ТЕНИ

— Это нормально, — мягко сказала я. — Иногда именно страх приводит человека в терапию.

— И что дальше?

— Дальше нужно понять, есть ли внутри вас хоть маленькое желание жить для себя.

Маргарита рассмеялась — коротко, горько.

— Для себя мне уже неинтересно.

И я поверила ей.

Она действительно так думала, сейчас, в эту минуту, после всего, что произошло.

— Тогда подумайте неделю.

Маргарита подняла голову.

— В каком смысле?

— В прямом.

Если захотите продолжить работу — приходите.

— То есть вы меня не берёте?

— Я не хочу становиться ещё одним человеком, который будет заставлять вас жить.

Маргарита замерла.

Я увидела это сразу.

Будто попала в какую-то очень старую рану, очень знакомую, очень детскую.

Туда, где человека всё время заставляли быть удобным, сильным, правильным.

Быть кем угодно, только не собой.

Мы молчали несколько секунд.

Потом Маргарита встала.

— Ладно.

Она направилась к двери, уже взялась за ручку.

Потом вдруг обернулась.

— Вы думаете, я смогу?

Я посмотрела на неё внимательно, на шрамы, напряжённые плечи, усталые глаза.

На женщину, которая столько раз выживала, что сама перестала замечать собственную силу.

— Я думаю, что вы уже справились с очень многим.

Маргарита ничего не ответила, только кивнула и вышла.

Дверь тихо закрылась, и я осталась одна.

Некоторое время сидела неподвижно, потом сняла очки и устало потёрла переносицу.

Было тревожно. Не из-за шрамов, не из-за алкоголя, не из-за депрессии — с этим я умела работать.

Тревожило другое. За злостью Маргариты не чувствовалась жизнь.

За злостью стояла смерть, тихая, терпеливая.

Та, что уже однажды подошла совсем близко, и теперь продолжала ждать своего часа.

Глава 6. Дом, где не ждут

Марго

Из кабинета Натальи я вышла злой, по-настоящему злой.

Настолько, что всю дорогу до машины мысленно продолжала с ней спорить. Тоже мне нашлась умная.

«Только если вы сами хотите».

А чего я тогда, по её мнению, пришла? На экскурсию? Мне вообще казалось, что она специально меня бесит. Сидит такая спокойная, смотрит внимательно и говорит вещи, которые никто не просил говорить. Марго, вы не хотите жить. Марго, вы пришли не за помощью. Марго, вам важно решить самой. Да кто она такая вообще? Я завела машину и всю дорогу домой доказывала ей что-то в своей голове.

Потом вдруг поймала себя на мысли, что спорю с человеком, которого знаю меньше часа.

Это ещё больше разозлило.

Дома я первым делом открыла кухонный шкаф, достала бутылку виски, постояла с ней в руках, потом открыла и вылила в раковину. Всю.

Следом отправился ром, потом коньяк. Последняя бутылка сопротивлялась особенно долго: я держала её несколько минут, как будто прощалась, потом всё-таки открутила крышку.

Алкоголь исчезал в сливе тонкой янтарной струёй.

И мне казалось, что вместе с ним исчезает что-то ещё, что-то важное, что-то, что последние месяцы удерживало меня на плаву.

Когда последняя бутылка опустела, я почувствовала не облегчение, а страх — голый, животный.

Но отступать было уже поздно.

Весь вечер я с яростью убирала квартиру: отмывала полы, тёрла кухонную плитку, переставляла вещи, разбирала шкафы.

Будто пыталась отскрести от себя всё случившееся, все шрамы, страхи, всю свою слабость.

В понедельник я приехала в офис трезвой, чувствовала себя отвратительно, но держалась.

Во вторник держалась тоже.

В среду начала ненавидеть людей, всех без исключения.

Меня раздражали сотрудники, телефонные звонки, погода, чайник, собственная походка и собственное лицо.

В четверг хотелось кричать.

В пятницу — исчезнуть.

К вечеру напряжение стало таким сильным, что я буквально ощущала его под кожей.

По дороге домой я зашла в магазин и купила бутылку рома, совершенно спокойно, совершенно рационально: выходные же, немного можно.

Сниму напряжение, отдохну, потом снова возьму себя в руки.

В конце концов я взрослый человек. Разве нет?

Следующее воспоминание было уже про понедельник.

Кто-то брызгал мне водой в лицо. Я открыла глаза — передо мной стояли Ира и Таня.

Испуганные, уставшие, злые.

По квартире тянулся тяжёлый запах перегара, на полу валялись пустые бутылки.

Много, слишком много: виски, коньяк, водка.

