Против течения: вторая жизнь Ирены

— Добрый день, — Ирена отступила в сторону, пропуская первую посетительницу в магазин. Конечно, она ничего не будет покупать, но правило есть правило: клиенткам в «Кружевах и тканях» всегда были рады. — Вы очень удачно зашли, пани Фабианова. Вчера вечером к нам привезли партию шелка — совершенно нового, такого пока ни у кого нет. Желаете посмотреть?

— Нет. Я хочу… Я хочу… — глаза пани Фабиановой растерянно скользили по полкам. — Вот! Я хочу белый ситец. Тонкий, для ночной сорочки.

— Отлично! Сейчас подберу вам самый лучший, — Ирена, присев в вежливом книксене, устремилась к стеллажам. Работа была напрасной — никакого ситца пани Фабианова не хотела. Но обнаруживать это знание Ирена не могла, а потому стащила тяжеленный рулон с крепления и поволокла к раскроечному столу. — Вот, посмотрите. Тонкий, но не просвечивает, мягкий, к коже так и ластится. И шовчик получается тоненький, — она свернула ткань в рубчик, позволив пани Фабиановой оценить его толщину. — Если хорошими нитками шить, вы эту рубашку на теле вообще не почувствуете.

— Да-да, замечательно… — пани Фабианова бездумно мяла ситец в руках, перебегая взглядом от пуговиц к пряжкам, от полок с нитками к сверкающему арсеналу иголок и спиц. — Чудесный шелк…

— Это ситец, — не удержалась Ирена. В этой поправке было столько же смысла, сколько и в восхвалениях ткани, но игра удивительным образом затягивала. Как будто ты приняла на себя роль, от которой уже не могла отказаться — даже если понимала, что зритель не смотрит на сцену.

— Да, конечно. Ситец. Это ситец… — пани Фабианова прикусила узкую губу.

Сейчас она была хороша. Все еще хороша — хотя давно перешагнула пятидесятилетний рубеж. Сколько ей сейчас? Пятьдесят пять? Пятьдесят шесть? Тонкое нервное лицо, еще сохранившее строгий абрис, огромные глаза цвета темного шоколада. Волосы каштановые, блестящие — уже с инеем, но пока не выбеленные сединой.

Роскошная траурная шляпа, увенчанная траурными же перьями цапли, черным нимбом парила над пани Фабиановой, подчеркивая утонченную аристократическую хрупкость и белизну кожи.

Наверное, когда-то пан Фабиан был без ума от своей жены.

«А ведь она могла бы еще раз выйти замуж», — с удивлением поняла Ирена. Тогда, из сияющих девятнадцати лет, будущая свекровь казалась ей безнадежной старухой. Конечно — ведь в тридцать жизнь уже кончена, а после сорока люди годятся только на музейный экспонаты. Но нет! Нет же! Пани Фабианова была чудо как хороша. И вполне молода — для какого-нибудь пятидесятилетнего отставного военного.

Но пани Фабианова не интересовали отставные военные. У нее был сын, Богусь. Любимый, единственный и ненаглядный.

— Ирена… Можно, я буду так тебя называть? Ведь мы же почти родственники, — по узким губам пани Фабиановой скользнула улыбка, короткая и злая, как удар ножа.

— Конечно, — смиренно потупилась Ирена. — А вы разрешите мне звать вас… мамой?

Удар попал в цель. Пани Фабианова перекосило так, словно она орех больным зубом раскусила.

— С этим, думаю, не стоит торопиться. Вдруг ты не захочешь выходить замуж, — пани Фабианова сделала крохотный шажок, приблизившись к раскроечному столу.

— Как это — не захочу? — с деланым изумлением округлила глаза Ирена. — Все уже решено, я дала согласие! Я люблю Богуся, он любит меня… Мы будем так счастливы!

Кажется, ликование в голосе получилось слишком уж пламенным, но пани Фабианова не обратила на это внимание.

Не до того ей было.

