4 способа быть человеком. Типология и метод развития нарративного интеллекта

Предпринимательство и создание продуктов. Продукт без истории — это просто функция. А функции, как мы уже выяснили, дешевеют. История продукта — это ответ на экзистенциальный вопрос самого продукта: зачем он существует, кому он доставляет что-то важное, какую роль он играет в жизни человека, который его использует. Компании, которые умеют отвечать на этот вопрос убедительно, строят лояльность, которую невозможно купить рекламой.

Все эти области объединяет одно: в каждой из них ценность специалиста определяется не тем, что он знает, а тем, что он умеет делать со смыслом. Находить его там, где другие видят хаос, передавать его так, чтобы он был услышан, менять его тогда, когда он перестал служить людям. Это и есть нарративный интеллект в своем прикладном измерении.

Развитие нарративного интеллекта — это развитие способности, которая делает человека ценным в любой профессии, где присутствует другой человек. А таких профессий, несмотря на все технологические революции, по-прежнему большинство. И чем дальше, тем больше именно они будут определять, что значит работать и что значит жить осмысленно.

Специальности будущего еще не названы. Но способности, которые за ними стоят, уже известны. Они были нужны всегда. Просто теперь стало невозможным делать вид, что это необязательно.

Часть вторая Нарративный интеллект: природа и устройство

Третий интеллект

Место среди других форм интеллекта

Мы — единственные животные, которые рассказывают истории о том, почему мы делаем то, что делаем.

Джонатан Готтшалл

Когда люди слышат слово «интеллект», они думают об IQ. О числе, которое когда-то измерили в школе или на собеседовании и которое с тех пор живет в голове как приговор или как гордость. IQ — это способность решать логические задачи, работать с абстракциями, удерживать в уме несколько переменных одновременно. Он измеряется, он относительно стабилен, он коррелирует с академическими успехами. Долгое время считалось, что это и есть интеллект — весь, исчерпывающий, единственный.

Потом в мир интеллектов ворвался Дэниел Гоулман с эмоциональным интеллектом — EQ. Он показал, что способность понимать собственные эмоции и эмоции других людей, управлять ими и строить на их основе отношения — это отдельная форма интеллекта. И эта форма интеллекта предсказывает жизненный успех не хуже, а иногда лучше, чем IQ. Это был переворот, революция. Оказалось, что умный человек может быть социально слеп, а человек с посредственными логическими способностями — исключительно эффективен в нашем мире. Карта расширилась.

Нарративный интеллект (NI) — это третий тип. Наименее исследованный. Долгие наблюдения и исследования склонили меня к мысли, что он наиболее влиятельный из трех, потому что именно нарративный интеллект определяет, как человек использует два других. Еще и потому, что именно он управляет смыслом, а смысл управляет всем остальным.

Что такое нарративный интеллект? Есть определение функциональное, классическое, и есть определение, которое можно назвать живым. Классическое звучит как совокупность способностей человека понимать, создавать, анализировать и использовать нарративы для осмысления мира, решения задач, влияния на других и формирования собственного поведения. Живое звучит немного иначе: способность делать жизнь значимой, ставить убедительные цели, раскрывать смыслы и инициировать действия. Оба верны. Первое описывает, что он умеет. Второе — зачем он нужен.

В основе нарративного интеллекта лежит простое и одновременно радикальное наблюдение: человек живет не в реальности, он живет в истории о реальности. Одно и то же событие два человека переживают по-разному не потому, что у них разные нейроны или разное детство, хотя это тоже, а потому, что они помещают это событие в разные истории — один рассказывает о поражении, другой — о новом повороте. Событие одно, истории — разные. И именно история, а не событие, определяет, что человек почувствует, решит и сделает дальше.

«Я рассказываю, следовательно, я существую» — поэтическая метафора, описывающая то, как устроен человеческий мозг. Мы единственные существа на планете, которые не просто реагируют на происходящее, но создают из него нарратив, придают ему структуру с причиной, следствием, смыслом и финалом. Это уникальное эволюционное преимущество, позволяющее нам учиться на том, чего с нами не происходило; предвидеть последствия решений, которые мы еще не приняли; координировать действия с людьми, которых никогда не встречали, а потом создавать культуру, которая переживает ее создателей. Homo narrare — человек рассказывающий — это про нас, и это, наверное, самое подходящее имя нашего вида.

Что происходит в мозге, когда человек слышит историю, почему нарративы работают так, как работают, и почему развитие нарративного интеллекта меняет не только мышление, но и жизнь?

