Доля

Вера просидела над очередью один день.

— Три тысячи двести обращений из четырёх с половиной — это один и тот же вопрос, — сказала она в четверг вечером. — Люди не могут найти, где отключить синхронизацию. Кнопка есть, она в третьем экране настроек, под сворачивающимся блоком.

— И?

— И я попросила Серёжу вынести её на первый экран. Это заняло у него сорок минут. — Она пожала плечами. — На остальные тысяча триста ответит Оксана.

— Какая Оксана?

— Из списка, — сказала Вера. — Строка двадцать девять. Она у вас с апреля сидит на аналитике, которую никто не читает. Я спросила, хочет ли она разговаривать с людьми. Она сказала, что очень.

В пятницу он ушёл в семь вечера.

Он не планировал. Он собирался посидеть до девяти, как сидел два года, но в семь оказалось, что все задачи, которые он собирался делать до девяти, кто-то уже забрал. Он открыл почту — почта была пустая. Он открыл список — по списку у него не было ни одного пункта, который нельзя было отложить до понедельника.

Он посидел ещё минут пятнадцать, просто так, глядя в окно на Чкаловский. Потом взял рюкзак и поехал домой.

Дома он открыл дверь своим ключом в двадцать минут восьмого, и в квартире было громко.

Богдан орал в ванной. Катя стояла над ванной в мокрой футболке, одной рукой держала его под мышки, другой шарила по полке.

— О, — сказала она. — Ты чего?

— Я пораньше.

— Ага. — Она смахнула волосы со лба локтем. — Дай полотенце.

Он открыл шкафчик. В шкафчике были стопки полотенец, все белые.

— Какое?

— Его.

— Какое его?

Катя посмотрела на него через плечо.

— С уточкой, Тём. Внизу слева. Оно всегда внизу слева.

Он достал. Оно было внизу слева.

Дальше он мешал. Он мешал, когда пытался взять Богдана, потому что Богдана надо было брать не так и не в этот момент. Мешал, когда пошёл на кухню разогревать, потому что каша была уже разогрета и стояла остывать до нужного. Мешал, когда включил свет в детской, потому что в детской перед сном свет не включают, там ночник.

В половине девятого Катя вышла из детской, закрыла дверь и села на кухне.

— Ты извини, — сказала она.

— За что?

— Я тебя погнала. Ты пришёл раньше, а я на тебя весь вечер шипела.

— Я правда мешал.

— Мешал. — Она налила себе воды. Холодной, из-под крана. — Просто у нас с ним тут свой завод. Мы восемь месяцев его настраивали. Приходит человек со стороны, хочет помочь — а он ничего не знает, где какая кнопка.

Она сказала это без второго дна, устало, и не заметила, что сказала.

Он сидел и думал про третий экран настроек и сворачивающийся блок.

В воскресенье вечером ему написала Вера.

«Артём Сергеевич, добрый вечер. Не срочно, но лучше до понедельника, чтобы вы подумали не на бегу.

Мне нужен полный доступ к логам продукта. Не к дашбордам, а к сырым логам — все действия системы, включая канал, включая внутренние обращения бота к памяти.

Объясню зачем. Я за неделю нашла две вещи, которые лежали на поверхности, — очередь и штат. Все остальные проблемы у вас не на поверхности, они внутри продукта, и по отчётам их не видно, потому что отчёты собирают те же люди, которые эти проблемы создают. Это не про недоверие, это арифметика.

И вторая причина. Вы сняли подтверждение публикаций. Я согласилась отвечать за канал. Отвечать за то, чего я не вижу, я не буду — это не принципиальность, я просто не умею.

Если решите, что нет, — я пойму, и это не повод для разговора об уходе. Но тогда канал остаётся на вас».

Он прочитал два раза.

Потом написал Тимуру: «вера просит сырые логи, всё, включая обращения к памяти. что думаешь».

Тимур ответил через сорок минут. Ночью он всегда отвечал долго.

«я думаю ты уже решил»

Артём посмотрел на это сообщение.

