Мирэ

У дядюшки и тетушки Ли из выживших детей была еще дочь, которую выдали замуж во Владивостоке. Но ее муж оказался большим любителем опиума и пропадал в китайских курильнях на Миллионке[50]. Дядюшка Ли очень сожалел, что польстился на родство с купцом, чья семья осела на российских землях три поколения назад. А сын его, как только отец умер, все выделенное ему наследство проиграл и прокурил. Об этом Мирэ узнала из причитаний тетушки Ли.

Рыдая и причитая, та налила в котел воду для обмывания, высыпала туда горсть сушеных трав; рыдая и причитая, вынула из сундука всю одежду покойного мужа – надо было ее осмотреть и при необходимости починить до того, как положить в могилу; рыдая и причитая, достала рулон полотна для савана и ширмы, которой предстояло отгородить мертвого от живых. Подготовив всё, надела белый траурный ханбок и чепец. Мирэ тем временем вымыла переднюю комнату, расставив лавки по стенам, а столы собрала вместе – сюда надлежало положить доску чхильсонпхан с вырезанными на ней семью звездами Большой Медведицы и к ней примотать покойного. Мирэ тоже искренне горевала: и дядюшку Ли было жаль, и не хотелось верить, что воюющие против японцев партизаны способны на месть, недостойную настоящих патриотов.

Сокрушаясь о столь прискорбно сложившихся семейных обстоятельствах, тетушка Ли решила попросить слободского старосту быть санчжу – распорядителем похорон, а Гюна и Кеми подготовить тело.

Новости в Корейской слободе распространялись быстрее огня в ветреную погоду. Тетушка Ли еще только собиралась дойти до старосты, чтобы нижайше умолять об услуге, как он уже сам появился в доме. Выразив сочувствие вдове и гневно осудив убийц, староста согласился возглавить похоронную церемонию и завтра же ехать с пхунсуса[51] в горы – искать благоприятное место для могилы уважаемого члена общины, каким был дядюшка Ли. Хорошее расположение могилы должно обеспечить благополучную судьбу его сыновьям и внукам – а чего большего могла желать тетушка Ли, как не счастья потомкам по мужской линии. Мирэ поняла, что хоть дядюшка Ли и был православным, но хоронить будут по корейским традициям. А это значило, что хоть дядюшка Ли и умер насильственной смертью от руки своих соотечественников, ему повезло. Умри он сейчас в Корее, японские власти не позволили бы похоронить его в теле, а заставили бы сжечь и закопать пепел на отведенном под кладбище месте. Русские власти, конечно, хотели бы, чтобы корейцы хоронили своих по православному обряду, и выделили под корейское кладбище отдельный участок на седьмой версте от города, но на тайные захоронения в сопках смотрели сквозь пальцы – земли в России много.

И все же не следовало привлекать к похоронам лишнего внимания: и без того вся слобода взбудоражена убийством. А потому в обход обычая тело дядюшки Ли вынесли из дома под покровом ночи без сопровождения ряженых, отгоняющих от тела злых духов, положили в телегу, ту самую, в которой он был застрелен, и маленькая похоронная процессия: староста, пхунсуса, Гюн, Кеми и никудышный зять дядюшки Ли, сухой как щепка, желтый как тыква и неуверенный в движениях, – тихо покинула слободу, не гремя против правил барабанами и не ударяя в медные тарелки. Но чтобы духи все-таки не вошли в тело по пути к могиле, тетушка Ли пришила к покрывалу покойного большой крест из чайной фольги, а на грудь возложила иконку с лицом Есу, специально купленную в церковной лавке.

