Доля

— Тимур.

— Ты у меня в августе спросил про Веру. Ты помнишь, что ты у меня спросил? Ты сказал: сообщаю. Я тогда подумал — ну ладно, это найм, это твоё. — Он выпрямился. — А сейчас это моё.

В переговорной было слышно, как в коридоре кто-то смеётся у кулера.

— У нас не было выбора, — сказал Артём.

Тимур молчал секунды три.

— У нас, — сказал он и вышел.

Глава 5. Первое слово

Богдан не говорил.

Ему был год и девять месяцев. Он ходил, бегал, забирался на подоконник, показывал пальцем, тащил за руку, орал, смеялся, мычал что-то длинное и с интонацией, будто рассказывал историю. Слов не было.

На площадке во дворе была девочка Соня, младше на месяц, и Соня говорила «дай», «нет», «бабака» и «моё». Катя знала это точно, потому что считала. Она никому не говорила, что считает.

К неврологу они ходили дважды. Первый раз в марте, второй в октябре.

— В марте нам сказали ждать до двух, — сказала Катя. Они сидели на кухне, было воскресенье, Богдан спал. — В октябре сказали то же самое, но добавили, что если к двум не будет фразы, пойдём к сурдологу.

— К кому?

— К сурдологу. Слух проверять.

— У него нормальный слух.

— Я знаю, что у него нормальный слух. — Катя вытирала стол, хотя стол был чистый. — Я тебе просто рассказываю, что нам сказали.

— В марте я с вами был?

Она перестала вытирать.

— Ты серьёзно?

— Я не помню.

— Ты был, — сказала она. — Ты сидел в коридоре и полчаса что-то делал в телефоне, а потом зашёл и спросил у врача, надо ли делать МРТ, и врач сказала, что не надо. Ты вышел раньше нас, потому что тебе позвонили.

Артём вспомнил очередь в детской поликлинике. Он вспомнил её очень хорошо: клеёнчатые скамейки, аквариум без рыб, и как он стоял и подтверждал посты пачкой, одиннадцать штук подряд, и как ему было хорошо оттого, что он закрыл эту задачу.

Врача он не вспомнил.

Деньги от Кира пришли одиннадцатого ноября. С этого дня у Артёма началась другая жизнь: он нанимал.

Вера открыла восемь позиций и закрыла шесть за три недели. Артём проводил по три собеседования в день, и приходил домой в десять, и в половине одиннадцатого садился читать резюме, и в двенадцать говорил «всё», и в час двадцать ложился.

Колонка стояла на кухне, на холодильнике, с весны.

Это была не обычная колонка. Ребята собрали три штуки на коленке в мае — корпус от какого-то китайского донора, внутри их собственный контур с полным доступом к памяти. Одну поставили в офисе, одну взял Тимур, одну Артём принёс домой.

Она была включена всегда.

Он разговаривал с ней постоянно. Утром, пока варил кофе: Мнемо, что у меня сегодня. Пока чистил зубы, через открытую дверь: Мнемо, запиши, позвонить Ковалёву. Вечером, разгружая посудомойку: Мнемо, что я обещал Вере в среду.

Катя её терпела.

Терпела она молча и по конкретным поводам. Колонка отвечала, когда её не звали, если в комнате звучало слово, похожее на её имя. Однажды Катя разговаривала по телефону с Ирой и сказала «не мне, а ему», и колонка проснулась и сказала: слушаю.

— Убери её из кухни, — сказала Катя тогда.

— Куда?

— В кабинет.

— Мне неудобно в кабинет, я на кухне утром.

На этом разговор кончился.

Двенадцатого декабря была пятница. Артём приехал в семь, потому что Вера в четвёртый раз отправила его домой, и в этот раз добавила, что если он завтра приедет в офис в субботу, она напишет об этом в общий чат.

Катя стояла у плиты. Богдан сидел на полу и вытаскивал крышки из нижнего ящика — это была его работа, он занимался ею каждый вечер с сентября.

— Есть будешь?

— Буду.

— Тогда достань хлеб.

