ТЕНИ

— Девочки, мы ненормальные.

И рассмеялись.

Вечером решили отмечать.

Выбрали небольшой ресторан в центре. Не пафосный, с тёплым светом, белыми скатертями, шумной кухней и официантом, который уже после второго бокала шампанского понял, что за столиком сидят не просто женщины, а люди, пережившие маленькую войну.

— У нас получилось, — сказала Ира.

— У нас получилось, — повторила Таня.

Я подняла бокал.

— У нас, чёрт возьми, получилось.

Эту фразу мы повторяли почти час, как заклинание, как молитву.

Как подтверждение того, что все бессонные ночи, все отказы, все унижения, все сорванные поставки, все истерики и все разговоры «может, бросим?» были не зря.

Потом мы начали вспоминать.

Как Таня в три часа ночи рыдала над партией завядшей рукколы.

Как Ира договаривалась с каким-то важным человеком, сидя в машине у детской поликлиники, отправив шестилетнюю дочь к врачу одну.

Как Марго однажды так долго убеждала администратора магазина принять образцы, что тот в конце концов взял их, просто чтобы она ушла.

— А Евлантьеву помните? — спросила Ира.

Таня закрыла лицо руками.

— Господи, не напоминай.

Я смеялась.

— Нет, это было прекрасно. Мы держали её почти силой, а Таня кормила её пюре с ложечки.

— Я не держала её силой! — возмутилась Ира.

— Держала. За локоть.

Мы смеялись до слёз.

Так смеются люди, которые слишком долго были собраны, долго держали лицо и тащили на себе огромную ответственность, которые плакали по ночам, то от злости, то от бессилия.

А потом вдруг получили право выдохнуть.

К полуночи мы были пьяные, не безобразно, конечно, просто весело и тепло.

На улицу вышли с песней.

— А нам любое море по колено! — громко пела Таня, совершенно не попадая в ноты.

Ира несла бутылку шампанского, которую нам зачем-то отдали с собой.

Я шла между ними и чувствовала почти невозможное, настоящее.

То самое, которое появляется, когда ты долго-долго выбираешься из ямы, а потом вдруг понимаешь — выбралась.

На перекрёстке мы остановились.

За Ирой приехал водитель мужа.

— Девочки, поехали со мной, — сказала Ира. — Я всех развезу.

— Мне в другую сторону, — сказала Таня.

— И мне, — добавила я.

— Да какая разница? Сядем, покатаемся.

— Ириш, езжай домой, — сказала я. — Тебя муж потеряет.

— Муж привык.

Мы снова засмеялись, потом обнялись, крепко, как будто прощались не до завтра.

Таня уехала первой; Ира ещё раз помахала из машины; я осталась одна.

Ночь была тёплая, редкая московская ночь, в которой почти не чувствовалось агрессии города. Фонари расплывались золотыми пятнами, по мокрому асфальту тянулись длинные отражения.

Я достала телефон и посмотрела, где такси: машина была совсем близко, две минуты.

Я стояла у края тротуара, всё ещё улыбаясь.

В голове шумело шампанское, в груди было легко и тепло; я опустила глаза в телефон.

И в этот момент мир ослепительно вспыхнул.

Фары. Слишком близко.

Слишком быстро.

Потом — визг тормозов.

Крик.

Удар.

Дикая боль, не похожая ни на что из того, что я знала раньше.

И темнота.

Глухая.

Мягкая.

Окончательная.

Глава 3. По ту сторону боли

Марго

Сознание возвращалось медленно.

Сначала появились звуки: монотонный писк, шорох шагов, потом — чьи-то голоса, доносившиеся словно из другого конца длинного тоннеля.

Потом пришла боль: она не возникла внезапно — она заполнила всё пространство вокруг меня, как вода заполняет трюм тонущего корабля.

Я открыла глаза, вернее, глаз.

Второй почему-то не открывался.

