Мирэ

Наталья Илишкина

Мирэ. Дальневосточный роман

© Илишкина Н. Ю.

© Корсакова Е. М., художественное оформление

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Наталья Илишкина – автор «степной саги» о донских калмыках «Улан Далай»; финалист премий «Ясная Поляна» и «Большая книга».

* * *

Это второе после романа «Улан Далай» художественное исследование Судьбы как феномена, который слагается из переплетенных судеб народа, семьи, личности. Хрупкость и сила этого переплетения показана через женский взгляд: главная героиня – не просто наблюдатель, а живой нерв повествования. Думаю, что корейцы, как и калмыки, оказались в центре внимания писателя неслучайно. Способность выстоять, сохранить свои традиции и дух в эпохальных катастрофах и драмах роднит два этих народа.

Владислав Отрошенко

Удивительно достоверно переданы мысли, чувства, верования и бытовые картины жизни корейцев в период массового их исхода из аннексированной японцами Кореи в Россию и дальнейшие перипетии их судеб на чужбине.

Я был удивлен, как совпал сюжет романа с тем, о чем рассказывали мне мои светлой памяти родители, которые испытали на себе все это.

Анатолий Ким* * *

Посвящается Ким Синай – матери двенадцати детей, в одиночку воспитавшей шестерых, волею судьбы жившей в семи государствах и счастливо дожившей до ста лет

Жить прошлым – значит обкрадывать настоящее, но забыть прошлое – значит не иметь будущего.

Глава 1

Мирэ уже встречалась с тигром. Глаза в глаза. Потому что в свои девять лет роста была совсем небольшого, не выше поднявшего в изумлении голову лежавшего зверя. Случилось это в год Деревянной Змеи[1], через три месяца, как от кровавого поноса умерли матушка и старший брат.

В тот день с утра, привязав к спине голосившую от голода малышку-сестру, Мирэ – нет, тогда ее звали просто Кхын Э, то есть старшая, – побежала по деревне, от дома к дому, умоляя кормящих грудью соседок сжалиться над несчастной сиротой и дать ей несколько глотков молока. Но ни одна соседка не расположена была приложить к своей груди сестричку Миок – тогда она была еще не Миок, а Чагын Э, младшая. Не потому что молока не было, а потому что день был занятой, предпраздничный, а все уже знали, что Миок так сжимала сосок прорезавшимися зубами, что кормилица вскрикивала; и даже когда Миок зажимали нос, чтобы оторвать от груди, она, сделав судорожный вдох, снова присасывалась, как пиявка, и не отпадала, пока не насыщалась.

Мирэ метнулась назад в свой двор. Старая фанза[2] словно тоже страдала от голода: куски глины отвалились, обнажив похожие на ребра перегородки из камыша. И хотя глава семьи Хан Бусик – плотник и не умер, а жив-здоров, подлатать свой дом у него нет ни времени, ни сил.

Мирэ подошла к летней печке, соскребла со стенок немытого котла присохшие комочки каши, положила в рот и, медленно жуя, вошла в дом. Развязав хабури[3], положила сестренку на кан[4], закинула в рот щепотку мака из заветного мешочка, пожевала еще немного, сплюнула нажеванное в тряпочку, завязала узелком и сунула в голодный рот сестры. Сама сглотнула слюну, внутри заурчало. Отец должен вернуться из города этим вечером, принести долгожданного риса, сушеной морской капусты и собачатины для целебного супа, который ели перед наступлением жары, чтобы не заболеть животом. Но до вечера нужно было еще дожить.

Завтра – Оволь Тано, праздник летнего солнцестояния: все будут веселые и щедрые, качаться на качелях, дарить друг другу веера и круглые, как колесо телеги, рисовые лепешки, а вот сегодня не до улыбок – соседи от мала до велика согнулись крючками в полях, спешат до праздника закончить посадку чумизы[5]. У одной лишь семьи Хан Бусик, к которой принадлежали Мирэ и Миок, земли нет ни в собственности, ни в аренде. Только крохотный огородик во дворе, отгороженный кольями от вездесущих соседских кур и свиней.

Пока жива была матушка, огород, хоть и малый, родил щедро. А Мирэ выращивать овощи не умеет, не успела научиться. Зато благодаря матушке она хорошо знает, как искать в лесу целебные травы и съедобные грибы, и прошлой осенью даже нашла небесный корень инсам[6], и не какой-то там, а пятилистный. Корень был похож на человечка размером с кулачок. Отец тогда выпилил из бамбука особую коробочку, с молитвой поместил корень внутрь, обложил мхом, чтобы предохранить от порчи, а потом отнес в город и продал там лекарю. Мирэ принес в подарок красивую черепаховую заколку с перламутровыми цветами, а себе купил порцию опиума, остаток же денег скоро проиграл в карты и снова впрягся в работу.