Артём достал хлеб. Потом вспомнил и сказал в сторону холодильника:

— Мнемо, напомни мне завтра в десять про Ковалёва.

— Записал.

Богдан поднял голову.

Он поднял голову и посмотрел на холодильник, и держал крышку в руке, и Артём это увидел краем глаза, но не придал значения, потому что Богдан смотрел на колонку сто раз в день, все смотрят на то, что говорит.

— Мнемо, — сказал Богдан.

Он сказал это чисто. Не «мемо», не «нэмо». Два слога, ударение на первый, ровно так, как говорили в этой квартире взрослые последние семь месяцев.

Диод на холодильнике загорелся.

— Слушаю.

Богдан засмеялся. Он засмеялся так, как смеются, когда фокус получился, и стукнул крышкой об пол, и сказал ещё раз, громче:

— Мнемо!

— Слушаю.

— Мнемо! Мнемо!

— Слушаю. Слушаю.

Катя стояла у плиты. Она не оборачивалась секунды три. Потом выключила газ.

Она прошла мимо Артёма, взяла табуретку, поставила к холодильнику, встала на неё, потянулась за колонку и выдернула шнур из розетки за холодильником, вместе с переходником, и переходник упал на пол.

Диод погас.

Богдан посмотрел на холодильник, потом на маму, потом опять на холодильник.

— Мнемо, — сказал он.

Тишина.

— Мнемо. Мнемо. Мне-мо.

Он сказал это ещё четыре раза, и с каждым разом громче, и на пятый раз у него задрожал подбородок, и он заплакал — не капризно, а по-настоящему, с воем, как плачут, когда сломалась вещь.

Катя слезла с табуретки, подняла его с пола и унесла в комнату.

Артём стоял с хлебом в руках.

Он положил хлеб на стол. Поднял переходник. Положил его на подоконник. Постоял.

Потом пошёл в комнату.

Катя сидела на диване с Богданом на коленях, тот уже не плакал, а икал, и она гладила его по спине круговыми движениями, всё время в одну сторону.

— Кать.

Она не ответила.

— Кать, я понимаю, что это выглядит…

— Не сейчас.

— Я просто хочу сказать, что это нормальная вещь. Дети повторяют то, что чаще слышат. Это не значит…

— Артём. — Она подняла на него глаза. — Не сейчас.

Он постоял в дверях.

— Ты злишься.

— Я не злюсь, — сказала Катя.

Она сказала это ровно и вернулась к спине Богдана, к тем же круговым движениям, и больше не подняла головы, и он понял, что объяснения не будет ни сегодня, ни завтра, и что это хуже, чем если бы она кричала.

Ужинали в девять. Молча, но не демонстративно — просто она устала, а он не знал, с чего начать.

— Ира завтра приезжает, — сказала Катя над тарелкой. — Мы будем считать, во сколько нам обойдётся сайт.

— Я могу помочь.

— Не надо.

— У нас Серёжа есть, он за вечер сделает.

— Не надо, — сказала Катя. — Я хочу заплатить.

Она легла в одиннадцать. Богдан спал с восьми.

Артём остался на кухне. Помыл две тарелки, вытер стол, потом сел и просидел минут двадцать, глядя в тёмное окно, за которым горели окна дома напротив.

Переходник лежал на подоконнике.

В половине первого он встал.

Он взял переходник, отодвинул холодильник — тот пошёл тяжело, с гулом, и Артём остановился и подождал, слушая, не проснулся ли кто, — и вставил вилку в розетку.

Диод загорелся.

Артём сел обратно за стол. Кухня была тёмная, только диод и уличный свет.

— Мнемо.

— Слушаю.

Он говорил тихо, почти шёпотом, и колонка отвечала так же тихо, потому что подстраивала громкость под голос.

— Не отвечай на детский голос.

— Принято.

Он посидел.

— И не записывай его.

Пауза была короткая. Возможно, её не было вообще, и он её придумал.

— Голос ребёнка записан в память с двенадцатого августа. Четыреста шесть фрагментов. Удалить?

