Жопокрыл и те, кто с ним

Холодно. Онемевшие пальцы скребли шершавую поверхность. Жопокрыл открыл глаза. Он лежал животом вниз на каменном полу. Тусклый свет становился то ярче, то почти пропадал. Жопокрыл поднялся. Озябшее тело плохо двигалось. Обхватив себя руками, чтобы хоть как-то согреться, Жопокрыл посмотрел по сторонам. Он стоял посередине квадрата из серых каменных стен — ни дверей, ни окон.

— Эй, кто-нибудь! — крикнул он. — Меня кто-нибудь слышит?

«Слышит, слышит, шит, шит», — повторило эхо. Когда эхо затихло, появился другой звук, еле слышный. Жопокрыл припал к стене, прислушался — ничего. Вернулся на прежнее место и опять услышал этот звук — он как будто опускался сверху. Приглушённый, нечёткий, то ли рыдания, то ли ропот.

— Где я? Что происходит? — опять крикнул он.

Звук становился громче. Жопокрыл понял, что это десятки голосов, звучащих одновременно. Он не мог разобрать слов: слишком много голосов. Многоголосье нарастало. Уши начало ломить от оглушающего гула. Жопокрыл схватился за голову, стараясь прикрыть уши, упал на колени и провалился в темноту…

Тенью следует за тобой,

Туписоба священный дух,

Управляя твоей рукой,

Ограждает от вечных мук…

Песня обволакивала и успокаивала. Голос был знаком, но Жопокрыл никак не мог вспомнить, кто поёт.

За рекой, в свете полных лун,

Ты найдёшь своей жизни путь.

И узнает твой ищущий друм,

В чём же избранного тупи суть.

Жопокрыл ощущал, что он лежит на чём-то твёрдом и его покачивает. Боясь открыть глаза, слушал незнакомый мотив и удивлялся, что как будто знает эту песню, такую мелодичную и родную.

Он всё же решился открыть глаза. Лёжа на дне небольшой лодки, стал всматриваться ввысь, но через густой туман ничего не мог разглядеть. Приподнялся и увидел, что плывёт по широкой реке, очертания берегов теряются в дымке. Вода прозрачная, видно каменистое дно. Он зачерпнул ладонью воду и, поднеся ко рту, сделал глоток. Прохладная, сладковатая влага заполнила рот и потекла внутрь. Как, оказывается, он хотел пить. Зачерпывал и зачерпывал воду ладонью, жадно пил, пока, наконец, жажда не прошла. А лодка всё плыла и плыла неведомо куда, но Жопокрыл не боялся. Был спокоен и рад, что нет больше боли и он просто может лежать и слушать мерное журчание воды и звуки затихающей песни.

11. Возвращение

Жопокрыла принесли вечером седьмого дня. Воины ещё два дня назад заметили, что он перестал дышать, но снимать несчастного до окончания очищения было нельзя.

Векошейка не могла поверить, что этот иссохший, бледный, вытянутый стебелёк с потрёпанными, безвольно висящими крыльями, перья которых потускнели, а кое-где вовсе выпали от стягивающих верёвок, её сын. Воины положили Жопокрыла на кровать и, не глядя на сдерживающую слёзы мать, вышли.

Как только за ними закрылась дверь, Векошейка подбежала к сыну и влила ему в рот снадобье, которое ей дал Горлолоб. Иссиня-серые губы не дрогнули — ни вдоха, ни выдоха. Она погладила его лицо, холодное, с гримасой боли.

— Сынок, родной! Сынок, очнись, вернись ко мне… Прошу… Жопокрыл…

Безжизненное тело оставалось неподвижным. Векошейка всматривалась в лицо сына, пытаясь уловить хоть малейшие признаки жизни. В какой-то момент ей показалось, что это вовсе не её сын, а кто-то другой. Бледный цвет кожи, заострённые черты лица, неподвижные веки и впалые щёки создавали какой-то неестественный, пугающий эффект восковой маски. Векошейка хотела верить, что Горлолоб не обманул, но, смотря сейчас на сына, боялась, что смерть всё же забрала его.

— Нет… Сынок, борись… Ты не можешь… — Слёзы катились по щекам, но она продолжала шептать ему: — Прошу, родной мой, всё будет хорошо… Слышишь?.. Только вернись…

Она укрыла Жопокрыла тёплым одеялом и сидела рядом, гладила, обнимала, рассказывала, какой забавный и непослушный был он в детстве. Говорила и говорила, чтобы не оставаться со своими мыслями наедине.

