Против течения: вторая жизнь Ирены

Против течения: вторая жизнь Ирены

Глава 1

Неба здесь не было. Одна только бесконечная темнота — без солнца, без луны, без звезд. И в эту космическую тьму сверлом ввинчивалось брюзжание пани Фабиановой.

— А я тебе говорила... Не нужно было такси брать. Сколько те сумки весили, донесли бы. Ты молодая еще, на тебе пахать можно — а туда же: такси-и-и...

— Матушка, ну хватит уже. Какая теперь разница, — Ирена опустила взгляд на лиф платья. Темно-синяя ткань — именно такая, в какой и подобает ходить пристойной женщине зрелых лет — была девственно чистой. И целой. Ни крови, ни грязи, ни длинного металлического штыря, вонзившегося чуть пониже ключицы. Как будто Ирене все это померещилось.

Вот только оно не померещилось.

— Ну нет уж! Разница есть! — воздела кверху сухой узловатый палец пани Фабианова. — Такси — это три злотых! А извозчик — всего полтора. Можно подумать, Богусь деньги лопатой гребет. Мальчику одеться не во что! Ты видела его выходной жилет? Петли для пуговиц совсем истрепались. Кто же теперь их чинить будет... — старуха судорожно всхлипнула, прижала ко рту желтоватую восковую ладонь. — И понесло же тебя в эту машину проклятую! Как же теперь Богусь — совсем оди-и-ин? — тоскливо завыла она, раскачиваясь на узкой лавке. От этого движения лодка вздрогнула, заколыхалась, и перевозчик в темном балахоне наконец обернулся. Лица из-под капюшона видно не было, хотя вроде бы не такая уж там и глубина — и Ирена в очередной раз задумалась: а есть ли оно вообще, это лицо.

— Не стоит плакать, — голос у перевозчика был ровным и холодным, как стена склепа. — Все ваши беды завершились.

— А ты поговори! Поговори мне тут! — воинственно выпятила узкую воробьиную грудь пани Фабианова. — Твое дело какое? Лодкой править? Вот и правь! А рот благородной пани не затыкай!

— Успокойтесь. Пан перевозчик совершенно прав. Все действительно уже закончилось, — в который раз попыталась урезонить свекровь Ирена. Потому что все на самом деле закончилось. Там, на улице воеводы Ружицкого, прямо напротив костела Девы Марии — в крови, звоне разлетевшегося стекла и липкой слизи. Потому что яйца разбились. Ирена сложила их в корзину, чтобы не подавить, но при ударе выпустила ручку. Три дюжины свежайших, кремово-белых яиц вылетели на пол — нет, не на пол, на дверцу, на потолок, потому что пол и потолок внезапно поменялись местами. Вылетели — и растеклись золотыми солнышками желтков.

Совсем свежие яйца. «Ох, как жаль», — успела подумать Ирена до того, как мир затопила чернильная тьма.

А потом к пустынному, стылому берегу причалила лодка. Пани Фабианова презрительно оглядела ветхие, плохо просмоленные борта и поджала узкие губы. Перевозчик, толкнувшись рукой в причал, развернул свою посудину боком. Он не сказал ни слова. Просто ждал, упираясь узким веслом в днище, но Ирена каким-то загадочным образом все поняла без слов.

Они должны сесть в эту лодку.

Обязаны сесть.

Осторожно ступая, чтобы не оцарапать туфли о камни, она двинулась к причалу. Глупо, наверное. Какая разница, целые теперь туфли или нет. Но эту пару она купила всего месяц назад за девять злотых. Вишневая кожа еще сверкала лаковым блеском, золотые пряжки не потускнели — и мертвая ли, живая ли, Ирена не собиралась зря портить эдакую красоту.

Сзади зашелестела ткань. Это свекровь приподнимала широкие юбки вечного траурного платья. К новому стилю она так и не привыкла, открывать щиколотки на всеобщее обозрение отказывалась категорически, называя всех следующих моде девушек развратницами.