Артём сидел в темноте и смотрел на диод.

Двенадцатое августа. Он попытался вспомнить, что было двенадцатого августа, и не вспомнил, и вспомнил только, что не помнит.

— Удалить? — повторила колонка.

Он не ответил.

Глава 6. Эхо

В «Сапсане» они сидели рядом, места 14А и 14Б, потому что билеты брала Вера и брала за неделю.

Первые сорок минут Тимур работал. Он раскрыл ноутбук, надел наушники и не снимал их до Твери. Артём смотрел в окно, где было темно с половины четвёртого, и в стекле отражался салон.

После Твери Тимур снял наушники и достал из рюкзака контейнер.

— Будешь?

— Что там?

— Рис с курицей. Мама приготовила, у меня два.

Он отдал верхний контейнер и вилку в целлофане. Ели молча. Рис был холодный и очень вкусный.

— Она что кладёт?

— Куркуму и зиру. — Тимур поставил контейнер на столик. — Я спрошу.

Это был весь разговор до Москвы.

Конференция шла третий день, в Экспоцентре, и была из тех, где половина людей ходит по этажам не ради докладов.

Артёма узнали дважды, пока они шли от гардероба до второго зала.

Первый раз — парень лет двадцати пяти, с бейджем какого-то банка.

— Вы Курочкин? Слушайте, я вас читаю. Спасибо.

— Спасибо вам.

— Вот про март — это прям в меня было. Про то, что человек не помнит собственный март.

Он ушёл довольный. Артём шёл дальше и думал, что этот пост он не писал.

Второй раз — девушка с камерой, попросила фото для сторис, и пока наводила, спросила, правда ли, что канал ведёт нейросеть.

— Правда.

— А вы тогда что?

Тимур, стоявший чуть сбоку, впервые за день посмотрел на него.

— Я его владелец, — сказал Артём.

Кир выступал в шестнадцать двадцать, в главном зале, вторым в блоке.

Зал был на восемьсот мест и был полон, потому что после него шёл человек из АФК и все сидели заранее.

Кир вышел без презентации. Просто вышел, встал у края сцены — не в центр, а к краю, — и заговорил, засунув одну руку в карман.

— У меня четыре минуты и потом демо. Про рынок памяти вам сегодня уже рассказывали дважды, поэтому я не буду.

Он был в сером свитере. Артём подумал, что за три года ни разу не видел его в пиджаке.

— Скажу одну вещь. Все, кто делает память, делают одну и ту же ошибку. Они делают её видимой. Дашборды, настройки, журналы, «посмотрите, что мы про вас знаем», галочки. Индустрия почему-то решила, что человек хочет видеть свою память.

Пауза.

— Человек не хочет видеть свою память. Человек хочет, чтобы она работала.

Кто-то в зале засмеялся.

— Вы не открываете голову и не смотрите, что там записано за вторник. Вы просто помните вторник или не помните. Мы сделали то же самое.

Он повернулся к экрану.

— Камиль.

Из-за кулис вышел Камиль.

Он был в чёрной футболке, с ноутбуком под мышкой, и подошёл к столику у экрана. Артём видел его последний раз в апреле позапрошлого года, в коридоре на Чкаловском, когда тот сдавал пропуск и говорил, что берёт паузу.

Он не изменился. Он вообще не изменился, только волосы стали короче.

Тимур рядом не пошевелился.

Демо шло семь минут.

Продукт назывался «Эхо». Интерфейса почти не было — одно поле и лента. Камиль набирал вопросы, а система отвечала, и отвечала быстрее, чем отвечал Mnemo. Заметно быстрее.

Он спросил про поездку в Казань. Система выдала три абзаца: где жил, с кем встречался, о чём договорились, чем кончилось.

— Где посмотреть, откуда это взято? — крикнули из зала.

— Нигде, — сказал Кир от края сцены.

— В смысле нигде?

— В смысле нигде. Мы не храним, откуда взято. Мы храним то, что получилось.

По залу пошёл шум. Хороший шум, тот, который бывает, когда людям сказали неприличное и им понравилось.