Очнулась, когда стемнело. Вытерла слёзы, ещё раз взглянула на еле различимые в темноте черты сына и направилась к двери.

* * *

Горлолоб мыл руки. Смотрел, как вода смывает с морщинистых пальцев остатки трав, которые только что перетирал. Когда он успел так постареть? Кажется, совсем недавно молодым тупи пришёл к говорящему с духами Коленоносу, а сейчас…

Почтеннейший был в лесу, собирал травы. Это был лысый, полноватый старик с добродушным лицом. Он никогда не повышал голос, а если хотел, чтобы его внимательней слушали, говорил ещё тише.

— Я призвал тебя, Горлолоб, — начал он, — чтобы ещё раз убедиться, твёрд ли ты в своём решении быть моим учеником. Подойди ко мне.

Молодой Горлолоб подошёл.

— Подними руки, раскрой ладони. Так. А теперь держи, сколько сможешь. — И Коленонос вложил в его ладони комочек кашицеобразной смеси из сине-коричневых трав.

Через пару секунд Горлолоб почувствовал жжение, а ещё через секунду уже не мог сдерживать себя от боли и застонал. Ладони горели так, будто он держал раскалённое железо. Но стоящий рядом Коленонос не испытывал никакого неудобства, хотя все его пальцы были измазаны той же смесью. Не выдержав, Горлолоб встряхнул руки и, упав на колени, стал вытирать ладони о траву.

— Вот так и тупи думают, что их желание истинно, но не могут выдержать даже малую часть преград. Это сбор для заживления ран. Ещё совсем немного, и ты перестал бы чувствовать боль. — Коленонос смотрел на стоящего на коленях Горлолоба. — А тебе как почтеннейшему придётся делать это часто и только руками, чтобы чувствовать плотность и достаточна ли сила жжения. — Он улыбнулся. — Как ладони?

Горлолоб с удивлением посмотрел на ладони: они не только не горели, а были гладкими, затянулись мелкие трещины, исчезли мозоли. Если бы он знал, что эффект длится недолго, то вытерпел бы. Всё бы сделал, чтобы вытерпеть. Со слезами на глазах Горлолоб поднялся с колен, поклонился говорящему с духами и уже взмахнул крыльями, чтобы улететь, но услышал голос Коленоноса:

— Завтра на рассвете прилетишь к Муротке. Знаешь заводь на правом берегу около трёх словобогов?

— Да, почтеннейший, — чуть дрогнувшим голосом ответил Горлолоб.

Только намного позже, почти перед смертью Коленоноса, он спросил, почему же почтеннейший взял его в ученики. И услышал в ответ:

— Ты был слаб, но друм твой был чист. И признание слабости не озлобило, а смирило тебя, как ветер смиряет деревья, клоня их к земле, чтобы потом те распрямились.

Горлолоб давно отмыл руки, но, погрузившись в воспоминания, всё ещё держал ладони под прохладной водой, пока стук в дверь не вернул его в реальность.

Он знал кто это. Открыл дверь и сказал:

— Сейчас.

Прошёл вглубь комнаты. Взял сумку со стула и стал складывать стоящие на столе бутыльки. Через минуту вышел к ждущей Векошейке:

— Летим!

* * *

Горлолоб никого ещё не уводил на сторону теней, кроме Жопокрыла. Это знание Коленонос передал ему, предупредив, что это крайняя мера для спасения тупи. И некоторые, кто возвращаются, сильно меняются или вовсе никогда не приходят в себя. Но это был единственный выход для Жопокрыла.

— Нужно ещё больше света! — командовал Горлолоб. — Неси все лампы, что есть. И воду вскипяти.

Векошейка принесла ещё две лампы, поставила рядом с кроватью. Горлолоб откинул одеяло, снял одежду с Жопокрыла и пристально осматривал тело. Векошейка стояла рядом и не могла смотреть на сына. Её руки дрожали, при каждом вздохе говорящего с духами она вздрагивала, боясь услышать, что её сын умер… А Горлолоб, водя пальцами по холодному телу, еле улавливал энергию жизни. Сможет ли вернуть его? Уж очень далёк Жопокрыл отсюда.

— Векошейка, иди. Не нужно тебе здесь быть. — Горлолоб произнёс эти слова как можно мягче. — Я сам… Принесёшь воды, как вскипит… Иди, милая…

Векошейка вышла. Пришла на кухню, села на стул и заплакала.