— Ну отчего же. Всякое в жизни случается, — она сделала еще шажочек. — Юным особам свойственно непостоянство. Я не хочу сказать, что ты ветреная, нет-нет! — осознав ошибку, пани Фабианова энергично замотала головой. — Просто иногда девушки понимают, что они не готовы пока к браку. Или появляются обстоятельства, позволяющие по-новому взглянуть на этот союз…

— Это какие же обстоятельства? Вы хотите сказать, что у Богуся есть другая?

Есть, и не одна — но ничего этого пани Фабианова сказать не хочет. У нее совершенно другая цель, о которой Ирена прекрасно знала — и в этот раз собиралась использовать ситуацию по максимуму.

— Ну что ты! — оскорбленно всплеснула руками пани Фабианова. — Богусь — порядочный молодой человек! Просто… я… Я подумала, что…

Она мялась, не зная, как подойти к делу. Ирена терпеливо ждала.

— Я подумала, что у тебя, вероятно, имеются финансовые трудности, — наконец-то решилась пани Фабианова. — В чужом городе одинокой девушке прожить непросто….

— Мой отец хорошо зарабатывает, — тут же отбила неловкую атаку Ирена. — Он присылает достаточно денег.

— О. Вот как, — раздосадованно поморщилась пани Фабианова. — Но ты подрабатываешь в этой лавке…

— Чтобы не терять время зря. Все равно мне в выходные нечем заняться. А праздность ведет к греху, — вовремя вспомнила цитату из проповеди Ирена.

Ну ты подумай. Даже нудный бубнеж ксендза Теляцкого на что-то годится — если подойти к делу с фантазией.

— Да-да. Конечно. Ты совершенно права. Труд замечательный воспитатель, особенно для юных душ, — пани Фабианова набожно возвела очи горе. — Но… иногда ведь хочется и отдохнуть. Позволить себе приятную покупку. Билет в театр. Горячий шоколад с пирожным.

— Я могу купить себе пирожное, — снова пресекла атаку Ирена. — И в театр регулярно хожу, и в синематограф. Даже в опере бываю. У меня есть деньги, пани Фабианова. Не понимаю, к чему вы клоните.

— Я? Клоню? Ну что ты, — натужно захихикала будущая свекровь. — Я просто зашла поговорить. Мы ведь должны получше узнать друг друга!

Ну да. Конечно. Именно поэтому ты поджидала открытия лавки прямо под дверью. Хотя поговорить и в кафе можно было, и на лавочке в парке. Вот только в любом другом месте Ирена могла встать и уйти. А в лавке она работала — к тому же не имела права грубить покупателям.

— О, это так приятно, — старательно изображая смущение, потупилась Ирена. — Я тоже думаю, что нам нужно познакомиться поближе. Скоро вы станете мне второй мамой!

Пани Фабианова совершила невозможное. Она не заскрипела зубами.

— Именно так. Скоро мы породнимся. Поэтому я хочу стать для тебя поддержкой и опорой. Если у тебя есть денежные трудности… Эту проблему можно решить разными путями.

— И какими же? — наивно округлила глаза Ирена.

Пани Фабианова сделала еще один, последний шажок, вплотную приблизившись к столу. Теперь Ирена ощущала запах ее духов — острый, горько-сладкий, похожий на аромат тронутых первыми заморозками хризантем.

— Если тебе нужны деньги — я могу их дать, — пани Фабианова извлекла из черного ридикюля черный же бархатный мешочек и опустила его на стол. Внутри тяжело звякнуло.

Вот в этом месте Ирена в прошлый раз совершила ошибку. Когда поняла, куда клонит будущая свекровь, когда осознала смысл этих странных намеков — она ужасно, чудовищно оскорбилась. Расплакалась, раскричалась, отбросила мешочек, словно ядовитого скорпиона.

М-да. Правильно говорил отец: молодая девка — глупая девка.

— Это за что же, интересно, вы предлагаете мне деньги? — выгнула бровь новая, умная Ирена. — Неужели просто так? Как будущей дочери?