Когда Ирена уселась на доски, выцеливая ногами место, куда встать, свекровь оскорбленно охнула.

— Юбку, юбку одерни, — змеей зашипела она в спину, яростно тыкая клюкой в заголившееся колено. — На тебя же мужчина смотрит!

Не обращая внимания на ставший привычным зудеж, Ирена оттолкнулась и соскользнула в лодку. Получилось неожиданно легко, словно она всю жизнь только этим и занималась. Ирена протянула перевозчику две золотые монетки — и откуда они только взялись в руке, откуда они вообще взялись? Никогда у Ирены таких странных монет не было. Мелкие, но неожиданно толстые, с выбитым на одной стороне женским профилем. Фигура в темном капюшоне подставила ладонь — смуглую до черноты, жесткую, с белыми валиками мозолей от весла. Ирена опустила в нее тускло блеснувшее золото. Сзади раздалось натужное злое кряхтение, потом — приглушенный удар. Лодчонка тяжело качнулась, черная масляная вода плеснула в борта.

— Чего ты встала поперек, выбери себе место, — буркнула пани Фабианова. Целомудренно расправив широкие юбки, она уселась спиной к перевозчику.

— Ну что же мы стоим? Трогай, милейший, трогай! Знаешь, Ирена — я не понимаю. Как тебе это вообще в голову пришло? Взять такси! Три злотых только за то, чтобы проехаться от бакалейной лавки до дома. А если еще и продукты посчитать… Яйца, пять фунтов парной телятины, фунт первоклассного масла, полфунта кофе… Все, все пропало. Девять злотых чистого убытка. Ты думаешь, на Богуся деньги с неба падают? Мальчик и так из сил выбивается! Пока ты на такси разъезжаешь. А теперь еще и похороны… Ты представляешь, как это дорого? Тебе-то что, за тебя можно по общему классу заплатить. А для матери Богусь расстарается. Гроб, небось, дубовый закажет, полированный, с маркизетовыми оборочками… — в голосе у пани Фабиановой пробилась тоскливая мечтательность. — Цветы — розы, белые, я все же вдовица, не вертихвостка молоденькая. Ксендзу дай, хористам дай, за памятник заплати… Это же разорение, чистое разорение! А все ты! Взяла бы извозчика, как нормальные люди…

Зудящий, монотонный бубнеж сверлом ввинчивался в висок. Пани Фабианова причитала и упрекала, подсчитывала непомерные расходы и оплакивала одинокого Богуся. Бесконечно. По кругу. Бесконечно. По кругу.

— Всего-то и нужно было, что экипаж взять! Я сразу так и сказала! Но нет, ты же лучше знаешь… Привыкла, что Богусь ни в чем тебя не ограничивает — хотя стоило бы, стоило бы! Когда умный человек советы дает, прислушиваться надо. Но ты же уперлась на своем: нет, обязательно поедем на такси. Вместо того, чтобы…

— Да не было там извозчика! — рявкнула, не выдержав, Ирена. Свекровь выпучила на нее водянистые круглые глаза и замерла, нелепо приоткрыв рот. — Только такси! А вы сами мне плешь проели: нога болит, спина болит, в боку колет. Сил никаких идти нет, еще и сумки тяжелые. Что мне, по-вашему, делать нужно было? На руках вас нести, что ли? А телятину в зубы прихватить, чтобы два раза не бегать?

— Ты… Ты… Ты ч-что себе п-позволяешь! — голос постепенно возвращался к пани Фабиановой — пока запинающийся, слабый, с каждым словом он обретал крылатую убийственную силу. — Где твое воспитание?! Говорила я Богусю, что жену нужно из ровни брать. Но нет, спутался с безродной торговкой — и вот, пожалуйста! Получите! Законную свекровь, вторую мать свою не уважает! Больными ногами попрекает! Нет, вы только послушайте, — обернулась она к перевозчику, застывшему безмолвной тенью. Веслом он не шевелил, кажется, это было не нужно. Лодка сама шла поперек течения, мягко взрезая густую, как нефть, воду. — Вы слышали? Нет, вы слышали? — указующий перст пани Фабиаовой ткнулся Ирене под ключицу. Ровно туда, куда вонзился металлический штырь.