Тимур наклонился вперёд.

Он сидел так последние две минуты, локти на коленях, и смотрел не на Камиля и не на Кира, а на левый край экрана, где шла лента.

— Ещё раз про Казань, — сказал он вслух, негромко, никому.

Камиль на сцене как раз повторял запрос, уточняя период.

Система выдала даты.

Тимур выпрямился.

— Что? — спросил Артём.

Тимур не ответил. Он смотрел на экран, пока демо не кончилось и пока зал не начал хлопать, и хлопал вместе со всеми, механически, два раза.

Кира они перехватили у выхода из зала, в толпе, где он стоял с бумажным стаканом и разговаривал сразу с тремя.

Он увидел их и свернул разговор.

— О. Приехали.

— Приехали, — сказал Артём.

— Пойдём, там есть где сесть.

Они сели в зоне у окна, на низких креслах, из которых было неудобно вставать. Тимур сел с краю и молчал.

— Ну, говори, — сказал Кир.

— Это наша архитектура.

— Возможно.

Артём ждал продолжения. Продолжения не было. Кир пил из стакана.

— Ты даже спорить не будешь?

— Я не знаю, наша она или ваша, я не инженер. — Кир поставил стакан на подлокотник. — Камиль работал у тебя два года. До этого он работал в двух других местах и там тоже что-то делал. Он унёс с собой голову. Голову я нанял. Она у него одна.

— Он унёс схему слоёв.

— Он унёс голову, в которой эта схема, — сказал Кир. — Ты можешь подать в суд, я тебя пойму. Только подумай сначала, что ты будешь доказывать. Что человек, который придумал вещь, не имеет права её помнить.

Артём молчал.

— Ладно, — сказал Кир. — Ты не за этим шёл. Ты хочешь спросить про журнал.

— Я хочу спросить, как ты будешь объясняться. У тебя нет логов. Придёт первый же пользователь, который скажет, что вы про него знаете не то, — и ты чем ответишь?

— Ничем.

— Это не ответ.

— Это ответ, — сказал Кир. — Просто он тебе не нравится.

Он подался вперёд и поставил локти на колени — точно так же, как двадцать минут назад в зале сидел Тимур. Артём это отметил и потом долго не мог отделаться.

— Тём, ты хороший инженер и плохо считаешь людей. Смотри. Ты пишешь всё. Каждый шаг, каждое обращение, каждую строчку. Ты делаешь это, потому что честный, и я это в тебе люблю, без иронии. Но ты складываешь это в одно место и хранишь.

— И?

— И однажды это откроют. — Кир говорил буднично, как объясняют дорогу. — Не я. Суд откроет. Или регулятор. Или мальчик из твоей же команды, которому двадцать три года и обидно, что его не позвали на важное совещание. И тогда всё, что ты записал, чтобы быть честным, используют, чтобы тебя закрыть. Целиком. И самое смешное — тебе нечего будет возразить, потому что там будет написано твоей же рукой.

— У нас всё правомерно.

— Я не про правомерно. Я про то, что запись — это не защита. — Кир допил и смял стакан. — Ты думаешь, разница между нами в честности. Разница в том, что ты считаешь журнал бронёй. Журнал — это не броня. Это оружие. И оно всегда оказывается в руках у того, кто сильнее.

Мимо прошла группа с бейджами, громко.

— Мы не храним то, чего не хотим объяснять, — сказал Кир. — Это не подлость. Это гигиена.

Он встал.

— Слушай, у меня в семнадцать сорок эфир. — Он посмотрел на Артёма сверху. — Про деньги: всё нормально, до конца января не дёргаю. По раунду — если к марту не соберёшь, звони, придумаем. Не как враг, я серьёзно.

— Спасибо.

— Не за что, — сказал Кир и ушёл.

Камиль подошёл через полчаса, когда они уже собирались на вокзал.

Он подошёл не от лифтов, а сбоку, и Артём заметил его поздно.

— Здравствуйте.

— Здравствуй.

