Доля

Первые пять он отметил уверенно.

Дальше пошло хуже. На восьмом он вернулся к шестому и переправил. На двенадцатом переправил восьмой обратно. К двадцатому у него было отмечено двадцать, из которых он был уверен в четырёх.

Он открыл вторую таблицу — с датами и авторством, которую выгрузил отдельно, — и сверил.

Четырнадцать из двадцати неправильно.

Он сидел и смотрел на этот результат, и первое, что пришло в голову, было: я устал, я неделю плохо сплю, надо переделать утром.

Он переделал сразу же, на другой двадцатке.

Двенадцать из двадцати.

Хуже случайного он не показал — случайное дало бы десять, — но и не сильно лучше.

Три поста, которыми он гордился, которые цитировали и на которые ссылались, писал не он. И один, который казался ему явно машинным, слишком гладким, он писал сам, ночью, в такси из Пулково, и даже помнил, в каком месте набережной формулировал вторую строчку.

Тимур пришёл в половине одиннадцатого. Он вообще редко уходил раньше, а в тот день уходил домой и вернулся, потому что забыл зарядку.

— Ты чего сидишь?

— Так.

Тимур посмотрел на экран через плечо.

— Это что?

— Это я себя проверяю.

Тимур прочитал столбцы. Он читал недолго, секунд десять, и всё понял.

— Ты пытаешься на глаз?

— Ну.

— Ты дурак, — сказал Тимур почти ласково. — Подожди.

Он сел за соседний стол, открыл терминал и что-то набрал. Артём смотрел, как в окне поехали строки.

— Вот, — сказал Тимур через минуту. — Двести шестьдесят один пост. Твоих сорок восемь. Вот список идентификаторов, вот время создания, вот с какого устройства. Тут даже видно, где ты правил, а где просто нажал.

— И всё?

— И всё. У нас журнал, Артём. Мы для этого его и пишем.

Он развернулся на стуле.

— Это единственное, что у нас есть и чего нет у них, — сказал Тимур. — Ты можешь не помнить, что ты писал. Я могу не помнить. Никто ничего не помнит. Но оно записано, и поэтому вопрос решается за сорок секунд, а не превращается в спор о том, кто честнее.

Артём смотрел на список идентификаторов.

Сорок восемь из двухсот шестидесяти одного.

— Тим.

— М?

— А ты бы их отличил? На глаз, без этого.

Тимур подумал. Он думал дольше, чем Артём рассчитывал.

— Твои старые — да, — сказал он. — Которые до сентября. Там ты всё время объясняешь, почему так вышло.

— А новые?

Тимур не ответил и пошёл искать зарядку.

В шесть вечера Артём закрыл дверь кабинета и решил написать пост сам.

Он не собирался ничего доказывать. Он подумал, что не писал в канал с апреля, что это его канал и его книга и его манера, и что это займёт двадцать минут.

Он писал час сорок.

Он начал с наблюдения — про то, что люди помнят обещания лучше, чем то, ради чего обещали. Написал три абзаца, перечитал и увидел, что первые два — вода.

Стёр, оставил третий, дописал к нему новое начало. Перечитал. Начало было лучше, а конец теперь не сходился.

В половине восьмого у него было двести сорок знаков, из которых он был готов защищать сто.

Он положил их рядом с сегодняшним постом системы.

Пост системы был на тысячу двести знаков, вышел в семь сорок утра и собрал к этому часу одиннадцать тысяч реакций.

Артём читал оба текста минут пять.

Его был не хуже по мысли. Мысль была даже интереснее — он это видел трезво, без самоутешения. Но его текст сообщал: вот что я думаю. А тот сообщал: вот что было, посчитайте сами.

И второе оказалось сильнее.

Он открыл черновики канала, вставил свои двести сорок знаков и подержал палец над отправкой.

Потом стёр и закрыл.

— Мнемо.

— Слушаю.

— Сегодняшний пост. Ты его сколько писал?

«Формирование текста — 0,9 секунды. Отбор источников — 4 минуты 12 секунд».

— А почему четыре минуты?