Интересно, что это было? Какая-то деталь из кресла шофера? Может быть, из двери? Или вовсе в окно прилетела… Хотя не было там уже никакого окна.

— И эту змею я на груди пригрела! Годами терпела ее, ни словом не попрекнула. Заботилась, как о родной дочери, учила, воспитывала. И что же я получаю в благодарность? Укоры! Одни лишь укоры! Год за годом…

За годом. За годом. За годом.

Перед Иреной вдруг предстала эта бесконечная череда лет — начинающаяся здесь и сейчас, она вытягивалась, извивалась змеей и таяла в тумане безвременья.

Загробная жизнь — это ведь навечно. Отныне и присно, и вовеки веков.

Аминь.

Ирена встала.

— Да пропадите вы пропадом с вашим извозчиком, матушка! — громко, внятно, словно со сцены объявила она. И сиганула в воду.

Сзади что-то вопила свекровь, заволновался, заметался вдоль борта перевозчик. Ирене было плевать. Широкими яростными гребками она двигалась к берегу, стремительно удаляясь и от лодки, и от перевозчика, и от вельможной пани Фабиановой. Так, как плавала в детстве — когда была не Иреной Фабиановой, а всего лишь Иркой Забельской, дочерью торговца мануфактурой. Одна туфля, соскользнув с ноги, бесследно исчезла в глубине, за ней последовала вторая, но Ирена не останавливалась. Упорно и неостановимо она пробивалась к берегу через странно густую, отдающую металлом и тиной воду.

Вечность! С этой старой сквалыгой! Ну вы только подумайте! Что же, скажите, такого ужасного сделала в своей жизни Ирена, чтобы заслужить это? Костел ограбила? Богадельню подожгла? Сиротский приют разорила? За какие такие грехи бог посылает ей вечность в обществе пани Фабиановой?!

Ну нет. К дьяволу. Идите все к дьяволу! Пусть пани Фабианова Сатане мозги кольцами завивает. А она, Ирена, отказывается это терпеть! Хоть в ад, хоть в рай, хоть в чистилище — только бы подальше от этой холеры скрипучей.

Вот что за человек-то такой, а? Умерла ведь, скончалась, трагически и безвременно. Ну так заткнись же ты наконец! Закрой свой черный бездонный рот, помолись, о душе подумай. Черти бы драли тебя, и Богуся, и весь шляхетный род Фабианов, чтоб ему пусто было!

Причал был уже совсем близко, но ни лестницы, ни хотя бы поручней Ирена на нем не видела. Что, в общем-то, разумно. Кто бы по ним должен был подниматься — из этой реки?

Справа берег шел под уклон, у подножья скопилась какая-то мерзкая муть, колыхались черные хлопья водорослей. А вот слева тянулась пологая песчаная отмель, чистенькая и приветливая. К ней-то Ирена и направилась. Течение у реки было слабое, а заряд удушающей ярости — огромный. Ирена без труда преодолела несколько саженей и встала на ноги. Илистое липкое дно немедленно облепило стопы, склизкой жижей просочилось между пальцами. Ирена вытерла ладонью лицо, помотала головой, стряхивая воду, и медленно двинулась к берегу. Шаг. Другой. Третий. Мокрое платье обвило ноги, неощутимый до этого ветер впился в кожу ледяными иглами. Еще шаг. И еще. Вязкий ил сменился песком, низкая черная вода лениво толкнула под колени, омыла щиколотки, коснулась босых ног… Ирена ступила на берег.

И проснулась.

Глава 2

По низкому белому потолку бежали трещины. Это было привычно, это было нормально — вот только бежали они не в ту сторону. Не из правого угла в центр комнаты, а из левого, вдоль стены. Несколько секунд Ирена рассматривала это загадочное явление природы, потом повернула голову. И громко охнула.