Воздать почтение усопшему явилась на поминальный обед целая толпа народа, и тетушка Ли истратила почти весь свой запас риса. Староста обещал найти и наказать виновных в смерти ее мужа, тем более что после Февральской революции корейская община во Владивостоке обзавелась своим следственным отделом и своей полицией. Но тетушка Ли не стремилась к мести. Она лишь сожалела, что не уехали они вовремя с мужем в Иркутск к сыновьям, пока железная дорога еще работала. Но видно так было предписано судьбой – ым-ян, а против судьбы люди бессильны…

На смену отчаянию пришла растерянность, и тетушка Ли то и дело замирала, трясясь от тихого плача. По обычаю после смерти мужа она должна повиноваться старшему сыну, но сын был далеко. Содержать трактир при дороговизне продуктов стало невыгодно, а давать бесплатный ночлег двум мужчинам и одной женщине тетушка Ли больше не могла и предложила им или платить, или искать другое пристанище.

Мирэ не понимала, что ей теперь делать. Писем от мужа не было уже месяц – и ни распоряжений, ни советов получить от него она не могла. К тому же после смерти дядюшки Ли и Гюн, и Кеми стали приставать к ней. То Гюн, проходя, ущипнет за щеку, то Кеми хлопнет по заду, пока она подметает пол. Спасало одно: когда оба поняли намерения соперника, стали ходить друг за другом хвостом. Мирэ попросила тетушку Ли узнать у отца Басили, нельзя ли ей пожить при церкви, убираясь за еду, но отец Басили отказал – не мог позволить детородной женщине, которая каждый месяц на несколько дней становилась нечистой, осквернять своим присутствием храм божий.

Каждое утро и вечер Мирэ горячо молилась Есу и его матери, прося о помощи. Но корейские молитвы не были услышаны. Вместо помощи пришло новое испытание: по слободе прокатилась весть, что девять дней назад в далекой русской столице, на другом конце необъятной страны, случилась еще одна революция и власть захватили какие-то большие люди, по-русски большевики, но от жителей Владивостока это скрывали. Так было написано в одной русской газете. Так Мирэ рассказала тетушка Ли, а ей – хорошо знающий русский язык Гюн.

В городе началась полная неразбериха. Китайские власти закрыли границу с Маньчжурией, надеяться на поставку хоть какого-то продовольствия не приходилось. В слободе назревало открытое противостояние: богатые поддерживали старую власть, бедные – новую. Мирэ никто не спрашивал – не женского ума это дело; конечно, она за ту власть, за которую ее муж, – вот только как бы узнать про его выбор. Но главное, что волновало Мирэ, не бросил ли он ее совсем. И что ей делать, если бросил.

Глава 4

Год Огненной Змеи, 1917-й от рождения Есу, дважды перевернувший жизнь в России, был на исходе. По утрам тусклый свет, едва пробивающийся сквозь ватное одеяло плотных облаков, нехотя освещал мерзлый, как зимний улов корюшки, Владивосток. Топлива не хватало, и печной дым поднимался теперь не из всех труб Корейской слободы. Уголь с Сучанских рудников, который доезжал до города, направлялся прежде всего в порт для загрузки в бункеры пароходов. Ближние сопки вокруг Владивостока оголились еще в молодые годы тетушки Ли, а заготовщиков дров в дальних окрестностях теперь грабили, как раньше грабили разъездных торговцев китайской водкой и опиумом. У продовольственных магазинов задолго до рассвета уже тянулись змеиные хвосты очередей. Прохожие передвигались по улицам торопливо, перебежками, словно пытались спастись от преследовавшего их колючего ветра дурных перемен. Трамваи были переполнены, но ходили, когда давали электричество, а давали его в основном в светлое время. После захода солнца город погружался в беззвездную темь, и ходить по улицам стало опасно. Грабили даже в Корейской слободе, говорили, что хунхузы[52]. Народный патруль, созданный самоуправлением, оказался бессилен.