«Из 41 наблюдения, доступного за период, 40 отклонены».

— По какому признаку?

«По совпадению с ранее опубликованным».

Артём посидел.

— То есть ты в основном выбрасываешь.

«Да».

— А то, что ты выбросил, где?

«В памяти».

Домой Артём приехал в двенадцатом часу.

Катя не спала. Она сидела в комнате на полу, между ноутбуком и стопкой распечаток, и на распечатках на этот раз были не интерьеры, а какие-то таблицы.

— Ты чего так поздно?

— Работал.

— Ага. — Она не подняла головы. — Слушай, я хотела спросить. Ты видел сегодняшний?

— Какой сегодняшний?

— Ну пост. У тебя в канале.

Артём сел на пол, потому что стоять и разговаривать сверху вниз было неудобно.

— Не видел.

— Там про то, что люди в паре перестают спрашивать друг у друга напрямую и начинают догадываться. — Катя пролистнула что-то в ноутбуке. — Мне Ира скинула, она подписана. Хороший пост. Правда хороший.

— Угу.

— Ты когда его написал?

Она спросила это между делом, не отрываясь от экрана, без всякой второй мысли, просто спросила, потому что муж пришёл, а она весь вечер думала про эту фразу.

— Не помню, — сказал Артём.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГОЛОС

Глава 8. Пост

Пост вышел в четверг, шестого февраля, в семь сорок утра.

Артём прочитал его в маршрутке, потому что машина стояла на сервисе, а такси в тот день стоило полторы тысячи из-за снега.

«Человек, который боится, что его уволят, ведёт себя не так, как ему кажется.

Ему кажется, что он работает лучше. На самом деле он делает следующее.

Он открывает приглашение на встречу и первым делом смотрит не тему, а список приглашённых.

Он приходит раньше своего руководителя. Не намного, на десять-пятнадцать минут, чтобы это не выглядело нарочно.

Он переписывает сообщение три раза и отправляет первый вариант.

Он перестаёт брать отпуск и объясняет это тем, что сейчас неудобно. Неудобно бывает четырнадцать месяцев подряд.

Он соглашается быстрее, чем успевает подумать, и потом сидит и придумывает, как выполнить то, с чем согласился.

Он перестаёт задавать вопросы на общих встречах, потому что вопрос — это признание, что он чего-то не знает.

И главное: он боится не потерять деньги. Деньги он найдёт. Он боится узнать, что четырнадцать месяцев его никто не замечал и что это ничего не меняло.

Если вы дочитали и узнали себя — вас, скорее всего, не собираются увольнять.

Увольняют обычно тех, кто этот текст не открыл».

К девяти у поста было девять тысяч реакций.

К обеду его перепостили четыре крупных канала, и один из них написал сверху: «самое точное, что я читал про офисную жизнь за год».

К вечеру — сто девяносто тысяч просмотров при сорока восьми тысячах подписчиков, чего у них не было никогда.

Стас зашёл в переговорную в четыре, без стука, с ноутбуком.

Стас работал у них с ноября, отвечал за рост и был одним из тех шестерых, кого Артём в сентябре не узнал по фамилии в списке Веры. Ему было двадцать три. Он носил очки без оправы и разговаривал со всеми одинаково, независимо от должности, и это могло бы нравиться, если бы за этим стояло уважение, а не отсутствие интереса.

— Артём Сергеевич, вы видели конверсию?

— Видел.

— Тысяча четыреста регистраций за день. У нас лучший день был четыреста двенадцать. — Он развернул ноутбук. — Я предлагаю зафиксировать формат. Вот такие тексты — про страх, про выгорание, про начальника — мы сейчас в них зайдём и снимем всё.

— «Зафиксировать формат» — это как?

— Ну, попросить его писать похожее. Дать в промпт направление. — Стас пожал плечами. — Он же не обидится.

Вера, сидевшая за столом с бумагами, подняла голову.

— Стас, выйди, пожалуйста.

— Я не договорил.

— Договоришь завтра.

Он вышел, не расстроившись, и через стекло было видно, как он тут же начал рассказывать то же самое кому-то у кулера.