Комната была другая!

Исчез трельяж из палисандра — осколок великолепных былых времен. Пятьдесят лет назад дед Богуся привез его из Махаджанапада, с тех пор трельяж служил незыблемым символом успеха и процветания. Даже спустив все состояние, Богусь так и не решился продать его, хотя в деньгах нуждался отчаянно. Но теперь трельяжа не было. И круглого столика у окна не было. И вытертого до нитяной основы, выгоревшего до блеклости, но все же персидского ковра.

Исчезло кресло у стены.

Исчезла бумажная ширма, расписанная нихонскими журавлями.

Исчез платяной шкаф в углу.

Да и сама комната ужалась раза в два. Как, собственно, и кровать. Прежде двуспальная, теперь она стала узкой-узкой, на такой и одному человеку тесновато лежать.

Ирена медленно села, ощутив босыми ногами не паркет, а грубые доски пола.

В углу непонятной комнаты разместился умывальник — маленький, с коротким краником, похожим на загнутый птичий клюв. У окна стоял стол — не круглый, а письменный, с широкой тяжелой тумбой. Вместо шкафа вдоль стены тянулась гардеробная стойка, на ней висело несколько платьев — голубое, кремовое, салатовое. И белое. В мелкие, сливочно-розовые розы. Когда-то у Ирены было такое платье… А к нему шляпка — тоже розовая, и тоже с розами. Но уже с белыми.

Вот же она. На крючке висит.

Книги на полке… Вон та, темно-синяя — Ирена готова была поспорить, что это Пабис. «О природе макрокинетических заклинаний». И корешок надорван… А красная — Абель. «Бытовые трансмутации для начинающих — теория и практикум».

Медленно, как завороженная, она встала. Подошла к полке, коснулась пальцами пестрых картинок, выставленных перед книгами в ряд. Вот Анджей Матецкий, первый тенор в Княжеской опере.Ох и нравились же Ирене его усы! Вот Вацлав Черный, звезда синематографа. Как он блистал в «Тайной страсти графа Росселя»! Ирена раз семь покупала билеты на сеанс. И два раза ходила на фильм с Богусем.

Вот вырезки из «Королевы моды». Вот открытка с котятами. А вот и она, Ирена… Обнимает за талию Алицию, а высокая Марта стоит сзади, положив им руки на плечи.

Как же она плакала, обнаружив, что эта фотография пропала.

Ирена нежно погладила пальцем широкий подол светлого платья Алиции. В девятьсот седьмом она умерла. От пневмонии. Ирена тогда жила на севере, в Норштыне. Когда пришла телеграмма от Алиции, она хотела приехать… Но Богусь не отпустил. Ведь дорога такая длинная, мало ли что случится с одинокой женщиной.

А сам он был ужасно, ужасно, ну просто невозможно занят.

И освободился только через две недели. Когда Алиция умерла.

Ирена еще раз погладила пальцем фотографию. Совсем новую, глянцевую, не успевшую вылинять фотографию.

Развернулась к столу, пододвинула к себе тетрадки.

«Бытовая деконтаминация*. Практика. Ирена Забельская».

«Реновация материальных объектов. Лекции. Ирена Забельская».

«Реновация материальных объектов. Лабораторные работы. Ирена Забельская».

Стремительный, уже утративший старательную школьную округлость почерк. Ее почерк. Рисунки на полях — дамские профили, цветы, птицы. Ее рисунки.

Внутри нарастало странное чувство — предчувствие то ли катастрофы, то ли чуда, а может, и того, и другого разом. Старательно не глядя перед собой, Ирена медленно двинулась к зеркалу. Опустив глаза, она внимательно рассматривала пол — каждую дощечку, каждую трещинку в бурой, поднявшейся пузырями краске. Когда показалась облезлая рама, изгрызенная справа неведомой собакой — благодаря этому дефекту удалось выторговать у прошлой владелицы зеркала целых два гроша! — Ирена остановилась. Глубоко вдохнула. И подняла взгляд.