Тетушка Ли совсем приуныла: кресты над дверью и окном в кладовке больше не спасали чумизу и кимчи от голодных духов. Припасы таяли с каждым днем. Переднюю часть дома, отапливаемую круглой голландской печью, пришлось закрыть и пользоваться входом через кухню, где топилась корейская, подогревавшая пол в спаленках. Гюн и Кеми платили теперь за жилье съестным, которое приносили со склада Цой Зя Хена: сушеной рыбой, крупами, мукой. Мирэ платить было нечем. Она, конечно, помогала тетушке Ли по дому, но это в расчет не бралось. Мирэ попробовала сходить с корзиной в порт, надеясь набрать хоть немного выпавших при перегрузке на суда кусочков угля, но соперничать с озлобленными от отчаяния голодными китайскими кули[53], дравшимися в кровь за эти крохи, она не могла. К тому же в порту скопилось множество грузов, и охраняли их томившиеся от скуки и замерзавшие от холода сторожа из местных или солдаты, которые при виде женщины забывали о своих обязанностях. Они призывно свистели, улюлюкали, окликали ее, хлопали в ладоши, привлекая к себе внимание, а один даже покинул свой пост и со всех ног кинулся за убегавшей Мирэ, но запутался в длиннополой шинели и упал. В тот вечер Мирэ долго молилась Деве Марии – благодарила за спасение.

Тетушка Ли тоже молилась Богородице: просила помощи и наставления. Но даже когда купила в свечной лавке и поставила перед ее образом в церкви самую толстую свечу, мать Есу не посылала ей никаких знаков. И тетушка Ли решилась: сняла из красного угла все иконы, сложила в сундук и пригласила в дом для гадания шаманку-мудан.

– Мать Есу слишком высоко вознеслась, не слышно ей моих молитв за райской музыкой. А духи – вот они, рядом. К тому же припасами моими пользуются. Спрошу у них, что мне делать: ехать к сыновьям в Иркутск или тут оставаться, – объяснила хозяйка.

Мирэ же хотелось получить ответ на свой вопрос: бросил ее муж или приедет за ней. Но для этого нужно сделать шаманке подношение, а поднести было нечего. И Мирэ продолжала молиться Богородице и ее небесному сыну, испрашивая помощи и защиты от искушения обратиться к гаданию.

В день гадания женщины встали спозаранку. Шаманку предстояло принимать на женской половине, а потому надо было тщательно прибраться, приготовить стол с угощением, воскурить можжевеловые палочки.

Мудан пришла, когда небо на востоке невнятно окрасилось лихорадочным зимним румянцем и окрестные петухи надорвали глотки, приветствуя новый день. Видом шаманка больше напоминала мужчину, чем женщину, да и голос был грубоват. Мирэ сначала даже приняла ее за переодетого пансу[54] – в той местности, откуда Мирэ была родом, гадали именно мужчины. Но на плоском, как медное зеркало, лице никаких признаков мужской растительности не было – лишь тонкой ниткой тянулись брови, а кожа была нежной и гладкой, как опал: видно, шаманка каждый день натирала лицо завернутой в тряпицу гороховой мукой – так делала когда-то мать Мирэ. В руках у шаманки была накрытая шелковым платком корзинка, на голове она несла красный узелок. По всему было видно, что мудан знала себе цену: юбка на ней была из плотной синей шерсти, а на серой магодже[55] красовались две серебряные пуговицы с серединкой из кораллов.

Не нагибаясь и не снимая с головы узла, гостья ловко скинула у входа в кухню галоши и без стеснения, по-хозяйски прошла в женскую комнату – тетушка Ли едва поспевала приветствовать и кланяться. Мудан одобрительно взглянула на заставленный плошками стол – тетушка Ли торопливо пригласила ее угоститься, и, если бы не поспешила, мудан, наверное, не постеснялась бы начать трапезу без приглашения. Аппетит у шаманки был отменный: и суп, и рис, и кимчи, и кусочки курицы в остром соусе в одно мгновение исчезли из плошек, словно их там и не было. Тетушка Ли только и успевала подливать шаманке соджу.