Попыталась пошевелиться, и сразу поняла, что совершила ошибку: тело взорвалось болью.

Она была такой сильной, что на мгновение мне показалось: лучше бы не приходить в сознание вовсе.

— О, очнулась.

Голос прозвучал совсем рядом.

Женский, усталый, грубоватый, как у курильщика со стажем.

Потом этот же голос радостно закричал куда-то в сторону двери:

— Василий Иванович! Илларионова очнулась!

От крика внутри головы словно разорвался снаряд.

— Тише… пожалуйста…

Собственный голос показался чужим, хриплым и слабым, почти детским.

После этого началось время, которое позже я вспоминала как один бесконечный день, хотя, наверное, прошло несколько недель.

Мне что-то кололи, капали, переворачивали.

Я то проваливалась в сон, то выныривала на поверхность.

Иногда слышала разговоры врачей.

Иногда — плач кого-то из соседних палат, иногда собственные стоны.

Потом снова наступала темнота.

Однажды утром я проснулась по-настоящему.

Не на несколько минут, между обезболивающими, а окончательно.

И впервые увидела себя.

Точнее, то, что от меня осталось.

Левая нога была в гипсе, левая рука тоже, голова перебинтована.

Тело словно разобрали на части и собрали заново кое-как, наспех.

В палату вошёл врач.

Невысокий мужчина лет шестидесяти, в мятом неряшливом халате, который сидел на нём как-то криво. С уставшим лицом человека, который слишком долго имеет дело со смертью и поэтому давно перестал церемониться с живыми. Он просмотрел карту, потом посмотрел на меня.

— Ну что, дорогуша, поздравляю. Вам очень повезло.

Повезло? Странное слово, подумала я, рассматривая большое пятно на его халате. Интересно, отчего оно?

— Что со мной?

— Много чего, но главное — вы живы.

Он говорил спокойно, буднично, как будто сообщал прогноз погоды, при этом непрерывно шурша чем-то в карманах халата.

— Перелом крестца, перелом ноги, ещё рука и рёбра — ну, это мелочи. Черепно-мозговая травма и множественные повреждения лица.

Я слушала и не чувствовала ничего. Наверное, это был шок — защитная реакция психики.

Когда количество беды становится слишком большим, человек просто перестаёт её воспринимать.

— Будете ходить, — добавил врач. — Уже хорошо. Он наконец-то нашёл то, что искал в кармане, вздохнул с облегчением и ушёл.

После его ухода я долго смотрела в потолок.

Будете ходить. Надо же!

Оказывается, теперь это считалось хорошей новостью. Я просто не хотела сейчас ни о чём думать, меня нет, я в домике, спать.

Настоящий ужас начался позже, когда боль стала привычной и перестали действовать сильные препараты, когда я смогла думать и когда сняли бинты.

В палате стояло небольшое зеркало.

Наверное, кто-то забыл или не подумал, а может, решил, что пациентам полезно видеть реальность.

Я смотрела на своё отражение всего несколько секунд, потом отвернулась и заплакала.

Лицо было чужим, незнакомым.

Словно кто-то взял мою фотографию и провёл по ней ножом.

Келоидный рубец пересекал левую сторону лица, проходил через глаз, тянулся вниз. Кожа была неровной, стянутой, красной, живой раной.

Я сидела на кровати и думала только об одном: это не я. Та женщина в зеркале не могла быть мной.

Не могла, не должна была. Слёзы текли по лицу и щипали кожу вокруг шрама.

Мне было тридцать лет.

Я привыкла нравиться мужчинам, привыкла входить в комнату и чувствовать на себе взгляды. Привыкла видеть в зеркале своё лицо.

А теперь лица не было.

Была память о нём.

Врачи говорили про пластические операции, современные технологии, хорошие прогнозы.

Но даже тогда я понимала: прежней Марго больше не существует, она умерла на том перекрёстке.