На нее смотрела юная девица едва ли двадцати лет от роду.

Хотя нет! Не двадцати. Девятнадцати. Деконтаминацию и реновацию на последнем курсе ведь проходили!

Ирена пригладила пятерней буйную гриву волос. Натянула кожу на лбу — ни единой морщинки, гладкая, как яйцо! И шрамик под глазом. Тот, что появился, когда она упала в гостиной. Перед тем, как… Перед тем, как… Перед тем, как все окончательно поломалось.

Шрамика не было. Как не было всех лет, о которых Ирена предпочитала не думать, не вспоминать, не сожалеть.

Ей снова девятнадцать! Опять, спасибо тебе, Иисус, спасибо, Дева Мария, святая Ирена Македонская, святой Петр, открывающий врата перед умершими… Всем, всем спасибо, она купит свечку, нет, она купит десяток свечей, сотню, уставит свечами весь костел, закажет благодарственную мессу и накроет во дворе стол для бездомных. Ей снова девятнадцать!

Ирена не знала, как это получилось, этого не могло быть — однако вот оно, зеркало, вот они, учебники на полке. За окном весна, нежно и сладко пахнет цветущая яблоня, зефировым облаком раскинувшаяся во дворе. Значит, экзамены уже закончились, она защитила проект и можно забрать диплом! Да, это всего лишь бытовая магия — не целительство, не артефакторика, не инженерия. Но диплом есть диплом — и в этот раз Ирена обязательно его заберет!

Громкий стук в дверь вырвал Ирену из лихорадочной, восторженной эйфории.

— Да? Кто там?

— Что значит — кто? Я это. Пани Какуба. А ты кого ждешь с утра пораньше? — хмуро откликнулись из-за двери.

— Ой. Да. Конечно. Пани Какуба, — Ирена смутно помнила эту высокую, широкоплечую женщину, вечно чем-то глубоко озабоченную. — Что случилось, пани Какуба?

— Прачка твое белье принесла. Платить сейчас будешь или на счет записать?

Ирена растерянно моргнула. Наверное, у нее были деньги — отец исправно присылал помощь, да и работа в лавке приносила стабильный доход. Но где они? Вроде бы она прятала монеты под матрас… Или в ящик стола? Может, в книги?

— Запишите на счет, — решилась наконец Ирена. Прямо сейчас не стоит привлекать внимание странной забывчивостью. А потом, попозже, Ирена обыщет комнату и разберется, где тут и что лежит.

— Как скажешь.

Тяжелые медлительные шаги удалились. Ирена снова пригладила волосы, окинула себя в зеркало восхищенным взглядом.

Девятнадцать лет! Господи, как же она была хороша в девятнадцать!

Слава тебе, дева Мария, ныне, и присно, и во веки веков.

По улице прогрохотал колесами экипаж.

— Свежее молоко, масло, сметана, творог, простокваша! — протяжно и заунывно, словно муэдзин, затянул привычный речитатив молочник. — Свежее молоко, утречком подоили, масло соленое, масло сладкое, творог крупяной и грудкой, простокваша пря-я-я-яженая-я-я!

Ирена высунулась в окно. По брусчатке важно шествовала толстенькая соловая лошаденка, степенно помахивая хвостом. Она тащила крытую холстиной повозку, на козлах которой восседал…

— Пан Мариуш! — вспомнила имя Ирена.

— О, Иренка! Доброе утро, — радостно замахал ей рукой пан Мариуш. — Тебе чего? Творожка, как обычно?

— И сливок. И сметаны! — рассмеялась Ирена. Теперь можно было не считать количество съеденного, бока начнут расплываться только лет через десять. — Запишите на мой счет!

— А как же! Сейчас все сделаю, — молочник натянул вожжи, и лошадка остановилась, всхрапнула, лениво взмахнув хвостом. — Ты спустишься?

— Нет. Оставьте у пани Какубы, — уже почти уверенно отозвалась Ирена.