— Нет. Не совсем, — уловив в ее голосе интерес, пани Фабианова взбодрилась. Голос у нее стал увереннее, движения — легче. — Я хочу, чтобы ты отказалась от свадьбы. Понимаю, это крайне странное предложение, — тут же зачастила она, не давая Ирене возможности возразить. — Но подумай! С хорошим приданым ты легко найдешь другого жениха. А Богусь… Богусь слишком молод для брака. Но он влюблен, он пылает от страсти, а потому не слушает никаких советов. Вот я и решила, что нужно побеседовать с тобой. Мы, женщины, намного разумнее мужчин. Мы всегда прислушиваемся к голосу здравого смысла.

Ну надо же. В прошлой версии разговора пани Фабианова уже кричала, что Ирена — подлая интриганка, грязным развратом затянувшая мальчика в свои сети. А сейчас — ты посмотри, как мягко стелет.

Ирена молчала, задумчиво глядя на черный мешочек.

— Здесь сто злотых, — торопливо уточнила пани Фабианова, нервно поправив кружево на рукаве.

— Сто злотых? Хм. Как дешево вы, оказывается, цените собственного сына.

Пани Фабианова шокировано приоткрыла рот.

— Что?.. Что ты?..

— А почему нет? — равнодушно пожала плечами Ирена. — Вы пришли сюда, чтобы предложить в обмен за сына золото. Значит, уверены, что мои чувства можно купить. Но цену предлагаете просто смешную.

— Я… Ты… Да как ты!.. — захлебнулась негодующим клекотом пани Фабианова. — Да как ты смеешь!

— Я всего лишь опускаюсь до того уровня беседы, который выбрали вы, — растянула губы в любезной улыбке Ирена. — Вас что-то не устраивает? Можем завершить разговор. У меня, знаете ли, много дел. Нужно к свадьбе готовиться, — Ирена жестом хорошей девочки сцепила на фартуке руки.

Несколько минут пани Фабианова только шумно дышала, сжав до белых ногтей кулаки. Потом закрыла глаза, глубоко вдохнула и расслабила руки.

— Хорошо. Я тебя поняла. Сколько ты хочешь?

— Пятьсот, — уверенно отрубила Ирена.

Когда-то свекровь брякнула ей, что рассчитывала потратить на эту странную сделку триста злотых — но Ирена оказалась настолько глупой, что упустила свой шанс.

А где триста, там и пятьсот . Богусь пока не просадил состояние в карты, Фабианы достаточно богаты — могут себе позволить широкие жесты.

— С ума сошла? Это же целое состояние!

— Ну что вы. Давайте-ка посчитаем, — потянулась за записной книжкой Ирена. — Свадебная церемония в костеле Пресвятого Духа — пятьдесят злотых минимум. Букеты, венки, гирлянды из цветов — еще двадцать, это уже семьдесят. Нанять слуг для праздничного обеда…

— Хватит! — судя по тому, как перекосило пани Фабианову, грядущее торжество она вообразила в деталях. — Хватит. Триста злотых.

— Нанять слуг для праздничного обеда — злотых пятьдесят, не меньше. Вы же не будете половых из трактиров звать, а хороший лакей меньше трешки за вечер не возьмет. Да повара еще — не какие-нибудь, а галльские, чтобы перед родней не стыдно было, — безжалостно продолжила пытку Ирена.

— Ладно! Ладно. Пятьсот, — выкинула белый флаг пани Фабианова. — Но сто злотых я выпишу чеком.

— Ну нет, — теперь Ирена уже откровенно ухмылялась. — Чек вы можете заблокировать. А можете показать Богусю, он оскорбится и сам разорвет помолвку. Поэтому пятьсот — и прямо сейчас. Иначе я сегодня же вечером пожалуюсь Богусю, что вы пытались меня подкупить. Но я слишком его люблю, чтобы согласиться на подобную низость.

— Ах ты ж сука, — голос у пани Фабиановой стал на удивление спокойным. — А такой миленькой кажешься. Невинной.

— Сюрприз! — весело подмигнула ей Ирена. — Ну что? У вас есть с собой пятьсот злотых?