«я спрашиваю»

«нет ты сообщаешь. я тебе в четверг говорил. ладно. давай доступ, только на чтение и с журналом, чтобы я видел кто что смотрел»

«ок»

«артём»

«?»

«там в логах есть мои ночные»

Артём перечитал. Внизу мигало «печатает», потом перестало, потом опять, потом перестало окончательно.

Он написал: «я знаю».

Тимур не ответил.

Утром в понедельник Артём выдал Вере полный доступ на чтение, с журналом, и ушёл на кухню наливать себе кофе, и пока кофе наливался, он подумал, что впервые за два года в компании есть человек, который знает, сколько у него сотрудников.

И это было облегчение. Настоящее, физическое, как когда снимаешь рюкзак.

Глава 3. Сорок один

Он попросил Веру составить график.

— График чего?

— Знакомств.

Вера подняла глаза от ноутбука.

— Со своими сотрудниками?

— Да.

— Хорошо, — сказала она и ничего больше не спросила, и через час прислала таблицу: шесть человек, по одному в день, с четверга по следующий четверг, по сорок минут.

В скобках напротив каждого имени стояла дата выхода на работу.

Первым был Гриша Уваров.

Он работал у них одиннадцать месяцев и сидел в дальнем углу, спиной к окну, за столом, который стоял отдельно от остальных, потому что там была розетка.

Ему было двадцать девять. Он пришёл в переговорную с ноутбуком и сел, не зная, куда деть руки.

— Гриша, я хотел с тобой поговорить, — сказал Артём. — По одной простой причине. Ты у нас работаешь год, а я не могу сказать, чем ты занимаешься.

Гриша посмотрел на него.

— Я думал, вы знаете.

— Я не знаю. Расскажи.

Гриша рассказывал шесть минут.

Он говорил про очередь событий, про то, что при восстановлении периода система дважды ходит в один и тот же индекс, и что он полгода назад сделал промежуточный слой, который это схлопывает, и что после этого среднее время ответа упало с восьмисот миллисекунд до двухсот десяти, а на длинных периодах — в четыре раза.

Артём слушал и понимал примерно каждое третье предложение.

Он понимал слова. Он не понимал, как это устроено, и особенно не понимал, почему это оказалось важно, потому что в его голове время ответа было решённой задачей с двадцать третьего года.

— Двести десять миллисекунд, — сказал он.

— Ну да.

— Это очень хорошо.

— Спасибо, — сказал Гриша.

Он помолчал.

— Я в октябре ухожу, — сказал он.

Артём поднял голову.

— В смысле?

— Я заявление подал в понедельник. Вере отдал.

— Почему?

Гриша подумал.

— Мне предложили в Ереван, — сказал он. — Там втрое.

— Мы можем поговорить про деньги.

— Артём Сергеевич. — Гриша впервые посмотрел ему в лицо. — Меня в марте нанимали по зуму без камеры, и вы были в машине. Мне это тогда нормально показалось, я думал, все так. А потом я одиннадцать месяцев сидел вон там, и вы каждый день проходили мимо два раза, и вы сегодня первый раз спросили, что я делаю.

Он закрыл ноутбук.

— Дело не в деньгах, — сказал он. — Точнее, в деньгах, но не только.

Остальные пятеро прошли легче.

Аня из аналитики, которая пришла в апреле и оказалась той самой, чью аналитику никто не читал, — Вера в июне пересадила её на другое, и Аня была довольна.

Мага, инженер по инфраструктуре, который в первые пять минут пожаловался, что у них до сих пор нет отдельного стенда, и был абсолютно прав.

Двое из поддержки, которых Артём смутно узнал в лицо.

И Стас.

Стас пришёл последним, в четверг, сел, не дожидаясь приглашения, открыл ноутбук и с ходу начал рассказывать, что если дать ему бюджет двести тысяч в месяц, он за квартал утроит регистрации.

— Стас, я хотел просто познакомиться.

— Я понял, — сказал Стас. — Я знакомлюсь.