Даже если она не делала так раньше, вряд ли молочник сильно удивится. Квартиранты редко спускаются вниз за заказом. Взрослые квартиранты, по крайней мере. Те, у которых достаточно денег, чтобы оставлять чаевые консьержам.

Ох! Кстати! Деньги же!

Ирена обернулась, нашаривая взглядом часы. Обычно она клала их на прикроватную тумбочку… Именно там они и обнаружились. Крохотные, дешевенькие, на кожаном ремешке. Короткая стрелка заползла за семерку, а длинная уже отщелкала четверть часа.

Пятнадцать минут восьмого!

Если сегодня суббота — а сегодня определенно суббота, вон, мальчишка размахивает пачкой газет, а «Вавельские новости» выходят только в субботу — значит, на работу к девяти! Пора собираться!

*Деконтаминация — в медицине удаление микроорганизмов с поверхностей. Здесь — просто очищение в широком смысле слова.

Глава 3

Пан Цысек встретил Ирену приветливой улыбкой.

— Ты сегодня пораньше пришла? Вот умница девочка! Моя помощница! Давай-ка, протри витрину над пряжками, чтобы блестела, расставь каталоги с пуговицами, а я пока новые ткани вынесу. Вчера вечером Сташек такой муслин привез — глаз не оторвать. Цвета, ах, какие цвета… — всплеснул сухонькими желтыми ладошками пан Цысек. — Райский сад, а не цвета. Сейчас все к лету обшиваются, у нас этот муслин с руками оторвут!. А шелк… ты бы видела этот шелк. Не в нихонском стиле, от нихонского я отказался. Что бы там ни говорил пан Тихманович, Нихония уже вчерашний день. Уж я-то знаю! Наелись покупатели Нихонией по горлышко. В прошлом сезоне брали, а в этом не будут. Теперь им что-то новое подавай. Я заказал галльский, с цветочным орнаментом. Ничего пестрого, ничего кричащего — только матовые узоры тон в тон. После яркой Нихонии будет приятным контрастом…

Желтая и блестящая, как полная луна, лысина пана Цысека мелькала то там, то здесь. Он говорил, говорил и говорил, не замолкая ни на минуту. Широкими мазками набрасывал сияющее будущее галльского шелка, обосновывал сокращение закупок тафты — потому что широкие юбки уходят из моды, совершенно точно уходят, а кто этого не хочет видеть, тот совсем уж слепой.

— А еще я стеклянных пуговиц заказал. Да, раньше не самый ходовой товар был, но сейчас, я уверен, торговля пойдет. Потому что к однотонному шелку другого-то не поставишь. Из кости скучно, из перламутра — банально. Жемчуг будет хорош, но жемчуг не каждая купит… А стекло — аккурат что надо! Цвет чистый, форма изящная, вроде и украшает — но и внимание не отвлекает. Ты посмотри новые образцы, поприкладывай к тканям, — крохотный, субтильный, как эльф, пан Цысек выпорхнул из-за стеллажей, с которых широкими птичьими крыльями свисали отрезы набивного ситца. — Будешь покупательнице к шелку сразу и пуговицы предлагать. Слушай, Иренка… — он замялся, смущенно пригладил одуванчиковый пух над ушами. — Ты же учебу закончила, так?

Ирена молча кивнула. Она знала, о чем пойдет разговор — потому что хорошо его помнила. Пан Цысек сейчас предложит ей место продавщицы — с перспективой войти в совладение магазином. Тогда она отказалась, потому что уже знала свое будущее. Она, Ирена Забельская, выйдет замуж за Богуслава Фабиана. А разве может шановная пани Фабианова работать в лавке?