— Да. Вот, — перевернув ридикюль, уже неслучившаяся свекровь вывалила на стол монеты. Отсчитав нужное, она сгребла остаток обратно в сумочку. — И провались ты пропадом. Видеть тебя больше не могу.

— Аналогично, дорогая моя, — нежно протянула Ирена. — Аналогично.

Оттопырив широкий карман на фартуке, она быстрым движением смахнула туда деньги.

А жизнь-то начинает налаживаться!

Глава 4

Мужчина, проходивший мимо кафе, с бесцеремонным интересом уставился на Ирену — и таращился не отрываясь. Конечно, благовоспитанная девица сделала бы вид, что не замечает такого навязчивого внимания. Но удержаться от соблазна было невозможно, поэтому Ирена на мгновение скосила к переносице глаза и высунула язык. Мужчина, вздрогнув, немедленно отвернулся и продолжил свой путь, но уже несколько деревянной походкой.

Вот ведь странно! Прошло только двадцать лет — а как поменялись нравы! Хотя нет. Не поменялись. Поменяются. Это теперь будущее, а не прошлое. В будущем девушка, одиноко сидящая за столиком, будет самым обычным явлением. Ну захотелось человеку перекусить, что ж тут такого. А сейчас, сейчас! Ирена обернулась, окидывая взглядом террасу. В глубине угощалась мороженым парочка — хорошо одетый юноша и девица в сером платьице институтки. У перил шумно обсуждала цены на овечью шерсть компания немолодых мужчин, запивая биржевые новости коньяком. Напротив, бросая на овцеводов заинтересованные взгляды, о чем-то шепталась парочка женщин чуть за тридцать в строгих, изящных, но небогатых платьях.

Единственной одинокой женщиной в кафе была Ирена. И ее это более чем устраивало. Отломив ложечкой краешек бисквитного пирожного, она лениво лизнула сливочный крем.

Ну… так себе. Приятно, но не шедевр. А память почему-то сохранила птифуры в «Домино» как вершину вкуса. Недостижимый идеал, за которым современным кондитерам не угнаться. Но заказ уже был сделан, а бросаться деньгами Ирена не привыкла. Поэтому вяло подъедала бисквитную монетку, щедро залитую клубничным сиропом и сливками.

Нужно что-то решать.

Предложение пана Цысека было щедрым. Невероятно щедрым. Оно гарантировало спокойное, безбедное будущее… Или не гарантировало. Топтал ведь землю с той стороны планеты Марин Цысек-младший. Согласится ли он с таким решением отца? Или поспешит в суд, чтобы оспорить его?

Родной сын, прямой наследник, к тому же мужчина — и сомнительная девица, неизвестно каким образом уломавшая старика на безумный поступок.

Никто никогда не поверит, что пан Цысек все это придумал сам. Пожилой мужчина, юная провинциалка — и вот ведь удивительное совпадение! Эта провинциалка прямо перед заключением контракта рассталась с женихом. Весьма родовитым и состоятельным. Чуть ли не накануне свадьбы. Почему? Ну очевидно же, почему! Потому что жених узнал о ее тайной связи с паном Цысеком! Но хитрая провинциалка не растерялась — едва с горизонта исчез один мужчина, немедленно вонзила когти в другого. И оттяпала у бедного дедушки лавку. Ограбив тем самым не только самого пана Цысека, но и всех потенциальных наследников.

Да… Будь Ирена судьей, она бы именно так и подумала. Правда, она потребовала бы от обвинения доказательств… И обвинение обратилось бы к семейству Фабиан. А уж пани Фабианова насчет доказательств расстарается…

М-да. Печальная получается картина.

Но бог с ним, с Цысеком-младшим. Может, он помер давно. А может, стал миллионщиком и плевать хотел на какую-то там мануфактурную лавку. Ну или не хотел — но искренне раскаивается, что бросил старика-отца, а потому претендовать на наследство не будет.

Ирена станет владелицей лавки и просидит в ней всю жизнь.

И… что? Как ей такой вариант будущего?