Почтеннейший приоткрыл веки Жопокрыла: налитые кровью глазные яблоки закатились. Он влил немного снадобья в каждый глаз. Затем сделал несколько надрезов на лбу, висках и под глазами. Кровь почти не текла. Плохой знак. Смешал несколько травяных настоев, влил в рот Жопокрылу и стал ждать.

Векошейка принесла горячую воду в небольшом тазике и кувшин с холодной водой.

А в состоянии Жопокрыла всё так же не было никаких изменений. Горлолоб не позволил матери остаться и помогать ему. Он и сам теперь не был уверен, есть ли надежда. Но тщательно и не торопясь делал всё, что нужно: протёр всё тело больного, омыл раны и смазал заживляющей мазью, перья крыльев распрямил, повырывал сломанные и слежавшиеся, затем смочил мягким маслом, а участки без перьев замазал восстанавливающей мазью. После стал растирать тело настоем из огненных трав, чтобы разогнать кровь и заставить кожу дышать. Горлолоб вспотел, раскраснелся, руки горели, но, кряхтя и вздыхая, он продолжал массировать тело Жопокрыла.

Так продолжалось несколько часов, пока уставший и уже отчаявшийся старик не почувствовал под руками слабое движение. Горлолоб замер, его руки остановились на груди Жопокрыла. И вот… ещё одно… ещё… да! Дышит! Обессиленный почтеннейший осел на кровать рядом с больным и воздал хвалу великому Туписобу за спасение юного тупи.

Ещё неделю Жопокрыл не приходил в сознание. И всё это время Горлолоб и Векошейка не отходили от него. Несколько раз приходил Рукохвост справиться о сыне, предложить помощь, но Векошейка его даже на порог не пускала. Хвостолоб и Боконос на руднике, узнав, что друг жив, закричали так, что напуганные охранники прибежали разнимать драчунов, а те прыгали, подлетали, обнимали друг друга, радуясь и смеясь: «Он живой, живой!»

12. Праздник

Жопокрыл открыл глаза. Солнце садилось, бросая ядовито-красные лучи на стены, или просто воспалённые глаза так воспринимали свет. Хотелось пить. С большим усилием Жопокрыл не позвал, а выдохнул краткое «ма!»

Векошейка сидела рядом в кресле и штопала износившуюся куртку сына.

— Что, милый? Я здесь, — подскочила она. — Очнулся, мой хороший! Слава Туписобу! — Она гладила его по лицу и улыбалась сквозь слёзы.

— Пи… — только и смог произнести Жопокрыл.

— Сейчас, сейчас. Вот, пей! — Она поднесла к губам сына кружку с водой. — Вот так, хорошо, молодец, сынок мой…

Слёзы катились по её щекам. И Векошейка их не сдерживала.

С тех пор Жопокрыл всё чаще стал приходить в себя. В основном делал несколько глотков воды с добавлением настоев Горлолоба и опять уходил в небытие. Несколько раз матери всё же удалось влить ему пару ложек супа с соком скулит. Почтеннейший наведывался каждый день, принося мази, настойки и порошки. Векошейка тщательно следовала всем указаниям старика.

Пока Жопокрыл понемногу восстанавливался, вся деревня готовилась к Празднику истинного имени.

Дома́, в которых в этот год был рождён ребёнок, украшались цветами и красно-жёлтыми тканями. Красный символизировал кровь, рождение новой жизни, а жёлтый — свет солнца, дающий жизнь и освещающий её. Готовили много еды. После инициации соседи ходили друг к другу в гости, поздравляя родителей и обсуждая данные имена. Тупи не могли называть детей сами, это делал говорящий с духами один раз в год — в последний день сбора основного урожая. И даже если ребёнок был рождён в начале года, ему давали имя только в Праздник истинного имени», а в семье до этого момента его называли «маленький», «сладкий» или ещё как-нибудь. Этот день для каждого тупи считался днём рождения. Родители с самого утра готовили детей к празднику: купали, пудрили цветками ожерии30[30], одевали в красивые, широкие, сшитые специально к этому дню распашонки.

И вот этот день пришёл. Ближе к полудню родители с младенцами на руках и остальные тупи стекались к дому Горлолоба. Перед домом почтеннейшего сделали большой помост с красно-жёлтым куполом. На помосте в большом резном кресле для важных церемоний, вырубленном из древнего ствола словобога, сидел говорящий с духами. Рядом за маленьким столиком располагался записывающий имя. Он выбирался заранее, и в этом году эта честь выпала Ухоруку. Он был так горд, что всегда сдержанный и немногословный сегодня улыбался и болтал со всяким, кто к нему обращался.