А эта женщина с чужим лицом даже не представляла, как жить дальше. В домик прятаться от правды больше не получалось, и когда появлялась мысль, что теперь будет так, я проваливалась в ужас и задыхалась.

Девчонки, Ира и Таня, приезжали постоянно.

С цветами, фруктами, историями из офиса и новостями. С надеждой.

Они говорили со мной так, словно всё ещё можно исправить, словно однажды я проснусь и всё станет прежним.

Иногда я завидовала их вере, иногда ненавидела её.

Но чаще всего просто молча слушала.

Мать не приехала.

Даже сейчас эта мысль причиняла боль сильнее некоторых переломов.

Ей сообщили, объяснили, насколько всё серьёзно.

Но она не появилась, не позвонила и даже эсэмэски не написала.

Впрочем, если быть честной, удивляться было нечему.

Мать никогда не приходила туда, где мне было больно, ни в детстве, ни сейчас.

Раньше я умела делать вид, что меня это не задевает, теперь сил притворяться не осталось.

В день выписки Ира и Таня приехали за мной с шарами, с цветами, с каким-то отчаянным оптимизмом.

Они говорили без остановки про работу, новые контракты, про сотрудников, планы.

Словно пытались разговорами закрыть ту пропасть, которая разверзлась между мной и миром.

Я улыбалась, кивала, благодарила, но внутри была только одна мысль.

Оставьте меня одну, пожалуйста.

Когда за ними закрылась дверь, квартира вдруг стала огромной и пустой.

Я постояла посреди комнаты, а потом медленно сползла на пол и завыла — не заплакала, именно завыла, так, наверное, воют раненые животные.

Без слов, без стыда и без надежды, что кто-нибудь услышит, придёт и всё исправит.

От горя, которое невозможно вместить в человеческий голос.

Глава 4. Дно

Марго

Первые недели дома слились в один длинный серый день. Иногда мне казалось, что время остановилось.

Я просыпалась, смотрела в потолок, принимала таблетки, снова засыпала.

Потом просыпалась и снова смотрела в потолок.

За окном менялись погода, люди, машины. Жизнь продолжалась.

Только не моя: моя жизнь осталась там, на перекрёстке, под визгом тормозов, под ослепительным светом фар.

Под ударом, который разделил мир на две части.

До.

И после.

Однажды утром я заставила себя подойти к зеркалу.

Долго собиралась, минут двадцать сидела на краю кровати, потом встала.

Медленно, держась за мебель, доковыляла до ванной и посмотрела — всего несколько секунд.

Этого хватило.

Из зеркала на меня смотрела незнакомая женщина. Женщина с чужим лицом, с перекошенной линией шрама, с глазом, который теперь выглядел иначе, с выражением постоянной боли. Я отшатнулась, потом снова посмотрела.

И снова — словно надеялась, что отражение изменится.

Но оно не менялось.

Тогда я опустилась на пол и начала плакать. Тихо сначала, потом громче, подвывая.

А потом рыдания превратились в какой-то звериный вой: я выла от бессилия, от злости, от несправедливости.

— За что? Господи, за что?

Оттого, что всю жизнь карабкалась вверх, а судьбе понадобилась одна секунда, чтобы всё разрушить.

Историю с виновником аварии мне рассказали ещё в больнице. Сын чиновника — пьяный, под наркотиками.

Скорость вдвое выше разрешённой.

Несколько свидетелей. Камеры.

Казалось бы, всё очевидно.

Но очень быстро выяснилось, что очевидное и доказанное — разные вещи.

Свидетели вдруг начали путаться в показаниях, записи камер исчезли, а следователь говорил уклончиво.

Потом появился какой-то незнакомый мужчина, очень вежливый, спокойный.

Он положил на тумбочку конверт.

И сказал:

— Маргарита Сергеевна, лучше оставить эту историю в прошлом.

Я смотрела на него молча.

— Молодой человек переживает.

Я тогда даже засмеялась.

Переживает. Смешно.