Но то тогда…

— Вот и молодец. Учеба, она всегда на пользу, хоть парню, хоть девице, — глубокомысленно закивал пан Цысек. — Учеба мозги развивает, а без мозгов человеку никуда. Моя Даринка… — он запнулся, рвано, прерывисто вздохнул. — Даринка тоже хорошо училась. Я надеялся, она потом на мое место встанет. Но не дал бог, не дал… Вот я и подумал. Иренка, девочка. А ты не хочешь ко мне продавщицей пойти? Не помощницей, как сейчас, а на полный контракт? Чтобы на весь день. А я тебе и отпуск выделю — недели две, не меньше, и на все церковные праздники выходные. Разве ж я зверь какой, чтобы юную душу к молитве не отпустить? Дело ты уже знаешь, будешь работать, продавать — а я начну тебе бухгалтерию показывать. То, се, тут немного, там немного… Ты быстро выучишься! — пан Цысек, воодушевляясь, говорил все быстрее и быстрее. На носу у него проступили капельки пота, полумесяцы очков вспыхивали в косых лучах утреннего солнца. — Жить можешь прямо тут, над лавкой. На втором этаже и спальня есть, и кухня, и ванная. Без горячей воды, правда — но долгое ли дело на плите согреть? Зато бесплатно! И удобно. Не нужно по улицам грязь собирать, по лестнице спустилась — и уже на месте. Ну, как? Согласна?

Пан Цысек умолк, нервно путая в пальцах портновский метр. Он ждал ответа. А Ирена не знала, что отвечать. Правильное решение было очевидным. Конечно, она должна была согласиться! Сорок лет назад пан Цысек потерял дочь, ту самую Даринку, о которой так часто вспоминал. Потом умерла жена, сын уехал в Федеративные штаты после какой-то неприятной истории с игрой в карты. Старенький, одинокий пан Цысек привязался к юной помощнице, искренне заботился о ней и опекал — в меру своих невеликих сил. Если Ирена собирается отказать Богусю — а она определенно собирается! — нужно использовать эту возможность. Это же такой шанс! Богатая лавка в столице, в хорошем, бойком месте — на перекрестье двух улиц, одна из которых ведет к костелу, а вторая — к ярмарочной площади. И совладение… Не сейчас, в перспективе, но сколько той перспективы осталось. Пану Цысеку уже семьдесят восемь. И место Ирене он предлагает как правопреемнице и наследнице. Нужно быть полной дурой, чтобы этого не понять.

Стабильная, надежная работа. Постоянный доход, который может быть больше, может быть меньше, но никогда не иссякнет полностью. Никаких страхов, никаких переживаний. Тихая, спокойная жизнь среди бесконечных рулонов тканей, бобин кружева, россыпей пуговиц.

Хочет ли этого Ирена?

Чего она на самом деле хочет?

— Это очень серьезное предложение, — скромно потупила очи Ирена, придавая лицу приличествующее ситуации выражение — кроткое, нежное и смущенное. — Мне нужно подумать.

— Конечно! Подумай! Подумай, деточка, отчего же не подумать, — пан Цысек, расплывшись в беззубой улыбке, потрепал ее сухонькой ладошкой по плечу. — Ну, я пойду тогда. Нужно новый товар подготовить. А ты пока тут похлопочи. И не забудь табличку, мы уже пять минут как должны были открыться.

Кивнув, Ирена торопливо направилась к двери. «Лучшие кружева и ткани для дам» открывались ровно в половине десятого, это незыблемое правило соблюдалось годами. Ирене даже неловко стало, что именно она оказалась причиной столь вопиющего нарушения традиций. Перевернув деревянную дощечку другой стороной, Ирена возвестила всему миру, что теперь заведение «ОТКРЫТО». И щелкнула замком. Обычно после этого ничего не происходило. Никто не станет дежурить у крыльца, чтобы ворваться в магазин тканей. Это ведь не аптека и не пожарная служба. Но сегодня был особенный день.

Очень, очень особенный.

— Приветствую, — пани Фабианова величественно вплыла в дверь, задев Ирену широким подолом траурного платья. Такой фасон уже лет двадцать как не носили — с роскошными драпировками полонез, стекающими от талии каскадом черного шелка, с турнюром, подпирающим юбку пониже спины, отчего бедра казались широкими, а талия — узкой и хрупкой.