Джакомо Риццолатти в девяностых годах прошлого века почти случайно открыл зеркальные нейроны. Исследуя поведение обезьян, он обнаружил, что их мозг реагировал на движение таким же образом, когда они это движение совершали и когда они за ним наблюдали. У людей тот же механизм работает еще мощнее. Что принципиально важно, он срабатывает не только при наблюдении за действием, но и при рассказе о нем. Когда вы слышите историю о том, как кто-то споткнулся, ваш мозг активирует те же зоны, что активировались бы, если бы споткнулись вы. История для нас — это не описание опыта, а он сам.

Ури Хассон из Принстонского университета показал нечто еще более удивительное. Когда человек рассказывает историю и когда другой человек ее слышит, их мозговые паттерны синхронизируются, и синхронизируются буквально. Мозг слушателя воспроизводит те же конфигурации активности, что и мозг рассказчика. Чем лучше история построена и рассказана, тем глубже синхронизация. Хассон назвал это нейронным резонансом.

Пол Зак исследовал действие окситоцина — гормона, вызывающего сокращения матки во время родов и стимулирующего лактацию. Оказалось, что этот гормон вырабатывается также и при восприятии нарратива, который вызывает эмоциональную реакцию. И это убеждает эффективнее любых аргументов, любой статистики, любых рациональных доводов, потому что доверие, которое стимулирует окситоцин, является необходимым условием для того, чтобы любой аргумент вообще был услышан.

Рэймонд Мар, в свою очередь, показал, что чтение художественного текста активирует те же зоны мозга, что и реальный опыт: зрительную кору, двигательную кору, области, связанные с обонянием и вкусом. Мозг не делает различий между «прочитал» и «пережил». Это называется заземленным познанием, и это объясняет, почему люди, много читающие художественную литературу, демонстрируют более высокий уровень эмпатии. Они буквально проживают больше жизней, чем прожили фактически.

Это лишь некоторые из сотен исследований, которые все вместе показывают, что нарративы являются тем механизмом, через который мозг строит реальность, передает опыт, создает доверие и инициирует действие. Развивать нарративный интеллект — значит развивать способность осознанно работать с этим механизмом: видеть истории, которые управляют поведением, понимать, как они формируются и как меняются, и уметь создавать новые. Было бы совершенно неадекватно воспринимать НИ как навык из череды soft skills. Это полноценная архитектурная работа с тем, как устроено человеческое мышление.

Строение нарратива

Из чего состоит история и как она работает изнутри

Нарратив — это не украшение мышления. Это его основной инструмент.

Джером Брунер

Нарратив — термин, который используется все чаще и чаще. Его применяют и к политическим манипуляциям, и к корпоративным стратегиям, и к личным историям в социальных сетях, — буквально повсюду, по поводу и без. От этого он стал размытым, удобным для всего и точным ни для чего. Поэтому, прежде чем двигаться дальше, нужно определиться, что он есть на самом деле, разобрать его на составляющие части. Человек, который понимает, как устроен нарратив изнутри, начинает замечать вещи, которых раньше просто не видел. И это меняет все.

Начнем с формулы. Нарратив — это не просто рассказ или история. Рассказ может быть хроникой: сначала было это, потом то, потом третье. Хроника фиксирует события, факты, их последовательность. Нарратив делает кое-что другое и важное — он создает смысл. Он отвечает не только на вопрос «что произошло», но и на вопрос «что это значит?», и его точная формула выглядит так: нарратив равен событию плюс интерпретация плюс смысл и цель. Уберите интерпретацию — получите протокол, уберите смысл — получите список фактов.

Из этой формулы вытекает наблюдение, которое меняет способ понимать человеческое поведение: связи, присутствующие в нарративе, — не факты, не логические следствия, а интерпретации. «Меня уволили, потому что я недостаточно хорош» — это не факт. Это интерпретация, которая связала два события в историю. «Меня уволили, потому что компания не справилась с кризисом» — другая интерпретация, другая связь, другая история. Событие одно, а нарративов из него можно построить бесчисленное множество, и каждый приведет к разным выводам и разному будущему.

Анатомия нарратива

Структурные элементы. Внутри любого нарратива присутствуют несколько постоянных элементов. Одни описывают содержание и механику истории, другие — позицию, с которой она рассказывается. И именно позиция является наиболее диагностически важной и наиболее часто упускаемой.

