых паттернов интерпретации. Это уже не теоретическая конструкция, а измеренная реальность с силой предвидения. Люди действительно интерпретируют события по-разному: умеренно устойчиво, воспроизводимо и с реальными последствиями для поведения и результатов.