Лицо шаманки все больше напоминало раскаленную докрасна сковороду. Наконец гостья сыто отрыгнула, вытерла пальцы о поданное тетушкой Ли полотенце и распорядилась очистить стол. Мирэ поспешно собрала и отнесла на кухню пустые плошки, грязные ложки, оловянные палочки для еды и принесла чай из подсушенных коричневых корочек вареного риса. Присела на кан и стала разливать напиток.

Мудан отпила глоток, поставила на стол свой узелок, развязала, расправив концы на манер скатерти. Внутри оказались связка из семи колокольчиков на бамбуковой ручке, веер, кисточка и медное зеркало.

– Ах-хэ! – громко воскликнула шаманка, замахала веером, а потом схватила колокольчики и загремела ими над корзинкой, стоявшей у нее с левого бока. Звук был таким громким, что Мирэ, собираясь подлить гостье чаю, чуть не выронила из рук чайник.

А шаманка, уже не обращая ни на кого внимания, положила на стол колокольчики, взяла зеркало в правую руку, левой медленно приподняла уголок закрывавшего корзину платка. Взгляд ее вдруг остановился, тело дернулось и застыло, словно посаженное на кол. Мирэ поняла, что дух, который обитал в корзине, вошел в шаманку, и приподнялась, торопясь уйти на кухню, чтобы оставить хозяйку наедине с мудан.

– Стой! – низким голосом произнесла шаманка. – Не уходи! Тебе надлежит остаться!

Мирэ будто стукнули под коленки, и, лишенная воли, она шлепнулась на кан, плеснув себе на ногу чай из носика чайника, но ожога даже не почувствовала.

– Какой у вас вопрос? – обратилась шаманка к тетушке Ли.

– Ехать ли мне к сыновьям в Иркутск? – дрожащим голосом произнесла тетушка Ли.

Шаманка обмахнулась веером – на лбу у нее выступил пот.

– Дух говорит: да. Возьмите сопровождающими двух мужчин, что живут у вас, и езжайте.

У Мирэ перехватило дыхание. Получалось, что Гюн и Кеми должны уехать с тетушкой Ли!

– Да разве они поедут? – усомнилась хозяйка.

– Их сегодня с работы выгонят за кражу рыбы.

У тетушки Ли от удивления и испуга открылся рот.

– А как же со мной? – вопрос вылетел совсем не по воле Мирэ. Да и голос был не ее.

– Я же сказала: надлежит остаться. Твой муж уехал из Иркутска. Надо ждать его здесь, – голос мудан звучал ровно и протяжно.

– А что будет с моим домом? – заволновалась тетушка Ли.

– За дом не беспокойтесь. Пока в нем живет шаманка, с домом ничего не случится. Духи о нем позаботятся. Только сотрите кресты в кладовке и сундук с иконами заберите с собой.

Потрясенная Мирэ взглянула на тетушку Ли. У той брови поднялись домиком, как у удивленной собаки, глаза округлись мелкими монетками, а нижняя губа и вовсе отвисла, обнажая желтые от табака, истертые трубкой зубы. Потом она сглотнула слюну, прочистила горло и хриплым голосом спросила:

– Вернусь ли?

Шаманка словно не услышала вопрос.

– Вернусь ли я сюда? – встревоженно переспросила тетушка Ли.

– В Иркутске будет спокойнее, – не отвечая на прямой вопрос, уверила мудан. – Сюда скоро придут японцы.

При этих словах шаманки тетушка Ли принялась истово креститься. Мирэ сдержалась, хоть правая рука и дернулась, а сердце прыгнуло в желудок. Японцы! Мужу никак нельзя здесь появляться! Разве дух шаманки об этом не знает? Мирэ хотелось задать духу много вопросов: где сейчас ее муж, когда он приедет, останутся ли они в городе или снова придется бежать, – но у нее на то не было права. Ей и так бесплатно открыли ответ на главный вопрос.