Герой. Не Super, Spider или какой-то еще man, а в смысле субъект, от лица которого рассказывается история, тот, с кем мы отождествляемся. В личном нарративе герой — это «я». Но «я» в нарративе — это не объективная данность, не приказ о штатном расписании — это роль. И как любую роль, ее можно менять. Человек, который привык рассказывать историю своей жизни с позиции жертвы обстоятельств, может начать рассказывать ее с позиции человека, который действовал в сложных условиях, и история меняется кардинально.

Конфликт. Без него нет нарратива — только хроника. Конфликт — это любая точка напряжения: между тем, что есть, и тем, что должно быть; между тем, кем я являюсь, и тем, кем хочу стать; между моими ценностями и реальностью, в которой я живу. Конфликт — это двигатель нарратива, он задает движение, требует выбора и создает возможность изменения. Нарратив без конфликта — это история про отсутствие жизни.

Антагонист. Здесь скрывается одно из самых важных открытий нарративной психологии: настоящий антагонист всегда внутренний: страх, стыд, ложное убеждение. Внутренний судья, голос которого человек принял за собственный, хотя он унаследован — от родителей, от культуры, от травмы. Внешние враги, конечно, существуют, но пока человек не встретится с внутренним антагонистом, внешние будут воспроизводиться снова и снова: с разными лицами, но по одному и тому же сценарию. По-другому это называют повторяющимися паттернами жизни.

Логика причинности. То, как человек объясняет, почему с ним происходит то, что происходит. «Мне не везет», «я сам виноват», «мир несправедлив», «я недостаточно стараюсь» — это правила нарративной физики, по которым работает его история. Они определяют, где человек ищет причины происходящего — в себе или снаружи, в прошлом или в будущем, в случайности или в закономерности. И они определяют, где он будет искать выход.

Позиционные элементы. Сюжет — базовая логика объяснения мира. Как устроена жизнь с точки зрения этого человека: сюжет контроля, сюжет доказательства, сюжет избегания, сюжет спасения, сюжет борьбы. Все это — реальные нарративные программы, которые воспроизводятся в отношениях, в карьере, в конфликтах, в реакциях на успех. Ведущий сюжет жизни — это история, которая возвращается снова и снова в любых декорациях.

Роли. Устойчивые позиции внутри нарратива, которые человек занимает: как он действует в конфликте, как реагирует на критику, как ведет себя в ситуации неопределенности. И, как любую позицию, ее можно распознать и изменить.

Ожидания. Сценарии будущего, которые кажутся наиболее вероятными. «Что, по-моему, скорее всего произойдет?» Ожидания — это прошлый опыт, проецированный вперед, и они предопределяют выбор задолго до того, как выбор осознается как выбор.

Ограничения. Внутренние запреты: что мне нельзя, что для меня невозможно, что не для меня. Они редко имеют рациональное обоснование, поскольку появились раньше рационального мышления и с тех пор работают как аксиомы. За каждым «мне нельзя» стоит старое решение, которое можно пересмотреть.

Язык. Внешний маркер всей системы. Какими конструкциями человек объясняет происходящее — активными или пассивными, какими формулировками — конкретными или размытыми, с ответственностью или без нее. Язык и отражает, и закрепляет нарратив. Каждый раз, когда человек произносит «мне не дают», он воспроизводит сюжет бессилия и делает его чуть более реальным.

Смысловые ядра. Это идеи, вокруг которых организована история. Что считается важным, а что второстепенным; что возможным, а что запрещенным; что достойным внимания, а что не заслуживающим его. Они определяют, какие факты попадают в историю, а какие в ней не будут существовать.

Позиция субъекта. Элемент анатомии нарратива, который является самым важным: кем в своей истории является человек — тем, кто действует, или тем, с кем это происходит?

Французский лингвист Альгирдас Жюльен Греймас показал, что в любом нарративе — вне зависимости от культуры, языка и эпохи — существуют устойчивые роли: субъект (тот, кто действует), объект (тот, к кому направлено действие), отправитель (тот, кто инициирует), получатель (тот, кто извлекает выгоду), помощник (тот, кто содействует) и противник (тот, кто препятствует). Это универсальная грамматика нарративов, и она воспроизводится в историях всех времен и народов.

Применительно к личному нарративу это означает следующее. Человек, рассказывающий историю своей жизни, занимает определенную позицию, и эта позиция определяет характер всей истории. «Я решил уйти» и «Меня вынудили уйти» — это один и тот же факт в двух принципиально разных нарративных позициях. В первом случае человек является субъектом — он действует. Во втором — объектом, с которым что-то делают другие. Языковая разница минимальна, но нарративная разница — кардинальная.