Я смотрела на них и не понимала, откуда они взялись. Не помнила вообще ничего: ни субботу, ни воскресенье.

В памяти была чёрная дыра.

И вот тогда мне стало по-настоящему страшно, впервые за всё это время. Страшнее, чем после аварии, страшнее, чем перед операциями. Потому что там я хотя бы понимала, что происходит, а сейчас — нет.

— Девочки…

Голос был хриплым, чужим.

— Простите меня.

Они молчали.

— Я думала, что справлюсь сама.

Молчание.

— Я пойду к терапевту.

Снова молчание.

— Только дайте мне последний шанс.

Ира отвернулась к окну. Таня смотрела прямо на меня, в её глазах было то, чего я боялась больше всего. Не злость, не разочарование, а жалость.

Наталье я написала в тот же вечер. Долго не могла попасть в нужные буквы трясущимися руками.

Ответ пришёл через несколько минут, словно она ждала.

На вторую встречу я пришла совершенно другой.

Наверное, впервые за много лет я не пыталась выглядеть сильной, не пыталась держать лицо, производить впечатление.

Я просто устала, устала бороться, делать вид, устала выживать.

Наталья внимательно посмотрела на меня.

И неожиданно сказала:

— Вы сейчас выглядите гораздо живее, чем в прошлый раз.

Я даже рассердилась.

— Живее?

— Да.

— После запоя?

— После встречи с реальностью.

Я молчала.

А она продолжила:

— В прошлый раз вы ещё верили, что всё контролируете.

Я хотела возразить, но не смогла. Потому что она была права.

Мы долго говорили о запое, страхе, бессилии.

Потом Наталья неожиданно спросила:

— Маргарита, а когда в вашей жизни впервые стало небезопасно?

Я нахмурилась.

— Что значит впервые?

— Самое раннее воспоминание.

Я пожала плечами.

— Не знаю.

— Подумайте.

И вдруг перед глазами возникла кухня — старая, тесная, с облупившейся краской на подоконнике.

Мне лет пять, отец пьяный, мать кричит, летит тарелка. Я стою в углу и очень стараюсь стать маленькой, настолько маленькой, чтобы меня никто не заметил.

— Наверное, тогда.

Наталья кивнула.

Будто услышала что-то важное.

— Расскажите про детство.

Я рассказывала. Сначала равнодушно, почти механически, как рассказывают давно выученную историю. Отец пил, его постоянно выгоняли с работ. Мать много работала, приходила домой и кричала, иногда била, часто унижала. Поддержки не было и защиты тоже.

Но каждый раз я добавляла:

— Да нормально всё было, все так жили, ничего особенного.

Наталья долго слушала.

А потом спросила:

— Если бы маленькая девочка рассказала вам такую историю, вы бы тоже сказали, что всё нормально?

Я открыла рот.

И вдруг не смогла ответить.

Потому что нет, не сказала бы — никогда.

После той встречи я впервые задумалась о вещах, которые раньше казались очевидными.

Например, о том, что меня били. В моей голове это никогда не называлось насилием. Просто воспитание, просто такая жизнь, мама нервничала.

Но чем больше мы говорили, тем сильнее рассыпалась привычная картина мира.

Постепенно я начала понимать страшную вещь: ребёнок не может признать, что родители причиняют ему боль.

Это слишком опасно, слишком страшно. Поэтому ребёнок делает другой вывод.

Если мне больно — значит, проблема во мне.

Если меня не любят — значит, со мной что-то не так.

Если меня унижают — значит, я заслужила.

Так гораздо безопаснее, потому что тогда остаётся надежда: исправиться, заслужить любовь, стать лучше.

Я прожила с этой надеждой почти тридцать лет.

Потом появилась злость — огромная, горячая, пугающая. На мать — за всё: за побои, за унижения, за вечное недовольство. За то, что она никогда не была на моей стороне.

Меня это потрясло.

Всю жизнь я считала себя хорошей дочерью, жалела её, оправдывала, понимала.

А теперь вдруг обнаружила внутри ненависть, настоящую, огромную. И оказалось, что ненавидеть мать намного страшнее, чем любить её, потому что любовь не разрушает картину мира, а ненависть разрушает.

С отцом было ещё сложнее.

Я всегда думала, что люблю его, безусловно, преданно, почти нежно.

Но в терапии выяснилось, что любви там намешано столько же, сколько боли.

Ярость, стыд, отвращение, жалость, обида, нежность, странный коктейль чувств.

И самое страшное открытие заключалось в том, что в детстве мне казалось: отец любит меня просто потому, что не бьёт, не трогает, не орёт, не унижает.