Улыбка Ведьмы

Мертвые Кармали ненавидели живых Кармалей. Времени оставалось немного, Дэйна уже искали, поэтому Уилла рискнула и надавила на мертвецов, используя темный дар. Выслушав откровения троих, она отправилась с Дранчем в указанное место у Пустой речки, где ее мертвый друг, любезно согласившийся копать, вырыл огромный сундук с монетами. Все сокровища Уилла решила не трогать, как не стала проверять тайники еще двух предков Кармалей, которых заставила выдать свои секреты. Отсчитав нужную сумму, Уилла велела Дранчу зарыть сундук в том же месте. Все сокровища мертвых были ей не нужны.

Для Дэйна пришлось сочинить сказку, потому что правду он бы не принял – так ей тогда казалось. Уилла придумала не очень убедительную ложь о том, что наткнулась на монеты во время купания. Мол, ныряла и случайно заметила блеск на дне. Как ни странно, но Дэйн был так счастлив, что цепляться к ее рассказу не стал. Лишь тщательно расспросил, в каком конкретно месте она купалась.

А вот дальше неприятности начались уже у самой Уиллы. Девушка забыла, что Дранч всегда служил Темному повелителю. И сразу после истории с предками Кармаля Дранч заявил, что она должна стать ученицей своей бабки – знаменитой черной ведьмы Саргул. Потом обязательно принести клятву верности Манаакану. Уилла поняла, что попалась в ловушку темной братии, давно замышлявшей, как бы завлечь ее в свои сети. Тогда они поругались с Дранчем в первый раз. Дранч считал, что свое счастье она найдет, только став настоящей темноликой, поэтому крепко обиделся за ее отказ. И чтобы не быть голословным, решил отомстить.

Бьянка Де Аргофф была одноклассницей Уиллы, а также дочерью губернатора Клестера. Не обладая никакими сверхъестественными талантами, Бьянка тем не менее увлекалась мистикой и регулярно проводила спиритические сеансы для подруг. Городской надзиратель Крумпсон ее не трогал, потому что был по уши в долгах перед губернатором, да и просто трусливым парнем.

Однажды Дранч явился на такой сеанс Бьянки, устроив настоящий ажиотаж. Утробным голосом из ниоткуда он поведал обалдевшим «ведьмам» о том, что Уилла раскопала сокровища предков Кармаля и передала их жениху, чтобы тот расплатился с долгами.

Разумеется, никто ничего открыто не предъявил – не Уилле, не Дэйну, но по городу поползли слухи, и Дэйн Кармаль заволновался, потому что начальство стало задавать неудобные вопросы. Тогда Дэйн обвинил Уиллу, что она нарушает их собственную договоренность – говорить друг другу только правду. И Уилла, будучи молодой и наивной, все ему рассказала.

А на следующий день за ней явился надзиратель Крумпсон и посадил в тюрьму, как темноликую, которая раскрыла себя черным колдовством и навредила людям. Уилла никому не вредила, но ее дело очень быстро обросло гадкими наговорами. Девушка не сомневалась, что, если бы детей-сирот убивали тогда, семь лет назад, в их смерти обвинили бы ее. Но в то время убийств в городе не происходило, и все, в чем могли обвинить Уиллу, так это в плохом самочувствии граждан и скверной погоде. Заболела соседка, умерла собака, отравился ребенок, ливень испортил городской праздник – во всем этом стала виновата Уилла.

Через неделю ее отправили в Исправительную гимназию Кронберга. Желание Уиллы учиться в столице сбылось, но вместо исторических процессов она изучала технологию выпечки хлеба и приготовления ванильного крема. В конце концов все в ее жизни сложилось не так уж и плохо, но Дранча она простить не могла. Как и предательство Дэйна, который, как она позже узнала, женился на Бьянке Де Арофф – через месяц после того, как поезд увез Уиллу в столицу. В слухи о том, что Дэйн встречался одновременно с двумя девушками – с ней и с Бьянкой, Уилла решила не верить. Ради сердечного спокойствия.