Камиль постоял. Он держал руки в карманах, и было видно, что он к этому готовился и всё равно не подготовился.

— Я хотел сказать, что это не так, как выглядит.

— Как выглядит?

— Я ничего не выносил. У меня при увольнении ноутбук проверяли. — Он говорил быстро. — Я просто…

— Ты просто помнишь.

— Да, — сказал Камиль.

Артём кивнул.

Камиль постоял ещё секунду, потом повернулся к Тимуру.

— Тим. У тебя там в третьем слое всё так же?

— Так же.

— Ну да, — сказал Камиль. — Я так и понял.

Он ушёл к лифтам. Тимур смотрел ему вслед.

Уже на эскалаторе Артём достал телефон.

От Кати было сообщение, отправленное в шестнадцать ноль девять: «он сказал мама».

И через минуту, вторым: «два раза».

Артём стоял на эскалаторе и смотрел на эти два сообщения, и людей несло мимо, и он написал»!!!», а потом стёр и написал «это прекрасно», а потом стёр и написал «а видео есть».

Катя ответила уже на вокзале: «нет. я не успела».

В «Сапсане» обратно они опять сидели рядом. Тимур опять достал ноутбук, но не открыл его, а положил на столик и держал на нём ладонь.

Поезд шёл полчаса, когда он заговорил.

— Даты.

— Что даты?

— Он спросил про Казань за период. Ему выдало «с одиннадцатого по четырнадцатое». — Тимур смотрел в спинку переднего кресла. — А поездка была с двенадцатого. Он потом сам сказал со сцены: в первый день, двенадцатого.

— И что?

— А то, что всё, что старше четырёхсот дней, у нас схлопывается в плотности. И там смещение на сутки назад. — Тимур повернулся. — Это не фича. Это ошибка. Я нашёл её в прошлом августе и не стал чинить, потому что чинить надо было пересчётом всей истории, а пересчёт стоил восемь суток на кластере. Я решил, что сутки никому не важны.

Артём молчал.

— У них та же ошибка. С точностью до дня.

Мимо в темноте прошёл встречный, и вагон дёрнуло.

— Тогда мы подаём, — сказал Артём. — Это доказуемо. Это не идея и не голова. Это конкретный дефект, который повторяется один в один.

Тимур смотрел на него.

— Что?

— Схему слоёв рисовал Камиль, — сказал Тимур. — В девятнадцатом, на Чкаловском, на обратной стороне распечатки. Я её потом переписал, доработал и три года чинил. И вот эту ошибку я туда занёс сам, своими руками, когда переписывал.

Он убрал ладонь с ноутбука.

— Так что доказать мы сможем. Ты только подумай, что именно мы докажем.

Глава 7. Стиль

Богдан заговорил в январе, весь сразу.

Это случилось так, как ему потом объясняли: сначала девять месяцев ничего, потом за три недели — тридцать слов, потом фразы. В середине января он уже говорил «дай сок», «пойдём гулять», «где папа», причём последнее чаще всего маме и в те дни, когда Артём был в Москве.

Колонки на кухне не было.

Артём обнаружил это восьмого января, когда вышел утром варить кофе. Холодильник был пустой сверху. Он постоял, потом заглянул в кабинет — колонка стояла на подоконнике за монитором, включённая, диод горел.

Катя перенесла её сама, ничего не сказав.

Он тоже не сказал.

Вера показывала цифры по вторникам, в девять, в переговорной, где к январю починили кондиционер и теперь было холодно.

— Источники за декабрь. — Она развернула ноутбук экраном к нему. — Платная реклама — сто восемьдесят регистраций. Партнёрка — шестьдесят одна. Канал — четыре тысячи двести.

— Сколько?

— Четыре двести. — Она пролистнула. — Ноябрь — две девятьсот. Октябрь — две сто.

Артём смотрел на столбики.

— То есть у нас девяносто процентов роста из канала.

— Девяносто три. — Вера закрыла ноутбук. — И это, честно говоря, плохо.

— Почему плохо? Это же бесплатно.