Денис позвонил в среду вечером.

— Ты дома?

— Дома.

— Я подъеду?

Он приехал через сорок минут, поднялся, отказался от чая, посидел на кухне, посмотрел, как Богдан катает по полу машинку, и минут пятнадцать разговаривал про ерунду.

Потом сказал:

— Слушай, я не буду вокруг ходить, я плохо умею.

— Не ходи.

— У меня к тебе вопрос по опциону.

Артём поставил чашку.

— По какому опциону?

— Вот, — сказал Денис. — Правильный ответ.

Он потёр колено.

— Тём, ты мне два года назад, когда я выходил, сказал: Дэн, у тебя будет доля, оформим, как будет юрист. Юрист у нас появился в прошлом апреле. Инга Валерьевна, я её сам по счетам провожу.

— Дэн.

— Не перебивай, а то я собьюсь. — Он поднял руку. — Я не про то, что ты обманул. Я знаю, что не обманул. Я про то, что прошло два года и три недели, и я в компании работаю на честном слове.

Богдан подъехал на машинке к ногам Дениса и врезался.

— Сколько ты хочешь? — спросил Артём.

— Я не знаю, — сказал Денис. — Вот честно. Я знаю, сколько у Тимура, потому что все знают. Я знаю, что я не Тимур. Я больше двух не прошу и меньше одного не возьму, потому что тогда обидно.

— Два.

— Два процента чего? Ты вообще сколько стоишь сейчас?

— Не знаю, — сказал Артём. — Триста миллионов, наверное.

— Значит, шесть.

— Значит, шесть.

— Ну и хорошо, — сказал Денис и наконец взял чай, который уже остыл.

Он посидел ещё.

— И вторая вещь, — сказал он. — У меня в поддержке четыре человека на четыре с половиной тысячи обращений. Из них половина без ответа с апреля. Вера мне на той неделе расшила семьсот штук за два дня, и я не знаю, радоваться мне или обижаться.

— Радуйся.

— Я и радуюсь. — Денис допил. — Мне ещё двоих надо. И Лерку на повышение.

— Какую Лерку?

Денис поставил кружку.

— Вот, — сказал он. — Опять правильный ответ.

Через неделю он привёл её в переговорную и сказал:

— Вот. Это Лера, она всё знает.

— Мы знакомы, — сказал Артём.

— Ты с ней разговаривал последний раз когда?

Артём попытался вспомнить.

— Вот, — сказал Денис. — А она у нас с двадцать первого года.

Опцион Инга Валерьевна оформила в октябре. Два процента, четыре года вестинга, с зачётом двух отработанных.

Денис подписал не читая.

— Ты хоть прочитай.

— А смысл, — сказал Денис. — Я всё равно не пойму, а ты меня не обманешь.

Общая встреча была в пятницу, девятнадцатого.

Их собирали раз в месяц, в большой переговорной, и обычно приходило человек двадцать, а в этот раз пришли почти все — сорок один человек, потому что Вера впервые сделала рассылку с повесткой.

Артём говорил двадцать минут: про рост, про то, что осенью будет раунд, про новых людей.

Потом были вопросы.

Аня из аналитики спросила, планируют ли они когда-нибудь дать пользователю управлять глубиной хранения.

— Уже есть, — сказал Артём. — В настройках, там ползунок.

В комнате стало тихо на секунду.

— Ползунок убрали в феврале, — сказал Серёжа с задних рядов. — Он никому не был понятен, у него конверсия была ноль восемь процента. Мы его выпилили и вместо него сделали три пресета.

— А, — сказал Артём. — Да. Конечно.

Он посмотрел в зал.

Сорок один человек смотрел на него, и никто не улыбнулся, и от этого было хуже, чем если бы засмеялись.

— Извините, — сказал он. — Пресеты.

Вечером в кабинете он открыл список Веры.

Тот самый, на одном листе, сорок одна фамилия, с четырьмя звёздочками.

Он сидел и читал его сверху вниз, медленно, и напротив каждой фамилии пытался вспомнить, чем человек занимается.