Ирена снова отломила кусочек пирожного, запила его омерзительно-теплым, перестоявшим кофе.

Каждый день отпирать дверь, каждый день улыбаться покупательницам, разматывая перед ними версты и версты полотна. Терпеть жалобы и придирки, слушать бесконечную болтовню, решать нерешаемое и создавать невозможное.

Вы хотите, чтобы платье из бязи* смотрелось, как муслиновое?

Вы хотите из отреза на восемь аршин выкроить юбку, которая требует пятнадцати аршин? Вы хотите на блузе рукава-жиго**, но такие, чтобы не мешали в теннис играть?

Она собирается провести жизнь именно так?

Ирена надавила ложечкой, и завиток розового крема сплющился, растекся по блюдцу уродливой кляксой.

Как же хреново устроена жизнь. Как бы ты ни старалась — никогда не получаешь того, чего хочешь. Мечтала о счастливой семье? Н-на. Получай в мужья тупоголового самовлюбленного мальчишку. Мечтала о светлом, уютном доме? Вот тебе крохотная квартира, в которой что не ломается, то отваливается, да и та в наем. Мечтала о ребенке…

Скривившись, Ирена махом опрокинула в себя остаток кофе. Мутная взвесь заскрипела на зубах. Отшвырнув ложечку, она взмахнула рукой.

— Официант! Счет, будьте любезны!

Тут же за левым плечом образовался вертлявый юноша. Обильно напомаженные светлые волосы гладко облепили его круглый череп.

— Девять грошей, ясная панночка.

— Сдачи не нужно, — Ирена уронила в подставленную ладонь монету в десять грошей.

Даже сейчас, когда бог — или судьба, или дьявол — когда какая-то великая, загадочная сила подарила второй шанс — жизнь все равно завязывается в узел. Ускользнула от брака с Богусем — вот тебе лавка в четыре стены. Сиди в ней, жди невесть чего. Скучай, толстей и старей.

Ирена шла по тротуару, нервно отбивая по бедру такт сумочкой. Вечернее солнце, сползая за рыжие крыши домов, вспыхивало в витринах, заливая улицу призрачным золотым светом. Гулким ульем гудела толпа, лаяли собаки, ржали лошади. Колеса экипажей оглушительно грохотали по брусчатке — все эти звуки были такими знакомыми и такими чужими. Там, откуда Ирена вернулась — и куда обязательно попадет снова — улица звучала иначе. Нет, люди остались, как и собаки — а вот лошади почти исчезли. А вместе с ними крики извозчиков, гром и лязг проносящихся мимо пролеток. На смену им пришел звук двигателя — тяжелый, раскатистый, голодный. Словно кто-то выпустил на улицу стаю львов.

И эти львы гадили бензином.

— Эй, панночка, поберегись!

Ирена замерла, ухватившись рукой за фонарный столб. Мимо нее пролетело щегольское ландо, алая обивка сидений полыхнула пламенем перед глазами. Вольготно развалившийся юноша в полосатом костюме-тройке приподнял котелок то ли извиняясь, то ли насмешничая.

— Ну что ж ты так, панночка, — с укоризной покачала головой немолодая цветочница. — Тут лихачи вечерами летают — не дай бог. Думай, какую дорогу выбирашь. Вот, держи, — она вдруг протянула Ирене букетик ландышей. За день цветы успели подвянуть, крохотные белоснежные наперстки обмякли и бессильно повисли.

— Спасибо, мне не нужно, — решительно отказалась от сомнительного приобретения Ирена.

— Так я же не продаю, — широко улыбнулась торговка. — Я дарю. Все равно уже не продам. А чем выбрасывать, лучше уж человека порадую. Бери, не бойся. Сейчас-то цветок неказистый, жухлый — а как в воду поставишь, он враз оживет. Совсем уж красивым не станет, врать не буду, зато аромата тебе на неделю хватит. Ну же! Бери!

Она снова ткнула Ирене букет, и та осторожно сжала пальцы на влажных хрупких стеблях.