В личных нарративах чаще всего встречаются три позиции. Позиция субъекта: человек рассказывает историю, в которой он является действующим лицом, принимает решения, несет ответственность за выборы. Это авторская позиция, и она соответствует зрелому нарративному интеллекту и высокому уровню нарративной зрелости.

Позиция объекта: человек рассказывает историю, в которой с ним происходит то, что делают другие или обстоятельства. «Меня поставили в ситуацию», «Так сложилось», «Они решили за меня». Это позиция персонажа, и она является главным признаком нарратива в режиме защиты.

Позиция отправителя: человек рассказывает историю, в которой он инициирует и направляет движение других. Лидерская, педагогическая, родительская позиция. Требует как субъектности, так и способности видеть других как субъектов, а не только как объекты своего влияния.

Особый случай — внутренний противник как актант. Греймас показал, что помощник и противник могут быть не только людьми, но и абстракциями: страхом, стыдом, ограничивающим убеждением. Человек, чей внутренний нарратив строится вокруг борьбы с собственным страхом или стыдом, нередко проецирует этого противника вовне — видит его в обстоятельствах, в людях, в системах. Это и есть механизм того, что называют «внешним локусом контроля»: противник, который на самом деле находится внутри, воспринимается как свойство мира снаружи.

Нарратив как алгоритм поведения

Теперь о том, как нарратив работает как алгоритм поведения. Это, пожалуй, самое практически важное из всего, что написано в этой главе. Все элементы вместе — сюжет, роли, ожидания, ограничения, язык и позиция субъекта — образуют действующий нарратив. Не просто объяснение, рассказ или описание прошлого, а программу, по которой человек действует в настоящем.

Человек, который снова и снова оказывается в одной и той же ситуации, от деструктивных отношений до конфликта с начальством, живет по нарративу, который воспроизводит себя с железной последовательностью. Разорвать этот круг невозможно, просто захотев жить или поступать иначе. Нужно увидеть сам нарратив, всю его препарированную анатомию, а увидеть — значит получить возможность выбора. Первую настоящую возможность.

Именно поэтому инвентаризация нарратива — первый этап работы с нарративным интеллектом — является не упражнением по самопознанию, а стратегической необходимостью. Нельзя изменить то, чего не видишь, нельзя выбрать иной маршрут, не зная, по какому едешь сейчас. И нельзя стать автором своей истории, не осознав, что до сих пор был в ней персонажем.

Слои нарратива

Откуда берется история, которой мы живем

Мы рождаемся внутри историй. И большинство из нас умирает, так и не спросив: «А чьи это истории?»

Арсен Аветисов

Представьте человека, который никак не может построить долгие отношения. Он умный, внимательный, искренне хочет близости, но что-то всегда примерно в одной и той же точке идет не так и приходит к примерно одинаковому финалу. Человек меняет партнеров, меняет города, меняет работу. Декорации меняются, сюжет остается. Его можно спросить: «Откуда этот сюжет?» — и он честно ответит: «Не знаю». Потому что история, которая им управляет, не написана им самим, и, скорее всего, она стала им исполняться раньше, чем он научился читать.

Нарратив не рождается в момент, когда человек начинает его осознавать, а складывается слоями задолго до этого момента. Понять эти слои — значит понять, где именно история берет начало, какие голоса в ней звучат и почему она так упорно воспроизводится, даже когда человек искренне хочет другого.

Первый и самый ранний слой — личный опыт. Это то, что человек пережил сам: первые победы и первые провалы, первая любовь и первое предательство, первые уроки о том, что значит быть «хорошим» и что — «плохим». Казалось бы, это самый достоверный источник нарратива: «Я был там, я это видел, я это чувствовал». Но именно здесь скрыта первая ловушка. Память не хранит события — она хранит интерпретации; она хранит не документальную запись из архива, а каждый раз создает новую версию, окрашенную сегодняшним состоянием, сегодняшними страхами, сегодняшними убеждениями.

Самые сильные нарративы формируются в детстве, потому что у ребенка мало альтернативных интерпретаций. Взрослый, столкнувшись с холодным отцом, может подумать о нескольких версиях: он устал, у него был тяжелый день, у него свои проблемы. Ребенок делает единственный доступный ему вывод: «Со мной что-то не так». Этот вывод может прожить в человеке десятилетия как аксиома, которую никто никогда не проверял, потому что она стала невидимой и слишком привычной, чтобы ее замечать.