Из сорока одного он смог сказать про двадцать шесть.

Про Гришу Уварова теперь мог. Про Гришу он теперь знал, что тот полгода делал промежуточный слой и что среднее время ответа упало в четыре раза, и что в октябре Гриша уезжает в Ереван.

Он сложил лист вчетверо и убрал в ящик.

Дома Катя укладывала Богдана.

Артём заглянул в детскую. Богдан лежал на боку и держал маму за палец, и мама сидела на полу у кровати, и в комнате горел ночник.

— Он сегодня что-нибудь говорил? — спросил Артём шёпотом.

Катя покачала головой.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем, — сказала она. — Иди, ты его разбудишь.

Вера написала в воскресенье вечером.

«Артём Сергеевич, добрый вечер.

Мне нужно с вами поговорить про деньги. Не по телефону и не в чате.

Не сегодня. Давайте в понедельник или во вторник утром, когда вы выспитесь».

Он прочитал это и ответил: «понедельник, 9».

Вера ответила: «Я предпочту вторник. Вы в понедельник вернётесь из Москвы ночью».

Он посмотрел в календарь. В понедельник действительно была Москва и обратный рейс в двадцать три ноль пять.

«вторник», — написал он.

Глава 4. Бридж

Вера принесла цифру седьмого октября, в понедельник, в девять двадцать утра.

— У нас денег до двадцатого декабря.

Артём поставил кофе.

— До февраля.

— До февраля было по вашему файлу. — Она положила перед ним две страницы. — Я пересобрала. Там не было четверых из списка, которых надо оформить задним числом, и не было налогов с них. Не было платежа за инфраструктуру в январе, он годовой, вы его платили в прошлом январе и забыли. И не было юристов по договору со «Скайнетом», они выставили в августе.

— Мы со «Скайнетом» не подписали.

— Юристы работали, — сказала Вера. — Они выставляют за работу, не за подписание.

Он читал вторую страницу. Строчки были короткие и все со знаком минус.

— Двадцатое декабря — это с зарплатой за декабрь?

— Это без зарплаты за декабрь.

Он посчитал в уме. Сорок один человек, из них двадцать девять с семьями. Двадцатое декабря — это за пять дней до того, как все эти люди начинают покупать детям подарки.

— Хорошо, — сказал он.

— Что хорошо?

— Ничего. Слово-паразит.

Раунд он начал двенадцатого.

Первые три недели было нормально. Ему отвечали, с ним встречались, его звали на кофе, и в этом было даже приятное — он ездил в Москву, ходил по этажам, где стеклянные двери открывались от карточки, и говорил про продукт людям, которые кивали.

Двадцать девятого октября он сидел в переговорной на Пресне, и напротив него сидел человек лет тридцати пяти с открытым ноутбуком и папкой на экране.

— Слушайте, честно? — сказал человек. — Красиво. Правда красиво. У вас сорок три тысячи в канале, я сам подписан, читаю с утра.

— Спасибо.

— Retention какой?

Артём назвал.

— На тридцатый день?

— На тридцатый.

Человек посмотрел в ноутбук.

— А на девяностый?

Артём назвал.

Человек кивнул, и потом ещё раз кивнул, и Артём за пятнадцать лет корпоративной жизни знал этот второй кивок наизусть.

— Приходите, когда будет вдвое, — сказал человек. — Правда приходите, я серьёзно. Мне нравится.

Встреча была назначена на час. Она заняла сорок минут. Оставшиеся двадцать он просидел в кофейне на первом этаже и написал Вере: «ноль». Вера ответила: «нормально, у нас в воронке одиннадцать».

Кир позвонил сам. Пятого ноября, в десять вечера, когда Артём укладывал Богдана и телефон лежал на комоде и жужжал.

Он вышел в коридор.

— Не спишь?

— Ребёнка кладу.

— Я быстро. — Кир никогда не здоровался и никогда не прощался, разговор с ним начинался с середины и заканчивался в середине. — Ты в декабре кончаешься.