Когда Богусь в последний раз дарил ей цветы? Нет, не на свадьбе, конечно. После нее был упоительно счастливый месяц, когда самый любимый, самый чудесный муж осыпал Ирену подарками. Да и после него… Богусь, даже потеряв к жене интерес, старался соблюдать приличия — и посылал ей из клубов и ресторанов корзины роз. Но потом деньги кончились.

А любовь кончилась намного раньше.

Ну и к дьяволу Богуся. К дьяволу. Ирена глубоко вдохнула льдистый, переливающийся аромат.

— Спасибо, — благодарно кивнула она торговке. — Как вы сказали? Следует думать, какую дорогу выбрать? Совершенно верно. Так я поступлю.

Первый шаг по этой новой дороге был совершенно очевидным.

*Бязь — дешевая и относительно плотная хлопчатобумажная ткань. В отличие от тонкого и гладкого муслина.

**Жиго — рукава, за форму прозванные «бараний окорок». Очень объемный буфф к локтю резко сужался. От локтя до запястья рукав плотно охватывал руку. При этом в буфф, чтобы не сминался, добавляли и конский волос, и проволоку, и китовый ус. С такими рукавами не то что в теннис играть, с ними есть неудобно.

Глава 5

Знакомую крышу Ирена увидела, как только повернула за угол. Высокий конек, острые углы чердачных окон, флюгер-петушок, гордо выпятивший золоченую грудь. Увитая плющом кирпичная кладка, белые ставни, сирень у крыльца… Ирена застыла, прижимая руку к груди — там что-то вдруг заболело, укололо, словно наточенной спицей. Нужно было идти дальше, тут и оставалось-то всего ничего, три дома и узкий проулочек, ведущий на луг, за которым текла речка, а за речкой начинался лес… Но ноги не шли. Ирена медленно, словно во сне, смахнула со щеки слезу.

Красная высокая крыша. Флюгер-петушок. Белые ставни.

Когда-то давно, много лет назад, она распахивала эти ставни, тянулась вниз из окна, в ледяную утреннюю росу, и рвала тяжелые кисти сирени. Нежно пахли цветы, холодно и остро — сломанные зеленые ветки.

— Паненка, вам плохо? — смуглый мальчишка в латаном, не по размеру картузе остановился, поглядел на Ирену с любопытством и настороженностью.

— Нет. Мне хорошо. Мне очень хорошо, — вымученно улыбнувшись, Ирена кивнула мальчику и заставила себя сделать шаг. Потом еще один. И еще. Прошла дом пана Ленара, прошла дом Кордушевича. Во дворе у Макарских хозяйка развешивала белье. Она склонялась к корзине, доставала одну за другой сорочки, громко, с хлопком встряхивала их и растягивала на веревке, старательно прижимая белую ткань прищепками.

Ванда Макарская умерла семь лет назад.

— Добрый день, пани Ванда! — крикнула Ирена. Ладонь сама собой взлетела в давно забытом приветствии, и Макарская, швырнув в корзину мокрые панталоны, тоже радостно замахала рукой.

— Ируня, девочка! Здравствуй-здравствуй! А я вчера видела твою маму, у булочника встретились… Она не говорила, что ты приедешь!

— Так она и не знала, — с деланой небрежностью пожала плечами Ирена. — В институте сейчас пустые дни, вот я и решила заскочить на денек.

— Соскучилась? Вот и хорошо, вот и правильно, — пани Макарская, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, приблизилась к штакетнику, навалившись на него могучей грудью. — Выспишься хорошенько, покушаешь, отдохнешь… Мыслимое ли дело — в таком возрасте над книжками каждый день корпеть? Исхудала вся, побледнела… Все-таки не женское это дело — учеба. Говорила я твоему отцу: зря он это затеял. Девочка должна в доме жить, при матери. По хозяйству помогать, приданое шить. Так вот сама, постепенно, ума-разума и наберется. Но нет же. Уперся. В современном мире, говорит, без учения никуда. И ведь прав оказался, старый пень! — всплеснула пухлыми руками пани Макарская. — Ты, говорят, такого жениха отхватила! Шляхтич, да еще и с деньгами. У нас такого днем с огнем не найдешь. Вот за это хвалю! Молодец, Ируня, не зря съездила! Книжную науку сегодня помнишь, завтра забыла — а муж, он всегда под рукой.