— И ещё один совет, — продолжил мужчина. — Не пытайтесь бороться: может получиться так, что виновной окажетесь вы.

Когда он ушёл, я долго смотрела на конверт: очень хотелось швырнуть его вслед этому самодовольному хмырю.

Через два дня мне понадобились деньги на операцию, конверт пришлось открыть.

Иногда жизнь умеет унижать особенно изобретательно.

Сначала я хотела отомстить, по-настоящему.

Представляла, как найду этого мальчишку, как посмотрю ему в глаза.

Как заставлю его испытать хотя бы часть того, что испытываю я.

В этих фантазиях было много крови, ярости, боли. Я то переезжала его машиной, то избивала до полусмерти битой, то резала ножом и так далее.

Но всё это оставалось только фантазиями.

На месть нужны силы, а сил не было.

Было только бесконечное истощение — депрессия пришла незаметно, как густой туман.

Каждый день становился немного серее предыдущего, каждое утро требовало усилий, каждое действие казалось бессмысленным.

Я лежала часами, смотрела в стену, потом в потолок, потом снова в стену.

Иногда мне казалось, что я вообще не существую, что осталось только тело, которое нужно кормить и лечить.

А человека внутри больше нет.

Ира и Таня не сдавались, привозили психотерапевтов, психиатров, каких-то специалистов.

Разговаривали, уговаривали, злились, плакали.

Я отворачивалась к стене.

Один врач пытался задавать вопросы; я молчала весь сеанс.

Другой выписал антидепрессанты; я выбросила их в мусорное ведро.

Потому что никто ничего не понимал.

Они говорили:

— Жизнь продолжается.

А я думала: какая жизнь? Для кого? Неужели они не видят? Меня больше нет.

Обезболивающие стали спасением.

Сначала настоящим, потом единственным, таблетки приглушали боль и физическую, и душевную.

Под ними становилось немного легче дышать, немного легче существовать.

Когда врачи начали снижать дозировку, я испугалась: я не хотела возвращаться в мир боли, не хотела снова чувствовать всё это.

Однажды вечером я запила таблетки виски. Случайно, по крайней мере тогда мне так казалось.

Результат оказался неожиданным.

Боль отступила, не полностью, но достаточно, а ещё отступило отчаяние.

Комната словно стала светлее, мир чуть мягче, мысли чуть спокойнее.

Впервые за много месяцев захотелось жить. Совсем немного, на один вечер, на одну ночь, на одно утро.

Этого оказалось достаточно.

Так началась новая зависимость.

Сначала всё выглядело безобидно, немного виски, немного коньяка, чуть-чуть вина. Только чтобы уснуть, только чтобы не болело.

Только сегодня.

Потом — каждый день, потом — с утра, потом — всегда. Я носила во внутреннем кармане маленькую металлическую фляжку. Как талисман, как лекарство, как кислородный баллон.

Без неё становилось страшно, с ней — терпимо.

Через несколько месяцев я вернулась в компанию. Не полностью, постепенно, на несколько часов, на пару встреч, на отдельные проекты.

Ира и Таня были счастливы. Но счастье быстро сменилось тревогой.

Они чувствовали запах алкоголя, видели дрожащие руки, замечали нетвёрдую походку, замечали всё.

Просто молчали, потому что любили. Потому что боялись давить, надеялись, что всё пройдёт само.

Но ничего не проходило.

В тот день Ира позвонила утром, голос был странным — слишком спокойным.

— Нам нужно поговорить.

Когда я вошла в кабинет, сразу поняла: что-то случилось.

Таня сидела у окна, Ира — напротив, между ними стояла чашка с давно остывшим кофе.

— Что произошло?

Никто не ответил сразу.

Потом Ира посмотрела мне прямо в глаза.

— Марго, мы больше не можем так.

— Как?

— Смотреть, как ты убиваешь себя.

Я усмехнулась.

— Не драматизируй.

— Я не драматизирую.