«Большая книга имён» была открыта, Ухорук взял в руку кисть и обмакнул в красные чернила, а Горлолоб провозгласил:

— Великий Туписоб благословил этот день, и тысячи дней до этого, и тысячи после! Сегодня придут в этот мир названные тупи и встанут со своими предками и потомками в один ряд. Каждый, кто будет назван и записан сегодня, зазвучит не только для нас, но и для своего друма,

чтобы на жизненном пути не потерять его, ибо без друма тупи ничто, лишь сосуд с молчанием пустоты.

Толпа зашумела и одобрительно закивала.

— Начнём же, воздав хвалу Туписобу! — Горлолоб склонил голову и сомкнул веки.

Через несколько секунд открыл глаза, поклонился всем присутствующим и, отступив несколько шагов назад, сел в кресло.

На помост вступила первая пара с младенцем на руках. Сначала отец подал Горлолобу шкатулку. Открыв её, почтеннейший вынул друм. Внимательно его осмотрел, нет ли червоточин, плесени, понюхал и, удовлетворённый, положил на место. Закрыл шкатулку и отдал отцу. Затем мать поднесла младенца. Горлолоб взял маленького тупи, положил на колени и, прикрыв веки, стал прислушиваться к духам, при этом не прекращая ощупывать и гладить малыша. Вдруг руки старика остановились, и он произнёс:

— Спина.

Первая часть имени была внесена в книгу.

Когда руки Горлолоба остановились второй раз, в «Большую книгу имён» было записано «Глаз». После этого Ухорук встал и громко назвал полное имя:

— И имя этого тупи — Спиноглаз!

Толпа взорвалась криками и хвалами Туписобу.

Так в этот день были названы девятнадцать малышей.

После церемонии тупи ещё долго не расходились, поздравляли друг друга, обсуждали имена, смеялись, подшучивали над не очень благозвучными сочетаниями. Но никто не обижался, все были рады празднику и тому, что их дети обрели имена, а значит, и судьбу.

Как только имя последнего тупи было объявлено, Горлолоб поздравил всех названных и ушёл к себе. Он очень устал, силы были уже не те, да и общение с духами изматывало. Выпив стакан воды, старик прилёг на кровать и вспомнил свою первую церемонию. Коленонос был уже болен и не мог её проводить. Горлолоб сильно волновался. Именно тогда он назвал Жопокрыла и Сисипятку. Когда принесли первого — вёрткого и орущего тупи, он никак не хотел лежать на коленях. Пытаясь хоть как-то усмирить непоседу и сосредоточиться на слушании духов, Горлолоб легонько шлёпнул младенца, не осознавая, что произнёс вслух то самое место, по которому ударил. Испугавшись, он быстро произнёс: «Крыло». Но писарь был очень внимателен и, не мало удивившись, огласил имя — Жопокрыл. Горлолоб до сих пор помнил замешательство среди тупи, их удивлённые вздохи. Он взял себя в руки, сосредоточился и следующих двух младенцев назвал вполне благозвучно. Затем ему подали прекрасную малышку. И тут опять что-то произошло: то ли оттого, что Горлолоб был тогда влюблён, то ли от опять возникшего волнения случилась «Сисипятка». Долго ещё потом корил себя за данные имена и боялся, что изменил предначертанную судьбу для этих тупи своим волнением, но ничего сделать уже не мог.

И его опасения не были беспочвенными. Сколько раз Жопокрыл слышал обидное пренебрежение в словах взрослых по поводу своего имени, сколько раз дрался, когда сверстники начинали дразнить. Именно тогда он научился защищать себя и своих друзей, ведь Сисипятке тоже доставалось, и он взял на себя роль её защитника. И Горлолоб всё это знал.

А на другой стороне деревни, лёжа в кровати и слушая, как весёлые, подвыпившие тупи ходят по улице, громко разговаривают и смеются, Жопокрыл вспоминал, что всегда не любил этот праздник. Злился на почтеннейшего и судьбу за такое ужасное имя. Но сегодня ему было хорошо, спокойно и даже радостно, ведь это начало, это жизнь, и жизнь продолжается.