Второй слой — семейный нарратив. Это истории, которые семья рассказывает о себе явно и неявно. Явно: «В нашей семье всегда так», «Мы люди простые», «Деньги достаются трудом», «Нельзя выделяться». Неявно: через интонации, через реакции на стресс, через то, о чем говорят и о чем молчат, через роли, которые распределены так давно, что кажутся данными природой, а не выбором. Тот, кто всегда спасает, и тот, кого всегда спасают; тот, кто держит все под контролем, и тот, кто создает хаос.

Семейные нарративы передаются не только через повествования, они передаются через тело, через атмосферу, через то, как взрослые переживают неудачу и как принимают успех. Ребенок не копирует какие-то декларации и не вникает в хартии своего рода. Он копирует структуры историй, и эти структуры переживают самого ребенка, переходя к его детям, независимо от того, хочет он этого или нет, осознает или находится в полном неведении. Нарратив передается как вирус: через контакт, без симптомов и часто без установления диагноза.

Третий слой — социальный нарратив. Это истории среды, профессии, поколения, социальной группы. «Настоящий мужчина не плачет». «Успех — это должность и зарплата». «После сорока уже поздно начинать». «Художник должен страдать». «Богатые — нечестные». Эти истории живут в разговорах, в шутках, в том, что считается само собой разумеющимся в конкретном кругу. Человек дышит ими, это как воздух, и поэтому они кажутся ему не навязанными убеждениями, а реальностью.

Социальный нарратив определяет не объективные границы, а границы, воспринимаемые им как возможные. Именно поэтому люди из разных социальных сред имеют принципиально разные представления о том, что для них доступно, и рисуют разные карты возможного.

Четвертый слой — культурный нарратив. Самый глубокий и самый невидимый из невидимых. Это исторический сюжет страны и цивилизации, то, как общество объясняет себе свое прошлое, свое настоящее и свое место в мире. Культурный нарратив определяет базовую модель отношений человека с миром. Мир может быть местом возможностей или источником угроз, личность — сувереном или частью коллектива, страдание — наказанием или путем к мудрости.

Эти модели настолько фундаментальны, что большинство людей воспринимают их как природу вещей. Именно поэтому кросс-культурное непонимание так болезненно и так устойчиво. Два человека смотрят на одну и ту же ситуацию, будь то мир или война, и видят принципиально разные вещи, потому что читают ее через разные нарративы. Каждый убежден, что видит реальность, но оба видят всего лишь ее версию.

Четыре слоя — личный, семейный, социальный, культурный — существуют одновременно в каждом человеке и не всегда согласованы, а иногда и прямо противоречат друг другу. Культурный нарратив утверждает, что коллектив важнее индивида, а личный нарратив сформировал человека, который может выжить только в одиночку. Семейный нарратив говорит, что деньги — это грязь, а социальный нарратив среды, в которую человек попал во взрослой жизни, убеждает, что успех измеряется состоянием.

Инвентаризация нарратива — это прежде всего работа с этими слоями. Инвентаризация — это не поиск виноватых среди родителей, культуры, эпохи и правительства, а возможность различить, какая из историй продолжает проживаться только потому, что человек никогда не останавливался, чтобы ее рассмотреть и задать к ней важные вопросы. Именно эти вопросы являются началом авторства. Того самого, о котором написана эта книга, и еще — о свободе, которая начинается в тот момент, когда человек впервые спрашивает, какую из этих историй он выбирает.

Жизненный и общественный нарратив

Где заканчивается моя история и начинается чужая

Человек может вынести почти все — если знает, зачем.

Виктор Франкл

Есть вопрос, который редко задают, потому что ответ на него немного пугает. Вот этот вопрос: «Какая часть вашей личной истории написана вами и какая часть написана без вашего участия?» Это вопрос не об обстоятельствах, которые не выбирают, как страну рождения, эпоху или семью. Это вопрос об убеждениях, которые кажутся вашими собственными, о желаниях, которые чувствуются как личные, о страхах, которые воспринимаются как индивидуальная особенность. Большая часть всего этого однозначно пришла извне, но стала привычной и внутренней именно потому, что пришла давно и практически незаметно.

Жизненный нарратив — это история, которую человек рассказывает о себе и внутри себя. Не обязательно связно или последовательно. Она о том, как он объясняет себе утро, когда не хочется идти на работу, о том, как он переживает похвалу — принимает или немедленно обесценивает, о том, что он считает для себя возможным, а что даже не рассматривает, потому что говорит: «Это не для меня». Жизненный нарратив — как рабочая версия себя, которая определяет выборы задолго до того, как они осознаются как выборы.