— С чего ты взял?

— Из твоего же дека, ты его в июне присылал, я умею вычитать. — Пауза. — Плюс мне позвонили двое, к кому ты ходил.

Артём смотрел на стену в коридоре. Там висела фотография, которую Катя повесила летом.

— И?

— И ничего. Раунд ты соберёшь, но не за шесть недель. За шесть недель раунд не собирает никто. — Кир говорил ровно, без интереса, как человек, у которого этот разговор двадцатый в году. — Я дам мост. Шестьдесят. Заём с конвертацией в раунд. Дисконт тридцать, кэп девятьсот. Деньги на счёте в течение недели после подписи.

— Тридцать — это много.

— Тридцать — это цена скорости. Ты можешь взять двадцать у кого-нибудь другого за два месяца. У тебя нет двух месяцев.

Артём молчал.

— Тём, — сказал Кир, и это было редко, обычно он звал по фамилии. — Я тебе сейчас честно скажу, а ты запомни, что я сказал. Мост — это не деньги. Мост — это ставка на то, что раунд будет большой. Если раунд будет большой, ты не заметишь. Если раунд будет маленький или поздний, ты в момент конвертации отдашь сильно больше, чем думаешь сегодня. Не потому, что я тебя обману. Потому что так устроена математика.

— Ты меня отговариваешь?

— Я тебе показываю дно, — сказал Кир. — Смотри на дно и прыгай. Или не прыгай. Я в четверг улетаю, до четверга скажи.

В детской заплакал Богдан.

С Мариной он встретился в четверг днём, на Каменноостровском, в её кабинете, где всегда было прохладно и стоял диван, на котором сидеть было неудобно.

Она читала бумагу одиннадцать минут. Артём смотрел в окно на мокрые крыши.

— Так, — сказала она наконец. — Давай я тебе посчитаю. Не пугать, а посчитать.

— Давай.

— Ты берёшь шестьдесят. — Она взяла листок. — Через полгода закрываешь раунд. Допустим, по миллиарду двести. Кир конвертируется не по миллиарду двести, а с дисконтом тридцать, то есть по восемьсот сорок. Значит, его шестьдесят превращаются в долю, как будто он вложил не шестьдесят, а восемьдесят пять. Разницу отдаёшь ты и Тимур. Не фонды. Вы.

— Я понимаю.

— Не понимаешь. Дальше кэп. — Она подчеркнула цифру. — Кэп девятьсот. Если раунд будет не по миллиарду двести, а, скажем, по двум, дисконт не сработает, сработает кэп, и он зайдёт по девятьсот. То есть чем лучше у тебя пойдут дела, тем больше ты ему отдашь.

Артём смотрел на листок.

— Это как штраф за успех.

— Это и есть штраф за успех, — сказала Марина. — Так они и работают. Тут нет ничего незаконного и ничего личного, это стандартная бумага, я такие подписывала сама и с той, и с другой стороны.

— И что ты советуешь?

Она отложила ручку.

— Я советую не брать.

— А альтернатива?

Марина посмотрела на него, и он в первый раз за три года увидел, что ей неудобно.

— Альтернативы у меня нет, — сказала она. — Я не могу дать. Мой фонд в периоде выхода, я новых чеков не выписываю с апреля. Я тебе говорила в мае, ты не услышал, потому что тогда это было неважно.

— Ты говорила, что у вас перестройка.

— Я говорила мягко, — сказала она. — Извини.

Они помолчали. За окном по Каменноостровскому шли машины с включёнными фарами, хотя было три часа дня.

— И вот ещё что. — Марина перелистнула на четвёртую страницу. — Смотри сюда. Пункт про совет директоров при конвертации. Тут написано, что совет формируется из пяти человек: двое от основателей, двое от инвесторов, один независимый по согласованию сторон.

— Это же нормально.

— Это нормально. Ты обрати внимание, что это здесь. — Она постучала ногтем по бумаге. — Это условие моста. Не раунда. Ты сегодня подписываешь бумагу на шестьдесят миллионов, а вместе с ней подписываешь конструкцию управления компанией на все следующие годы. И в декабре, когда будет раунд, тебе скажут: это уже согласовано.