– Идите собираться! – велела шаманка, и тетушка Ли послушно поднялась и отправилась в кладовку.

Шаманка посмотрелась в зеркальце, шумно выдохнула и стала отмахивать от себя веером невидимого духа, направляя его в корзину, словно загоняла в клетку вырвавшуюся на свободу птичку. Справившись, прикрыла корзину платком, сложила веер и промокнула пот со лба. Потом поднялась, взяла в руки чашечку с соджу и, погружая в нее кисточку, стала брызгать по всем сторонам, обращаясь к духу Семи звезд[56] с молитвой о благополучии семьи Ли. Мирэ зачарованно следила за ее действиями.

– Со мной останешься, – повелительно произнесла шаманка. – Мою названую дочь[57] хунхузы похитили. А дух сказал мне, что ты отмечена знаком. Будешь помогать мне.

Мирэ оторопела. Выходит, дух может заглядывать не только в сундук, но и под одежду: он увидел родинку на ее плече, такую же, как у сказочной принцессы Пари. Значит, он и о крестах знает. В голове пронеслась тревожная мысль: неужели потребует снять? Но про кресты шаманка промолчала. Велела Мирэ взять в руки бутылку с остатками соджу и плошку с вареным рисом, сама воскурила можжевеловые палочки и пошла по дому камлать и делать подношения духам, чтобы они ее приняли за хозяйку. В прихожей помолилась покровителю дома, а также душам предков семьи Ли, в кухне – Човану, хранителю кухни, потом Коллипу, живущему под стрехой[58]. Выйдя во двор, поклонилась духу местности, хранителю ворот, хозяину колодца дракону и закончила обращением к покровительнице отхожего места Чхыксин. Обращаясь к каждому духу, она называла свое имя – Танчон – и просила разрешения стать хозяйкой этого дома. Судя по довольному виду в конце церемонии, духи ее приняли. Хотела бы Мирэ знать, сама ли шаманка взяла себе имя Танчон – «истинно красивая» – или получила его от родителей.

Гюн и Кеми появились в доме раньше, чем обычно. Выглядели побитыми, хоть ни синяков, ни ссадин Мирэ не заметила. Глаз не поднимали, смотрели в землю. Тетушка Ли, открывавшая ворота, и виду не подала, что знает причину их раннего появления, принялась участливо расспрашивать. Отвечали они уклончиво, но сообщили, что должны срочно уехать из города. А когда узнали, что в доме шаманка, воспряли духом и попросили погадать. Вскоре и их будущее было решено. Оставалось достать билеты на поезд.

Тетушке Ли не хотелось оставлять дом шаманке. Ведь если придется когда-нибудь продавать, а покупатель узнает, что в доме жила шаманка, он может и отказаться от сделки, боясь застрявших в нем духов. Но еще меньше тетушке Ли хотелось оставлять дом на попечение зятя – курильщика опиума: за шарик зелья во время ломки продаст и даже не вспомнит кому.

Чему тетушка Ли была рада – так это тому, что Мирэ остается в доме – она оказалась самым близким ей человеком. Только вот чем Мирэ будет питаться? Лошадь тетушка Ли продала еще в октябре: не было для нее корма на зиму. Свиней и кур перерезали тем же днем, мясо тетушка Ли продала перекупщику оптом за золотые николаевские рубли, запас чумизы обменяла на соболиные шкурки, кимчи отдала вместе с горшками за керенки[59]. На эти керенки староста помог тетушке Ли купить билеты, пришлось, правда, добавить из накоплений.

– Убийц покойного хозяина он так и не отыскал, хоть и обещал, а свою вину загладил, добыв билеты, – вздохнула тетушка Ли, когда староста, пожелав доброго пути, ушел.