Таня впервые подняла голову, глаза у неё были красные, будто она плакала.

— Мы тебя любим.

От этих слов почему-то стало страшно.

— Поэтому либо ты идёшь лечиться, либо…

Ира замолчала.

— Либо что?

— Либо мы не сможем дальше работать вместе.

Тишина повисла между нами, как густой вязкий кисель, в котором я начала тонуть и задыхаться.

Я почувствовала, как внутри что-то обрывается. Я могла потерять многое: красоту, здоровье, любовь.

Но только сейчас поняла, чего боюсь по-настоящему: остаться одной, без них и без Дела. Без последней ниточки, связывающей меня с жизнью.

И впервые после аварии я услышала не только свою боль, но и чужую.

Именно тогда я поняла: возможно, помощь нужна не потому, что я слабая, а потому, что в одиночку уже не справиться.

И впервые сказала:

— Хорошо. Я попробую.

Глава 5. Человек напротив

Наталья

Последний клиент ушёл без десяти девять. За ним тихо закрылась дверь.

В кабинете сразу стало непривычно тихо.

Та особенная тишина, которая наступает после долгого рабочего дня, наполненного чужими голосами, чужими судьбами, чужой болью.

Я сидела в кресле, вытянув ноги.

На столике остывал кофе. За окном медленно темнел город. Я смотрела перед собой, не в стену, не в окно, скорее в пустое пространство между мыслями.

Туда, где постепенно оседали истории прожитого дня.

Фух, устала.

Рабочий день закончился. С двенадцати дня до девяти вечера — восемь клиентов, почти без перерыва.

Для многих такой график показался бы тяжёлым — для меня он давно стал привычным. Работа занимала большую часть моей жизни. Когда-то давно я думала, что это временно, что однажды появится кто-то близкий, новая семья, любовь, дом, в который хочется возвращаться.

Но годы шли, а желание строить что-то заново так и не появилось.

Старой семьи хватило надолго. Иногда мне казалось — навсегда. После развода прошло уже почти десять лет, боль давно утихла, обида растворилась.

Но вместе с ними ушло и желание снова впускать кого-то слишком близко.

Работа оказалась проще, понятнее, честнее. В ней было много человеческой боли, но не было предательства, во всяком случае, не собственного.

Поэтому я работала много, почти всё время, кроме выходных.

По выходным была собака.

Умная, но хитрая и с большим самомнением псина по имени Ника. Мы гуляли по парку, пили кофе на набережной, сидели возле воды. Ника никогда не задавала вопросов, не лезла с умными разговорами и с неумными тоже, не рассказывала о своих проблемах. И именно поэтому была идеальным спутником.

Я улыбнулась своим мыслям, поднялась, погасила свет и закрыла кабинет.

Когда села в машину, телефон коротко звякнул — пришло сообщение.

Я машинально открыла его.

«Здравствуйте. Меня зовут Маргарита. Мне рекомендовали обратиться к вам. Есть ли возможность встретиться?»

Я открыла рабочий календарь в телефоне, нашла свободное окно и ответила. Почти сразу пришло подтверждение: клиентка согласилась.

Я выключила телефон и поехала домой.

На следующий день Маргарита опоздала на три минуты. Я заметила это автоматически, не потому, что считала минуты, — просто профессия приучает обращать внимание на детали.

Я сидела в кабинете, просматривая заметки и вполуха слушая лекцию по психотравме, которую включила фоном.

Раздался стук.

Я подошла к двери и открыла.

— Здравствуйте, Маргарита.

Женщина, стоявшая на пороге, замерла на секунду, как будто проверяла, безопасно ли входить, а потом всё-таки вошла.

Медленно, настороженно — так входят люди, которые давно привыкли ждать удара.

Я видела эту походку сотни раз. Она часто встречается у детей алкоголиков, у переживших насилие, у тех, кто долго жил рядом с непредсказуемыми людьми.

Сначала войти, потом оценить опасность, потом решить, можно ли расслабиться.