— Это вы совершенно верно заметили, — растянула губы в фальшивой улыбке Ирена. — Иного мужа и дустом не выведешь. Вы меня простите, пани Макарская…

— Да-да, конечно. Ступай. Устала с дороги, проголодалась. Ступай, Ируня.

Соседка, переваливаясь, как утка, направилась к своей корзине. А Ирена двинулась вперед. Мимо зарослей сныти, кудрявым облаком окутавшей штакетник. Мимо проулка, из которого тянуло прохладой и сладким ароматом цветущих трав.

Мимо елки, которую отец перед Рождеством увешивал гирляндами изюма и орешками — для той детворы, у которой своих орешков на праздничном столе не бывало.

Клумба.

Дорожка из рыжего песчаника.

Глиняные кадки с настурциями.

Ступени.

Ирена застыла, судорожно сжимая в руках сумочку.

Ступени.

За которыми…

Медленно, на деревянных негнущихся ногах она поднялась на крыльцо. И толкнула дверь.

Прошлое обрушилось на Ирену светом и звуком, цветом и запахом. Словно во сне, она шагнула в узкий полутемный коридор. Вдохнула сладковатый аромат воска — это мамины туфли, она всегда натирала туфли воском — погладила пальцами полосатые обои. Вот тут не хватает кусочка — это отец с дядькой тащили новый шкаф, не рассчитали и зацепили стену. Как же тогда кричала мама!

В кухне звенела посуда, тянуло густым ароматом жаркого, тушеной капустой. И звенел, звенел мамин голос, в который время от времени вплеталось басовитое ворчание отца.

Они живы. Господь бог и все пресвятое воинство. Они еще живы!

Сбросив туфли, Ирена ступила на самодельный половичок, качнулась на пятках туда-сюда, прислушиваясь к ощущению под ногами. Грубые толстые нити, узелки плетения, жесткая бахрома — она столько раз пробегала по этому половику, что запомнила его навечно.

Бесшумно ступая, Ирена двинулась вглубь дома. Миновала отцовский кабинет, мамину рукодельную комнату, столовую и гостиную. Повернула направо. И вошла в кухню.

— Ируня! Ты приехала! — мама, что-то помешивающая в большой кастрюле, положила ложку. — А мы не ждали тебя раньше Вознесения…

— Мама! Мама… — уже не в силах сдерживаться, всхлипнула Ирена и бросилась ей на грудь. — Мамочка!

— Ну что ты! Что ты, что ты, чего ты? Что случилось, деточка? Ты заболела? Из института отчислили? С Богусем поругалась? Ируня, не молчи, расскажи, — обняв мягкими теплыми руками, мама гладила ее по голове, по спине. Сидящий в любимом кресле отец поначалу притих, испуганный вспышкой эмоций, а потом осторожно подкрался сбоку. Скупой на ласку, он не решался дотронуться до Ирены, только сопел сверху, неопределенно мычал и хмыкал.

— Ируня, девочка? Не пугай меня. Что случилось? — в голосе мамы звенела накатывающая паника. Нужно было открыть рот и что-то сказать, придумать разумное объяснение — она ведь, дура, заранее ничего не придумала. Решила, что просто зайдет в дом — так же, как заходила всегда. Это ведь ничего особенного. Это ведь просто дом! Но теперь рядом была мама, от нее пахло фиалкой и гелиотропом, а еще немножечко — сердечными каплями, она же умрет потом от сердечного приступа, не сейчас, через девять лет, но умрет, будет лежать в кровати, хрупкая и маленькая, словно забытая кукла, и пахнуть от нее будет так же — сердечными каплями и гелиотропом. Ирена захлебнулась слезами, обняла маму за талию, вжалась лицом в плечо.