Мирэ же пребывала в полном смятении. Она молила мать Есу, а помог ей определиться с будущим дух из шаманской корзинки. Отец Басили предостерегал против шаманов, говорил, что они водятся с дьяволом, что все деяния их греховны, но ведь шаманы могут видеть будущее, а отец Басили не может. «Если все на свете сотворено по воле Бога-отца, то и шаманы, и всезнающие духи тоже», – убеждала себя Мирэ.

Перед самым отъездом тетушки Ли, помогая ей уминать одежду в сундуке, Мирэ спросила совета: признаваться ли отцу Басили в том, что теперь она прислуживает шаманке.

– Да ты и слов таких не знаешь, чтобы по-русски покаяться, – заметила тетушка Ли. – А по-корейски отец Басили не понимает. Не твоя вина, если он не узнает.

С этим рассуждением Мирэ согласилась. Покаяться же решила напрямую божественному отцу Есу – он-то понимает на всех языках, – но сначала вознесла благодарственную молитву Матери Марии. Ведь это она направила мудан в дом тетушки Ли. Одна беда – икон в доме теперь не будет. Что ж, станет молиться в церкви.

В день отъезда Мирэ хотела проводить хозяйку на вокзал, но Гюн и Кеми в один голос стали ее отговаривать. На вокзале солдат и беженцев как мух в выгребной яме – живой обратно не вернешься, в лучшем случае – очнешься за грязной занавеской в публичном доме на Миллионке, стращали они. Мирэ вспомнила свою вылазку в порт за углем и содрогнулась. Наверное, и в главную церковь тогда лучше не ходить, тоже ведь не близко. Можно молиться и в слободской.

Все устраивалось наилучшим образом.

С утра Мирэ бегала в слободскую церковь молиться, а потом целый день помогала шаманке по хозяйству: стирала, убирала, готовила. Старалась не думать о том, как низко пала: жена учителя, из семьи ремесленника, прислуживает женщине из подлого сословия[60]. О том, как подметала двор у кисэн, никто не знал, да и случилось это лишь однажды и далеко отсюда. А о том, что в доме семейства Ли обосновалась шаманка Танчон и жена учителя Кима осталась при ней, знала вся Корейская слобода. И священнику Михаилу из корейцев, которого в слободе называли Микау, служившему в слободской церкви Святого Иннокентия, это тоже было наверняка известно. Но ему ничего объяснять не надо. Он и без слов все понял. Это русским все нужно выразить словами, а у корейцев есть нунчи[61] – способность читать по глазам. Не было бы нунчи – не уцелеть бы Корее в тисках между Китаем и Японией. А Мирэ сейчас нужно выжить между карающим отступников небесным отцом Есу и всевидящими духами, дождаться мужа – без него она, как лодка без паруса и весел, и главная ее задача – не пойти на дно.

Но если быть честной, при шаманке Танчон жить стало лучше и легче, чем при тетушке Ли. Весть о точности ее предсказаний гуляла по слободе кругами. Особенно когда прямо накануне нового, 1918 года от рождения Есу в порт вошел военный корабль под японским флагом, и флаг этот был размером с одеяло – чтобы даже подслеповатые не усомнились в его национальной принадлежности: теперь это не русский «Орел», захваченный тринадцать лет назад в Цусимском сражении[62], а японский броненосец «Ивами». Корейскую слободу охватил страх, но Танчон уверяла, что японцы не осмелятся пока хозяйничать здесь, как в Корее. Обитатели слободы, что обратили внимание на слово «пока», искали возможность уехать, но это были в основном те, у кого не было российских паспортов. Те же, кто пустил здесь корни, считали, что подданным российского ли, советского ли государства ничего не грозит. Тем более когда через день после появления японцев в бухту вошел британский корабль.

Желающих узнать о своей судьбе в наступающем году Земляной Лошади в слободе было предостаточно, потому еда в доме не переводилась. И дрова тоже. А в такое тяжелое время о чем еще можно мечтать?