Расплата за ту небольшую магию явилась в виде Манаакана, который стал регулярно навещать ее в кошмарах, требуя присягнуть ему на верность. Уиллу пробирал холод от одной мысли, что она должна сделать. Многие ведьмы в гимназии мечтали о шабашах, которые тайно устраивались по всей Маридонии служителями разных демонических культов. С ними королевские надзиратели тоже боролись, но не так успешно, как с ведьмами.

А потом Уилла вдруг поняла, что те способы, какими она успокаивала черную магию, помогали и с Манааканом. Его голос становился все тише и глуше, пока однажды совсем не затих. Уилла с трудом нашла равновесие, но знала, что стоит ей оступиться, и хрупкий баланс нарушится. Темный повелитель снова появится в ее жизни – и на этот раз так легко ее не оставит.

– Если ты передумал извиняться, то проваливай, – Уилла подошла к окну и распахнула створки, впустив холодный воздух со снегом.

– Да я же сто раз извинился! – возмутился Дранч. – О, Уилли, не будь жестокой, мне без тебя так тоскливо было, я даже пару лет в могиле полежал, но стало еще хуже.

– Что же из города не ушел? – хмыкнула Уилла и закрыла окно, решив, что прогнать Дранча ей все равно не удастся. – В соседнем Харборе, говорят, много ведьм. Может, кто-нибудь тебя и развлек бы.

– Темный проклял, – вздохнул Дранч. – Сказал тебя ждать. Мол, пока не приведу к нему Уиллу Бендиар никуда из Клестера уйти не смогу. Да только, смотрю, ты все та же. Занимаешься мазохизмом с крысами, лишь бы не замечать свои огромные таланты.

– Так тебе и надо, будешь в Клестере до конца своих дней гнить, – сердито сказала Уилла. – Я спать пошла.

– Ладно, мне тоже пора, – вздохнул Дранч. – Но я буду тебя навещать, ты как хочешь. Вдруг передумаешь. Мне без тебя очень плохо было. Завтра в приюте увидимся.

– Ага, уже про приют пронюхал, – мрачно обронила Уилла, устраиваясь на мягком матрасе. А хозяйка молодец, даже белье свежее постелила.

– Да все знают, зачем ты в Клестер явилась. Ну, это я про наших. Ты с мертвыми детками поговорить хочешь, да? С теми, что из приюта? Они бедные никак отойти не могут. И не разговаривают, как я не пытался.

Уилла не сомневалась, что умершие дети стали призраками. Такое с убитыми случалось часто, а с теми, кто претерпел мученическую смерть – почти всегда. Нет, она не собиралась с ними разговаривать, по крайней мере, надеялась, что обойдется без этого. Подобный опыт – всегда травма, и Уилла хотела бы ее избежать.

– Посмотрим, – буркнула она Дранчу. – Если остаешься, охраняй меня от кошмаров.

Прямо как в старые добрые времена, когда Дран был просто странным другом, причем единственным. Но вернуться в прошлое – это не про Уиллу, таких талантов у нее не было.

Девушка запоздало вспомнила, что хотела принять ванну, и что стынет целая кадка горячей воды, но усталость вдруг накатила снежным комом – придавила, мягко укутала и, в конце концов, усыпила. Она так и не поняла, остался Дранч или исчез в метели.

Как бы там ни было, кошмары ее в ту ночь не мучили. Уилле не приснился Манаакан, но темную тень во сне она видела. Черный силуэт вряд ли принадлежал Повелителю темноликих. Манаакан любил крупные, величавые образы, эту же тень можно было назвать даже тщедушной. Она пряталась среди снов Уиллы, но девушка сразу почувствовала, что к ней вторгся чужак. Дранч так не умел, а другие нечистые, обитавшие в Клестере, не посмели бы тревожить темноликую. Если не Манаакан, то кто?

Под утро тень осмелела и, выбравшись из закоулков ее сновидений, принялась напевать тоскливую, щемящую мелодию, напоминающую плач. А еще Уилле показалось, что ее звали и просили о помощи, но был ли то один из погибших детей или кто другой, осталось для нее загадкой.