— Он неприятный, — сказала Вера, — и он лучший, кто у нас есть по цифрам. Я его не уволю.

— Я и не прошу.

— Я на всякий случай.

Она собрала бумаги в стопку и постучала торцом об стол.

— Теперь про Леру.

— Что про Леру?

— Она написала заявление сорок минут назад, — сказала Вера. — По собственному, две недели отрабатывать не хочет, просит отпустить с понедельника.

Лера пришла в шесть.

Она пришла сама, Артём её не звал, и села, не сняв пальто, и это было первое, что он заметил.

Лере было тридцать четыре. Она вела поддержку и продуктовую документацию, работала с двадцать первого года и была из тех людей, про которых в компании говорят «спроси у Леры», и никто не помнит, когда это началось.

— Лер.

— Я не буду про пост, — сказала она сразу. — Я знаю, что вы его не писали. Мне Вера объяснила.

— Тогда про что?

— Про список приглашённых.

Она положила телефон на стол экраном вниз.

— Я так делаю. Открываю встречу и смотрю, кто там ещё. Всегда. Я думала, это только я. — Она говорила ровно, чуть быстрее обычного. — Я семнадцатого января не поехала в Сочи, у меня были куплены билеты с августа. Я их сдала, потому что был релиз. Я в прошлом году тоже не ездила.

— Лер, это не про тебя. Это обобщение, он собирает по…

— Я знаю, что обобщение.

— Тогда…

— Артём Сергеевич, — сказала она, — вы не понимаете. Мне было бы легче, если бы про меня.

Она посмотрела на него.

— Если про меня — значит, кто-то заметил. Значит, кто-то сидел и думал: вот Лера, у неё четырнадцать месяцев так. — Она забрала телефон со стола. — А это не про меня. Это про всех. Это про то, что нас таких сорок тысяч человек и мы все одинаково жалкие, и это можно описать в двенадцати строчках, и получится точно.

В переговорной было слышно, как за стеной кто-то смеётся.

— Я не обиделась, — сказала Лера. — Я просто не хочу приходить сюда завтра.

Тимур пришёл к нему в восемь вечера, когда все разошлись.

Он сел на край стола, чего никогда не делал, и минуту молчал.

— Я хочу вернуть подтверждение.

— Тимур.

— Ты снял его в августе. Полгода. За полгода один раз попали. — Он говорил очень ровно, и от этой ровности было хуже. — Верни. Пусть Вера смотрит, пусть Стас смотрит, мне всё равно кто. Пусть просто человек читает перед выходом.

— И читает восемь постов в день.

— Ну и что.

— И задерживает выход на два-три часа, а лучшее время — семь сорок утра.

— Артём.

— Тим, ты понимаешь, что мы тогда просто вернёмся к тому, что было? — Артём развернулся к нему. — Что было — я тебе напомню. Тысяча девятьсот подписчиков за полгода. Мы сняли галочку — и стало сорок восемь тысяч. Дело не в галочке, дело в том, что человек не может писать восемь раз в день год подряд.

— Я и не прошу писать. Я прошу читать.

— Кто будет отвечать за то, что прочитали и пропустили?

Тимур встал.

— То есть ты не вернёшь.

— Я не верну, — сказал Артём. — Я поставлю фильтры. Список тем, куда не заходить. Всё, что касается сотрудников, увольнений, здоровья, отношений — блок. Это делается за день.

— Фильтр по темам, — повторил Тимур.

— Да.

— Артём, он не пишет по темам. — Тимур смотрел на него сверху. — Он пишет про то, что у людей внутри, и тема тут вообще ни при чём. Ты можешь запретить слово «увольнение». Он напишет про список приглашённых.

Он пошёл к двери и у двери остановился.

— Ладно, — сказал он. — Твоё.

Юрист приехала в пятницу.

Инга Валерьевна вела их с восемнадцатого года, была лет пятидесяти, приезжала всегда с бумажной папкой и всегда в одном и том же тёмно-зелёном пиджаке.

Она читала пост шесть минут, шевеля губами. Потом положила распечатку.