Танчон была родом из провинции Хамгёндо, как и семья Мирэ, но покидать родные места не собиралась. Многие из тех, кто по крайней голодной нужде оставлял землю своих предков, выкапывали из могил кости родителей и забирали с собой, сложив их в горшки для кимчи. А как уехать из родных мест шаманке, если в нее вселяется дух покойной бабушки, которую съел тигр-людоед? Ведь даже неизвестно, в какой чащобе лежат ее незахороненные косточки. Тигр напал на бабушку – была она еще и не бабушкой, а вполне молодой женщиной, – когда та шла к колодцу за водой. Соседки видели, как тигр утащил добычу в горы, преследовать его побоялись. Так и осталась бабушка без могилы.

Танчон страшилась бабушкиного гнева. Когда в двенадцать лет у нее началась шаманская болезнь[63], Танчон воспротивилась было судьбе и отказалась слушать являвшуюся ей во снах бабушку, каждый раз затыкала уши. Оно и понятно: если ты не принадлежишь к шаманскому роду по рождению, переходить по доброй воле из категории честных людей в подлое сословие не захочется. Тогда бабушка пригрозила непокорной внучке: если та и дальше будет противиться, то умрет до замужества и станет духом отхожего места – незавидная судьба всех умерших незамужних девиц. К тому же бабушка показала свою силу – поведала внучке о грядущем приходе в деревню духа оспы и объяснила, как защититься от него.

Дух бабушки был могуч, а съевший бабушку тигр, видно, усилил его, – и Танчон не бедствовала. Не ходила по окрестным деревням с предложением своих услуг – люди сами текли к ней рекой. Приходили даже мужчины – предлагали себя в мужья-пансу. Но дух бабушки заводить мужа запретил, велел удочерить девочку, и Танчон купила себе десятилетнюю юницу у бедной крестьянской семьи.

Названая дочь оказалась шустрой и смышленой. Танчон хотела передать ей свое ремесло – но не судьба.

Все шло своим чередом, пока однажды в дом не пожаловал очкастый японец в белом мундире. Явился с переводчиком, сказал, что он ученый и изучает корейских шаманов. Добавил, что много про Танчон слышал и хочет присутствовать при обрядах. Разве Танчон могла сказать «нет» новой власти? Велела дочери принести лучший столик и подать угощение. Японец сел, но есть не стал, разложил листы, чернильницу и кисточку – записывать.

Духу бабушки инородный гость не понравился, и чернильница опрокинулась на записи, и даже мундир у очкастого испачкался. Японец извинился, встал, поклонился и вышел. Но на следующий день снова пришел. В чистом мундире, с чистыми листами и несколькими очиненными карандашами. Карандаши у него все время ломались, но ученый оказался упорным. На третий день пришел с глазастым черным ящиком. И только Танчон вызвала дух бабушки, как японец поджег какую-то штуку, шипевшую, как клубок змей, и излучавшую свет ста свечей, и начал чем-то щелкать, глядя в тыльную сторону ящика.

Дух бабушки оцепенел внутри Танчон и никак не хотел перемещаться из ее тела обратно в корзинку. А потом велел Танчон уезжать из родных мест в Ёнхэчжу – Морозную северную землю[64].

Духу нельзя перечить. Танчон собралась, забила ворота досками, взяла дочь и двух проводников-носильщиков и отправилась в путь. Чем хорошо быть шаманкой – на твой дом, кроме духов стихий, никто не позарится.

Путь через горы был неблизким и нелегким. Остаться незаметной и для корейских партизан, и для японских солдат, за партизанами гонявшихся, – задача непростая. Но Танчон справилась – держала всех четверых невидимыми для окружающих. Оплошала, когда оказались уже на русской территории, – не знала, что тут промышляют бандиты-хунхузы. Успела только себя скрыть из картины явленного мира. Магические предметы и корзинку, где обитал дух бабушки, она всегда носила сама и никому не давала к ним прикасаться, и они тоже уцелели. Проводников же хунхузы убили, а дочь и пожитки забрали с собой.