Глава 5

Детский городской приют Святого Кавы находился на окраине города в окружении хвойного парка и занимал дворец одного из основателей Клестера, который пожертвовал свое поместье сиротам. Изящное строение со множеством красивых башенок и величественным донжоном с огромным куполом, внутри которого находилась обзорная площадка с видом на город, поражало воображение каждого, и можно было подумать, что детям-сиротам, которые воспитывались в этом приюте, хоть где-то повезло в жизни. По крайней мере, Уилла на это надеялась. Она не думала о приюте, когда жила в Клестере, и вспомнила о нем лишь тогда, когда прочитала о загадочных смертях сирот в столичной газете.

Перед приездом Уилла тщательно собрала о приюте все слухи, какие смогла.

До того как Чода стала директором, творилось тут всякое. Дети часто сбегали из приюта, и газеты, охотившиеся за подобными историями, в подробностях описывали избиение и насилие со стороны воспитателей, о которых рассказывали сбежавшие сироты. Впрочем, детей возвращали обратно, а полиция заставляла газеты писать в следующих номерах опровержение – мол, все это выдумки, никаких следов побоев не обнаружено.

Такие истории резко прекратились, когда директором приюта стала Чода Скобесски – со связями и деньгами. Весь предыдущий штат прислуги и воспитателей она уволила, набрав своих людей. Судя по газетам, дети из приюта Святого Кавы стали участвовать в школьных конкурсах и соревнованиях по всей стране и даже выигрывать. Показатели по учебе у них выросли, да и побеги прекратились. Все указывало на то, что приют попал в хорошие руки, но тут случилось первое убийство.

Шестилетнюю девочку нашли мертвой в своей кровати, причем спала она в общей палате. Ее тельце было скрючено, будто перед смертью ее терзали страшные судороги. Лицо искажено криком – она так и умерла с маской страданий на лице и с открытым, кричащим ртом. Рядом спали другие дети, которые клялись, что ночью ничего не слышали. Дежурная нянечка, которая в ту ночь находилась вместе с детьми в той же палате, утверждала, что сиротки спали, как ангелочки, тихо и блаженно, а сон у нее чуткий.

У мертвой девочки не нашли никаких повреждений на теле. Потом провели вскрытие, но ничего нового не обнаружили – ребенок умер от внезапной остановки сердца.

Через месяц трагедия повторилась. На этот раз скончался подросток, который жил в отдельной комнате. Многие старшие ребята за хорошее поведение получали такую привилегию, потому что замок был большой, и недостатка в помещениях не было. Тогда и поползли слухи. Одни – про загадочную болезнь, другие – про темные силы, которые наслал на приют бывший директор. По слухам, Чода обошлась с ним грубо, и он проклял и ее, и сам приют. И так двенадцать раз подряд – по ребенку в месяц.

Когда Уилла подъезжала к приюту рано утром, она знала, что то, чего ждали, случилось. Шел декабрь, и в этом месяце жертв еще не было. До этого дня. В честь Нового года елки и кедры в парке вокруг приюта были украшены бумажными фонариками и флажками, изготовленными детьми. На фоне этих веселых украшений карета скорой помощи и черный дилижанс городского морга смотрелись удручающе. На крыльце парадного входа плакала семейная пара, их утешала сама Чода.

Гораздо позже, когда уехали городские службы и полицейские, и Чода сумела принять Уиллу, она рассказала, что мальчика восьми лет должны были сегодня усыновить. Утром его нашли мертвым в общей палате с теми же симптомами, что и у других жертв – искаженное страхом лицо, скрюченное судорогами тело. Мальчишка, спавший в соседней койке, первым увидел сбитые простыни и вытянутые к потолку и уже застывшие неестественно согнутые руки несчастного. Он же и заголосил, сразу всех разбудив. Ночью же никто ничего не слышал и не видел – ни нянечки, которые ночевали в детских палатах уже по двое, ни другие дети.

– Это он, Он! – на втором слове Чода Скобесски повысила голос и сжала виски пальцами, будто страдая от головной боли. У Уиллы голова болела уже вторые сутки, и она с сочувствием взглянула на подругу. Они сидели в кабинете директора на предпоследнем этаже донжона, откуда открывался вид на парк и часть города с жилыми домами. К утру распогодилось, выглянуло тусклое зимнее солнце, ударил мороз.