Артём перечитал пункт. Три строчки, десятым кеглем, между пунктом про заверения и пунктом про применимое право.

— Пусть, — сказал он. — Двое от нас, двое от них, один нейтральный. Нейтрального я найду сам.

— Найдёшь, — сказала Марина.

Домой он приехал в семь.

Катя сидела на полу в комнате, вокруг были разложены распечатки, штук тридцать, все с какими-то интерьерами. Богдан ползал между ними и мял.

— Не наступи.

— Что это?

— Это я думаю. — Она собрала часть в стопку. — Мне Ира предложила вдвоём делать. Не фриланс, а нормально, с названием.

— В смысле, студию?

— В смысле, я думаю. — Она посмотрела на него снизу. — Ты чего такой?

— Никакой.

— Ты никакой с понедельника.

Он сел на пол рядом. Богдан немедленно подполз и стал бить его ладонью по колену, требовательно, как бьют по кнопке.

— Мне надо взять деньги на плохих условиях, — сказал Артём.

— Насколько плохих?

— Не знаю. Марина говорит, что плохих. Кир говорит, что дорогих, но честных.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что двадцатого декабря у меня сорок один человек без зарплаты.

Катя собрала ещё стопку.

— Тогда чего ты спрашиваешь, — сказала она.

Она сказала это без обиды и не подняв головы, и продолжила разбирать распечатки, и он посидел ещё немного и пошёл мыть руки.

В пятницу утром он открыл телефон в такси по дороге на Чкаловский.

В канале висел пост, вышедший в шесть сорок. Он его, разумеется, не согласовывал.

«Человек редко выбирает плохое.

Человек выбирает быстрое, а плохим оно становится потом, когда выясняется, за какой срок он расплачивался.

Разница между этими двумя вещами обычно составляет от четырёх до девяти месяцев. Столько времени проходит между решением и счётом.

Проверьте себя: если вы сейчас объясняете сами себе, почему у вас нет выбора, — посчитайте, сколько вариантов вы рассмотрели. Если их два, вариантов не два. Их всегда больше, просто остальные требуют разговоров, которые вы не хотите заводить».

Тысяча двести реакций. Восемьдесят комментариев.

Артём дочитал, вышел из такси на Чкаловском, поднялся на четвёртый этаж, сел за стол и подписал бумагу электронной подписью в девять сорок восемь.

Это заняло меньше минуты. Он не перечитывал, он читал накануне вечером и ещё раз ночью.

Потом написал Вере: «подписал. деньги в течение недели».

Вера ответила через минуту: «Приняла. Готовлю декабрьские выплаты».

Тимур узнал в понедельник.

Он вошёл в переговорную, где Артём сидел один и ел сырники из контейнера, закрыл за собой дверь, чего не делал никогда, и остался стоять.

— Мне Вера сказала, что деньги пришли.

— Пришли.

— Какие деньги?

Артём положил вилку.

— Мост от Кира. Шестьдесят.

Тимур стоял и смотрел.

— Ты подписал в пятницу.

— В пятницу.

— Сегодня понедельник, — сказал Тимур. — Три дня.

— Я собирался сказать сегодня.

— Ты собирался сказать сегодня, — повторил Тимур ровно. — Артём, я тебе не бухгалтер. Я с тобой в этой компании с первого дня, у меня в ней тридцать один процент, и там, в этой бумаге, написано, сколько из моего тридцать одного уйдёт, когда оно сконвертируется. Ты мою долю подписал, не спросив меня.

— Я тебе говорил в четверг, что рассматриваю.

— Ты мне говорил, что рассматриваешь. — Тимур подошёл и положил ладони на стол, и Артём увидел, что у него дрожат руки, и понял, что тот стоял всё это время именно поэтому. — Ты рассматривал. И подписал через сутки. Ты понимаешь, что это одно и то же слово, но это разные вещи?