Излом фарфора

Лилит сползла на пуфик у изящного туалетного столика и, не в силах сдерживать эмоций, дала волю слезам. Её горло сжималось от глубокой жалости. Ей было так жаль. Жаль, что их последняя встреча с Эммой произошла не на похоронах, а на пороге поместья Брайт. Несколько месяцев назад Эмма стояла на крыльце, стучала и просила впустить — умоляла о помощи, а Лилит, закрывшаяся в себе, грубо оттолкнула её. Она оставила сестру на улице. Этот факт бил по душе, превращая живое чувство в ледяной, безжизненный кокон. Если бы она впустила Эмму тогда — была бы она жива теперь? Вопрос звучал в голове как обвинение: борьба совести и холод равнодушия столкнулись в ней с неумолимой жестокостью.

Боль нарастала, словно рана, из которой сочится горячая тоска. Почему так тяжело? Почему сердце разрывается на куски? Нельзя оставаться в этом состоянии — нужно действовать, хотя бы сейчас, хотя бы чемто помочь. Голубоглазая встала, стряхнула с плеч лёгкий плед и направилась к туалетному столику.

Свеча на столике тихо лила восковые слезы на свою серебристую подставку. Свет от лампы и от огня делал лицо девушки странно живым — даже в слезах в нём оставалась какаято яркость, как у человека, который, несмотря ни на что, умеет светить. Лилит собрала свои разбитые силы и удобнее устроилась на пуфике. Трясущимися пальцами дама откинула кожаную обложку.

Первые страницы встретили её знакомым, размашистым и невероятно изящным почерком сестры. Каждая буква имела лёгкий наклон вправо, словно Эмма вечно куда-то спешила, захлёбываясь от восторга и эмоций.

Лилит начала читать.

«О, Лили, если бы ты только видела этот бал у герцога! Потолок расписан так, будто над головой само небо, а кавалеры сбились с ног, наперебой приглашая меня на вальс. Мне так нехватает твоей прохладной улыбки рядом, ты бы наверняка высмеяла их пафосные речи...»

14 апреля

Девушка провела пальцем по строчке, запоминая ритм почерка, форму каждого завихрения. Она не заметила, как часы прошли полночь; в комнате пахло воском и старыми бумагами, а слова, сложенные в аккуратные параграфы, стали для неё окном в чужую, давно утраченную жизнь. Каждый абзац звучал в ушах как мелодия, от которой не хотелось отрываться.

Лилит проглотила подступивший к горлу ком. Страница за страницей перед ней разворачивалась привычная жизнь Эммы — светские сплетни, покупки в парижских модных лавках, лёгкие флирты, восторг от новых шляпок и беззаботные прогулки в экипажах. Но чем дальше девушка листала сафьяновую книжечку, тем заметнее менялся почерк. Буквы становились мельче, ровные строчки начинали дрожать и наезжать друг на друга. Исчезли восклицательные знаки. Появились странные, оборванные на полуслове фразы, намеки на бессонницу и страх.

«В доме снова этот запах. Мне кажется, за сной наблюдают из сада. Я закрываю шторы, но ощущение, что кто-то дышит в затылок, не проходит. Папа обещал,что справится...»

2 ноября

«Все думают, что я оправилась. Онисмотрят на мои платья, но не видят, как я сгораю изнутри. Если они узнают, если это выплывет наружу, папа не переживет... Или я... Боже, за что?...»

19 ноября

А затем записи обрывались. Следующие три страницы были абсолютно чистыми. Ни единой строчки. Ни даты, ни подписи.

Лилит замерла. В то время среди светских дам и людей, имевших тайны, была чрезвычайно популярна тайнопись. В ход шли лимонный сок, луковый сок, раствор кобальта или химические составные чернила — так называемые «исчезающие» или «проявляющиеся» от тепла.

Девушка резко поднялась, поднесла свечу ближе к столу и чиркнула спичкой. Яркий огонек вспыхнул, наполняя уголок комнаты запахом серы. Мадам взяла дневник и, затаив дыхание, поднесла первую чистую страницу к пламени свечи. Она держала бумагу на безопасном расстоянии, чтобы не спалить её, но достаточно близко, чтобы плотный лист прогрелся. В комнате установилась звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов. Лилит всматривалась в пожелтевшую от времени бумагу, ожидая, что вот-вот из небытия начнут проступать коричневатые, проявляющиеся от жара буквы...Ничего. Страница лишь нагрелась и слегка задымилась.

Не сдаваясь, она перевернула лист. Нагрела второй. Снова пустота. Пальцы от напряжения затекли, от близости пламени кожу на руке жгло, но она методично, с холодным упрямством прокаливала страницу за страницей. Третью, четвёртую... Бумага оставалась абсолютно чистой, отзываясь лишь легким запахом сухой целлюлозы.

— Черт... — прошептала девушка, и в её голосе прорезалось отчаяние. Она бессильно опустила дневник на стол и затушила свечу. Попытка с невидимыми чернилами провалилась. Неужели она ошибалась? Неужели эти страницы были оставлены пустыми просто так, потому что у Эммы больше не было сил писать?

Лилит откинулась на спинку кресла и закрыла глаза руками. В голове царил хаос. Но бросить всё прямо сейчас она не могла. Она снова подвинула к себе книжку и начала медленно, уже без надежды, просто перелистывать её от начала до конца под синеватым светом настольной лампы.

И тут её взгляд зацепился за одну из исписанных страниц в середине дневника. Раньше Брайт бегло просмотрела её — там был обычный текст о покупке новых перчаток и визите портнихи. Но сейчас, под другим углом света, страница показалась ей странно неаккуратной. В некоторых местах поверх чернил лежали мелкие, еле заметные темные пятнышки. Сначала девушка подумала, что это обычные грязные следы — возможно, Эмма роняла на бумагу пепел от тонких дамских сигарет или случайно посадила кляксы. Однако, присмотревшись внимательнее, Лилит заметила непонятную закономерность. Пятна «грязи» не были случайными. Это были аккуратные, крошечные, сделанные с невероятным нажимом точечки или тончайшие полукружья, нанесенные графитовым карандашом или слегка испачканным в саже пальцем. И они повторялись с удивительным, почти математическим ритмом!

Она быстро достала из выдвижного ящика стола лупу и чистый лист бумаги с пером. Дама наклонилась над дневником так низко, что её пепельные волосы практически касались страницы. Через прозрачное стекло лупы микроскопический секрет Эммы встал перед ней во всей красе. Каждая такая "грязная" точка филигранно огибала конкретную букву в печатном или рукописном тексте. Лилит начала выписывать обведенные буквы по порядку, строчка за строчкой:

Первая буква в слове «Декабрь» — Д.

Затем аккуратный штрих возле апострофа

В следующем абзаце обведена буква в слове «Ангел» — А.

Ниже, в описании ткани — Р.

Дальше — Т.

Затем — У.

И на последней строчке — А.

Лилит опустила перо. На её чистом листе бумаги четким, ровным почерком было выведено всего одно слово: «Д'АРТУА». Девушка замерла, чувствуя, как по спине пробежал ледяной холодок.

Д'Артуа. Это название… не просто звучало знакомо. Оно отозвалось внутри Лилит глухим, тревожным набатом.

Лилит резко встала из-за стола. Кресло с громким скрипом отъехало назад. Она начала нервно шагать по комнате, обхватив себя руками за плечи. Длинный подол её домашнего платья бесшумно шуршал по ковру.

Неужели Эмма и правда ушла по своей воле?