Обычно нельзя.

— Садитесь там, где вам удобно.

Маргарита выбрала кресло, не диван.

И села на самый край, будто готовилась в любой момент вскочить и уйти. Я устроилась напротив и только тогда увидела шрамы.

Вернее, увидела я их сразу, но позволила себе рассмотреть чуть позже. Большой рубец пересекал левую сторону лица; кожа после нескольких операций была неровной, но всё ещё заметно повреждённой. Шрам невозможно было не заметить.

Маргарита перехватила мой взгляд и мгновенно напряглась: плечи поднялись, челюсть сжалась, тело стало жёстким.

Я внутренне вздохнула.

Вот он, стыд — тяжёлый, болезненный, постоянный. Он почти всегда приходит раньше слов.

— Как вы себя чувствуете? — спросила я.

Маргарита усмехнулась.

Усмешка вышла колючей, почти злой.

— Мерзко. По моему лицу не видно?

Я кивнула.

— Да. Вам сейчас тяжело.

Маргарита заметно удивилась — на долю секунды.

Наверное, ожидала привычного: «Да ничего страшного», «Не переживайте», «Всё не так плохо».

Люди часто врут из добрых побуждений, но боль от этого никуда не исчезает.

— Расскажите, что произошло.

Маргарита начала говорить сухо, коротко, почти без эмоций, словно зачитывала полицейский протокол.

Авария. Больница. Операции. Алкоголь. Подруги. Ультиматум. Терапия.

История была страшной, но не это меня цепляло. Цепляло другое: полное отсутствие чувств, будто всё случилось не с ней, а с кем-то посторонним.

Соседом, героиней фильма, любым человеком, только не ею самой.

Иногда психика так спасает человека от разрушения: замораживает боль, откладывает её на потом. Иногда на годы.

Когда рассказ закончился, в кабинете повисла тишина. Маргарита посмотрела на меня испытующе.

— Ну и чем вы мне сможете помочь?

Вопрос прозвучал резко, с вызовом, как будто она заранее готовилась разочароваться.

Я улыбнулась.

— А чего бы вы хотели?

— В смысле?

— Если представить, что терапия вам поможет, что изменится?

Маргарита отвернулась к окну.

— Ну, может быть, вы меня снова красавицей сделаете.

Попытка пошутить, неудачная.

Потому что за шуткой стояла настоящая боль.

— К сожалению, это не моя специализация.

Маргарита фыркнула.

— Жаль.

— А вот научиться жить дальше — возможно.

Женщина напротив молчала.

Потом тихо сказала:

— Я не думаю, что смогу.

Впервые за всю встречу её голос прозвучал по-настоящему, без брони, без сарказма, без нападения — всего на секунду.

Но я успела услышать.

Там было столько отчаяния, что у меня внутри что-то болезненно сжалось.

— Я уже никогда не буду счастливой, — продолжила Маргарита. — Но хотя бы бизнес потерять не хочу.

— Только бизнес?

— Подруг ещё.

— А себя?

Маргарита усмехнулась, снова появилась привычная маска.

— Себя я уже потеряла.

И вот тогда я всё поняла.

Передо мной сидела не женщина, которая хочет жить.

Передо мной сидела женщина, которая пока ещё не решилась умереть.

Это разные вещи, очень разные.

Я видела таких клиентов раньше, нечасто, но видела.

Людей, которых удерживает на поверхности не желание жить, а страх окончательно отпустить жизнь.

— Маргарита.

— Да?

— Мне кажется, вы пришли сюда не потому, что хотите изменений.

Маргарита напряглась.

— А почему тогда?

— Потому что боитесь потерять последнее.

В кабинете стало очень тихо, настолько тихо, что слышно было, как за окном проехал автобус.

Маргарита ничего не ответила, но её взгляд изменился всего на мгновение.

Будто кто-то случайно приоткрыл дверь в комнату, которую она тщательно запирала.