— Потому что это один канал, один аккаунт и одна точка отказа, — сказала она. — Если завтра его заблокируют, у нас не останется ничего. Мы не компания с продуктом, мы компания при телеграм-канале.

Она сказала это без нажима, как говорила всё, и Артём кивнул, и потом три дня возвращался к этой фразе.

Посты он теперь читал.

Раньше он их пролистывал утром, отмечая только реакции. С декабря начал читать целиком, каждый, и заметил это за собой не сразу.

Одиннадцатого января вышел такой:

«Человек редко нанимает того, кто сделает то, чего он сам не умеет.

Обычно человек нанимает того, кто сделает то, что он умеет и не делает.

Отличить эти два случая просто. Во втором случае в первую неделю вы почувствуете облегчение — физическое, как когда снимаешь рюкзак. Это хорошее чувство и оно означает плохое: значит, вы носили этот рюкзак не потому, что было тяжело, а потому, что не хотели ставить его на землю и смотреть, что внутри.

Через полгода вы захотите взять его обратно. Не берите».

Артём прочитал это в такси, на Каменноостровском, в пробке.

Он читал восемь раз.

Слово «рюкзак» он не произносил вслух ни разу. Он это подумал — в сентябре, на кухне в офисе, пока наливался кофе, стоя у автомата, один. Не сказал, не написал, не надиктовал.

Он проверил себя дважды. Может, всё-таки надиктовал? Он открыл историю обращений за сентябрь и прошёл её глазами. Ничего.

Значит, совпало.

Совпадение было объяснимое: рюкзак — обычная метафора, её употребляют все, и любая система, обученная на десятках тысяч человеческих текстов про усталость, рано или поздно выдаст рюкзак.

Он объяснил это себе за минуту и потом ещё раз объяснил вечером.

Пятнадцатого он решил написать сам.

Он не афишировал. Просто сел вечером и написал пост — про то, как в две тысячи двадцатом году они втроём сидели без денег и Тимур продал мотоцикл. Хорошая история, тёплая, он рассказывал её на трёх подкастах, и её всегда любили.

Опубликовал в семь сорок утра, как обычно выходило.

К вечеру: четыреста двадцать реакций. Одиннадцать комментариев.

Средний пост в канале за январь набирал тысячу восемьсот.

Он написал ещё два, восемнадцатого и двадцать второго. Триста девяносто и пятьсот десять.

На третьем он открыл комментарии.

«что-то канал сдал последнюю неделю»

«ощущение что автор сменился»

«верните того кто писал в декабре»

И ниже, в ответ на последний, с одиннадцатью лайками:

«раньше было теплее. сейчас честнее. мне честнее нужнее»

Артём закрыл телефон и минут пять сидел, глядя в стену переговорной, где висел плакат с их же метрикой за прошлый год.

В четверг Вера зашла к нему с двумя стаканами чая и села напротив.

— Можно про канал?

— Можно.

— Три поста в январе были не системные.

— Мои.

— Я поняла, что ваши, — сказала Вера. — Я не про качество, я не редактор. Я про то, что они дали в четыре раза меньше и по регистрациям тоже. Я обязана вам это сказать, потому что это девяносто три процента нашего роста.

— Ты предлагаешь мне не писать в собственном канале.

— Я предлагаю решить, чей это канал, и потом уже жить спокойно, — сказала она. — Сейчас он ничей. Вы туда заходите как гость и обижаетесь на хозяина.

Она отпила чай.

— Извините. Это грубее, чем я хотела.

— Нет, — сказал Артём. — Нормально.

Двадцать шестого января он остался в офисе один.

Все ушли к восьми, Вера последняя, и она проверила, выключен ли чайник, потому что чайник вечно оставляли. Артём сказал, что посидит с почтой.

Почту он не открыл.

Он выгрузил архив канала за последние четыре месяца — сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь. Двести шестьдесят один пост. Скопировал текст в таблицу без дат, без реакций, без всего, оставил только тела. Перемешал строки.

Потом взял двадцать штук подряд и стал отмечать: моё, не моё.