13. Восстановление

Только через три недели после того, как его принесли домой, измученное тело немного начало подчиняться Жопокрылу. Он уже мог приподниматься в постели, поднимать голову, руки, но ноги пока не слушались. Горлолоб обнаружил ещё переломы двух рёбер и нижней части правого крыла. Бандаж на крыле и туго перевязанный торс тоже причиняли немало неудобств и боли. Хотя рядом всегда кто-то был для помощи, Жопокрыл всё же с трудом переносил слабость тела.

Рукохвост наперекор Векошейке стал приходить каждый день — утром и вечером, помогал омывать, переворачивать, растирать, кормить сына. Затем, посоветовавшись с Горлолобом, начал приподнимать, садить его, аккуратно спускать с постели распухшие ноги. Этих манипуляций Жопокрыл боялся. Он чувствовал, будто сотни раскалённых игл пронизывают его с ног до головы. Стонал, из глаз катились слёзы, и через пять минут просил отца помочь лечь, не в силах больше терпеть.

Ночью, когда родители уходили, лёжа в темноте, спрашивал себя: зачем остался в живых? Зачем испытывать эти мучения, ведь прежним он уже не будет. Тем беззаботным тупи, который веселился с друзьями, летал на дойку, кричал скабрёзные стишки после выпитого сиха, наслаждался ветром в полёте, любил… Кто он теперь? Тщедушный калека, подлец, лишивший Сисипятку крыльев. Стоит ли вообще жить? Он вспоминал реку, по которой плыл там, за пределами этого мира, и хотел вернуться туда. В тот покой, лёгкость, в ту безмятежную туманную мглу, где нет этой тяжести жизни.

В один из дней, когда солнце заволокло тяжёлыми тучами и стало темно, как будто наступил вечер, Жопокрыл кричал от боли и умолял отца не мучить его. Но Рукохвост, не слушая сына, поддерживал его под мышками и заставлял передвигать ногами, повторяя, как заклинание: «Ты сможешь! Сможешь! Давай!» В какой-то момент вконец измученный Жопокрыл почувствовал мягкость постели и затих, негромко постанывая. Вспотевший Рукохвост вытирал пот со лба и лица полотенцем. Он присел у изголовья кровати сына и задумался.

— Зачем всё это, пап? — Жопокрылу было трудно говорить. Каждое слово отдавалось в теле пульсирующей болью. — Я же никогда не встану…

— Обязательно встанешь, сынок. Не смей сдаваться!

— Хм, — усмехнулся Жопокрыл, — но ты же сдался. Там, на суде… Ушёл и даже слова не сказал в защиту.

Рукохвост глубоко вздохнул.

— Это так. Прости меня, сынок… — Он ещё раз вздохнул, будто собираясь с силами, и продолжил: — Однажды я сделал подлость… И дру… — запнулся он, — и, в общем, не понёс наказание. До сих пор это гложет и не даёт спокойно спать. Я думаю, что если бы получил тогда заслуженное наказание, то был бы свободен от этого. И тогда, на суде, я не хотел, чтобы ты повторил мою ошибку…

В это время Векошейка стояла на лестнице рядом с приоткрытой дверью в комнату сына. У неё в руках был поднос с двумя мисками горячего супа и тарелкой пухнатых булочек, который она чуть не перевернула. Встрепенувшись, Векошейка с шумом открыла плечом дверь и как можно радостней произнесла:

— А вот вам горяченького! Покушайте, я и булочки твои любимые, сынок, испекла. Тоже ещё тёплые.

— Спасибо, мам! — Жопокрыл чуть заметно улыбнулся.

А Векошейка, встретившись глазами с мужем, быстро отвела взгляд. Затем, поставив поднос на ноги сыну, помогла привстать и подложила подушки под спину. Пододвинула миску ближе к Жопокрылу, а вторую передала Рукохвосту.

— Спасибо, — сдержанно отозвался тот.

Она присела на стул рядом с кроватью и наблюдала, как её любимые тупи едят, довольно причмокивая, и впервые за долгое время ей было спокойно. Она улыбалась.

* * *

В тот день, когда Жопокрыл смог несколько секунд самостоятельно стоять и даже сделал пару шагов, Векошейка с Рукохвостом так радовались, будто это были его первые шаги в жизни.

С каждым днём ноги крепли, и он уже мог обойти комнату. Горлолоб, проведывавший больного, одобрительно кивал, смотря, как медленно, шоркая по полу, двигался Жопокрыл. Вскоре разрешил ему выходить на улицу, гулять, пробовать крылья.