Кабинет директора был украшен нарядными гирляндами, а на столе красовалась симпатичная елочка. В вазочке на окне возвышалась горка мандаринов, которые постоянно притягивали взгляд Уиллы своим сочным цветом и ароматом. В Маридонии, северной стране, такие фрукты были роскошью и стоили дорого. И все же каждый королевский подданый старался достать к празднику хотя бы один мандарин, чтобы положить под елку – на счастье.

Чода не предложила Уилле сесть, но вовсе не из-за какого-то там отношения, а потому что голова у нее с утра была задурена. Уилла не обиделась и, подойдя к окну, принялась разглядывать кусочек двора с аллеей, уходящей в парк. На одной из скамеек она заприметила фигуру, которая показалась знакомой. Человек держал в руках миску с печеньем, уплетая сладкие запеченные кусочки теста. Уилла подумала, что издалека он очень похож на Мальвара, а так как время завтрака давно прошло, у мужа Чоды явно имелось психическое расстройство, связанное с едой. Интересно, что располневшим он не был, просто слегка в теле.

– Прости, что ты сказала? – переспросила Уилла, отвернувшись от окна.

– Это Салтанэй, – шепотом повторила Чода. – Он забрал бедного Карла. Ты видела людей на крыльце? Прелестная семейная пара из Харбора специально приехала к нам, чтобы усыновить малыша. Он доктор, она врач. У Карла должно было быть прекрасное будущее. Сейчас они бы все вместе уезжали обратно домой. Я уверена, что это дело рук Салтанэя. И ты знаешь, что я думаю? Вполне может так быть, что никакого недруга или злого колдуна, который специально натравливал бы его на нас, нет. Манаакан – он же абсолютное зло, сам по себе, ему только в радость загубить бедную душу.

И Салтанэй, и Манаакан были именами одного и того же существа. Лично Уилла звала его вторым именем, хотя их у него было бесчисленное множество. Нет, она не верила, что Манаакану есть дело до приюта Святого Кавы. Смерть детей была кошмарна, но сам Манаакан связываться не стал бы – слишком для него мелко. А вот его демоны рангом помладше – вполне.

Пока Чода готовилась ее принять, Уилла походила по приюту, стараясь не сильно попадаться на глаза персоналу. Всех детей увезли в церковь, как обычно делали, когда происходила трагедия. Первое, что бросилось в глаза Уилле, так это малое количество людей, работающих в приюте.

Несколько подростков во главе с грустной девушкой постарше тоскливо терли тряпкой пол в главном вестибюле. Девушка украдкой вытирала покрасневшие глаза. Похоже, она искренне переживала смерть мальчика. В одной из комнат рядом с кухней спорили несколько человек. Кажется, речь шла об увольнениях. Старик и пожилая дама трясли бумажками, а лысеющий мужчина средних лет качал головой, будто отказывался их принимать.

Заглянув на кухню, Уилла увидела белобрысого парня лет семнадцати, который добродушно ей улыбнулся, что-то помешивая в огромной кастрюле на плите. Кухня большая, утвари много, а поваренок, судя по всему, один. Да, плохи дела, раз прислуга бежит из приюта, несмотря на хорошую зарплату, если верить словам Чоды.

Пройдясь по всем доступным местам и тщательно прислушавшись к интуиции, Уилла заключила, что черную магию в приюте она не чувствует. Ей бы, конечно, воспользоваться темным даром, но прибегнуть к нему она не могла по двум причинам – во-первых, боялась Манаакана, а во-вторых, не знала, как обращаться с даром. Одно вытекало из другого. Чтобы колдовать, требовались знания бабки Саргул, но, чтобы обучаться у нее, следовало присягнуть Манаакану на верность.

Однако кое-что Уилла все-таки умела, не прибегая к глубоким познаниям. Врожденные способности позволяли ей чувствовать след темных, равно как видеть мертвых и разговаривать с ними. Пока Уилла надеялась обойтись только этими талантами.

В спальную палату, где сегодня нашли мертвого мальчика, девушка заглядывать не стала. Полиция обмотала дверь своими яркими лентами, и Уилла решила следствию не мешать. Ей хватило постоять в коридоре. Она и так уже знала, что никто из нечисти в палату не заходил. Если и случилось вмешательство темных сил, то только по заклинанию, сотворенному на расстоянии.