Сначала прогулки ограничивались обходом вокруг дома и долгим отдыхом после этого. Но постепенно тело крепло, и Жопокрыл отходил всё дальше, а вскоре мог уже добраться до леса, где подолгу сидел на берегу Муротки и смотрел на течение. В такие минуты он представлял, что плывёт вместе с рекой и уносится всё дальше отсюда, от того, что было.

Ему стало нравиться одиночество. Друзья были на руднике. И хоть давали о себе знать, передавая записки через возвращавшихся на побывку тупи, в которых поддерживали Жопокрыла и заверяли, что как только закончится очищение и они вернутся, то всё будет ещё веселей и круче, чем было. Он был рад весточкам, но не верил в такое будущее. Уж слишком всё изменилось и изменился он сам.

Крылья ещё не держали, но Жопокрыл мог немного отрываться от земли, делая несколько взмахов.

В один из дней, когда Жопокрыл уже выходил из леса после тренировок, уставший и всё такой же потерянный, он заметил Сисипятку. Она тоже вышла из леса чуть поодаль от него, направляясь в деревню. От неожиданности Сисипятка замерла и выронила корзинку с корешками-луковицами ризмы31[31]. Жопокрыл тоже застыл, не зная, что делать. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Сисипятка присела и стала собирать обратно в корзину рассыпанные корешки. Её крылья были сложены, но была какая-то неестественность и кривизна в их расположении. Жопокрыл подошёл ближе, подобрал далеко откатившуюся луковицу и протянул уже вставшей Сисипятке. Она молча приподняла корзинку. Взгляд её упал на худую, бледную руку Жопокрыла. Она только сейчас осознала, что замешательство, которое испытала вначале, было не от неожиданности встречи, а скорее от вида Жопокрыла. Эти ввалившиеся глаза, с тёмными кругами вокруг, заострившиеся черты лица, почти белая, прозрачная кожа с проглядывающими венами на руках и шее, худоба и измождённость всей его фигуры поразили Сисипятку. Неужели это тот тупи, который приковывал взгляды её завистливых подружек — высокий, атлетичный, с сильными, иссиня-чёрными крыльями, горящими глазами и чуть ироничной улыбкой? Где же он теперь? На неё смотрела тень того, кто был так дорог когда-то.

— Я… Сисипятка… ты… — никак не мог подобрать слова Жопокрыл, — ты… прости… прости, пожалуйста.

Она молчала.

— Я много думал… Ты не должна прощать… Да, это нельзя простить, я сам… сам всё… — Его трясло.

Она подошла ближе, взяла его за руку и сказала:

— Я рада, что ты жив.

Его глаза наполнились слезами. Сисипятка кивнула и пошла к деревне.

* * *

Долгие два месяца выздоровления дались нелегко. Жопокрыл всё ещё быстро уставал, но решил, что пора отправляться к граничным воинам. Встреча с Сисипяткой, осуждающие и в то же время жалеющие взгляды тупи, отсутствие друзей — всё это гнало Жопокрыла из дома. Он чувствовал, что лишний здесь и лишённый чего-то самого главного, глубинного. Сможет ли он когда-то прийти в себя или опять почувствовать эту наполненность внутри, не знал, но и оставаться дома больше не мог.

Векошейка собирала вещи сына. Рукохвост сидел с Жопокрылом на скамейке перед домом и серьёзно о чём-то с ним говорил. Векошейка видела их через окно кухни. Она чуть слышно всхлипывала в ответ на свои тревожные мысли и вытирала тыльной стороной ладони катившиеся по щекам слёзы. Сверху на уложенные в вещевой мешок вещи она положила мешочек с сушёными краялони, несколько кусочков пирога с морникой, бутылёк с соком скулит и ещё два пузырька с мазями от Горлолоба. И теперь, завязывая края мешка, еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

Прощание было сдержанным и неловким. Жопокрыл не знал, что сказать. Он не умер после семидневного висения, так что год у граничных воинов — это вообще пустяки, но всё же первый раз покидать дом на столь долгий срок было непривычно и странно. Векошейка подала сыну мешок и крепко обняла на прощание, шепнув на ухо, чтобы себя берёг. Рукохвост обнимал молча, потом немного отстранил от себя, посмотрел в глаза, кивнул и произнёс:

— Лети, сынок!

Жопокрыл удалялся от родной деревни и чувствовал, как всё внутри сжимается. Он не знал, что его ждёт дальше, но не боялся, а просто улетал от жизни, которая была уже не его.