Но заколка – заколка сохранилась. Мирэ закрепляла ею волосы по праздникам. Она и завтра заколет, пусть до следующего месяца Тигра[7], пока не закончится траур по усопшим[8], ей нельзя ходить на праздники. Мирэ уверена: дух матушки не возражал бы, чтобы она пошла качаться на качелях. И дух старшего брата тоже – брат больше всех веселье любил. Мирэ хотела бы спросить об этом духов, но даже не знала, где родные могилы. Отец с другими мужчинами отнесли покойников куда-то на гору, а Мирэ идти с ними запретили…

Малышка Миок, насосавшись маковой кашицы, уже закрыла глаза, но тряпицу изо рта не выпускала. Мирэ, согнувшись, вновь водрузила сестренку на спину, привязала покрепче, взяла в одну руку корзинку, в другую – палку и вышла за ворота, подперев их чурбаком. Теперь самое время отправиться в лес посмотреть жимолость – вдруг уже созрела, собрать первые сизые ягоды, а потом обменять их у соседки на лепешки из чумизы и плошку кимчи[9]. Свои запасы доели еще в прошлом месяце, и пустые горшки из-под солений на заднем дворе ждали нового урожая.

Мирэ шла в лес одна впервые – многое приходится делать в первый раз, когда твоя матушка умерла. Мирэ и Миок еще повезло, что отец у них добрый. В соседней деревне, когда умерла мать семейства, отец запер маленьких дочерей в фанзе и поджег, а сам убежал в лес – девочек еле-еле соседи спасли. С мальчиком бы так не обошелся. А девочки – кому они нужны, кроме собственной матери? Корми их, одевай, обувай, а потом они другой семье достанутся, почти что задаром. «Подарки от жениха всех затрат никогда не окупают», – так сказал матушке отец, когда родилась Миок. Очень он был расстроен появлением второй дочери. Наверное, за это и наказали его духи: забрали единственного сына и жену тоже, а обеих дочерей оставили ему.

Идти одной в лес было страшновато – сердечко стучало, как толкушка в каменной ступке, в ушах словно пиликали цикады. Вообще-то Мирэ шла не одна, а с сестрой, но это еще хуже – с такой-то ношей за плечами.

На входе в деревню, лицом к горе и лесу, стояли деревянные Чхонхате чжангун – предводитель небесных сил, и Чихаё чжангун – предводительница подземного мира. Когда Мирэ была маленькой, очень их боялась: глаза похожи на яйца, того и гляди выкатятся, а частые зубы, острые, как зубья отцовской пилы, – укусят. Матушка ей объясняла, что так они отпугивают злых духов, чтобы не заходили в деревню, и каждый раз усердно им кланялась. Но духа болезни чжангуны отогнать не смогли – дух пришел и забрал кого захотел. А может, чжангуны с духом заодно, подозревала Мирэ и после смерти матушки больше не кланялась им, как раньше.

Вот и теперь она быстро прошла между ними, опустив голову, и только оберег – нефритовую бусину с дырочкой, – что висел на ее груди на кожаном шнурке, потрогала: на месте ли. Бусину эту она помнит, сколько помнит себя – матушка ей привязала. Может, она и спасла Мирэ от смертельной болезни. А у самой матушки и у брата такой бусины не было…

Дальше дорожка круто забирала вверх. Мирэ поневоле замедлила шаг – стало тяжело. Вдруг прямо перед носом затанцевала хвостиком-стрелкой голубая стрекоза. Мирэ остановилась, опустила наземь корзинку и протянула вперед ладонь.

– Стрекоза, стрекоза, сядь, отдохни, – зашептала с надеждой.

Загадала: если сядет, жимолость окажется спелой. Ведь стрекоза дарит удачу. А еще чудесные перемены. Может быть, отец выиграет в карты много монет, которые еще недавно назывались янгами, а теперь – вонами[10]. Да все равно, как они называются, только бы побольше. И тогда они смогут каждый день есть белый рис, хоть он и не растет в их краях, снова заведут куриц и петуха, голышке Миок купят сорочий халат с пестрыми рукавами[11] – ведь скоро у нее первый день рождения, а Мирэ… У Мирэ было так много желаний!

Она пошевелила пальцами, привлекая внимание вестницы чудес. Ну же, ну! И голубая стрелка приземлилась прямо на кончик мизинца, как за стебелек, уцепилась всеми шестью лапками, сложила вместе испещренные прожилками четыре прозрачных крылышка и замерла, будто разглядывая грязь под ногтем Мирэ, а на самом деле видела своими огромными глазищами все вокруг. Если теперь поймать стрекозу за хвост, то везение уже никуда не улетит! Мирэ осторожно выпустила из рук палку, тихо упавшую в траву, и медленно-медленно потянулась левой рукой к правой, поползла пальцами, как змея, снизу: от локтя к раскрытой ладошке. Но стрекоза была бдительной, подняла хвостик и, оттолкнувшись всеми лапками, взмахнула вдруг раскрывшимися крыльями, подскочила, и только ее и видели! «Эх! Ладно», – утешилась Мирэ, ведь стрекоза села ей на палец – значит, с пустой корзиной она не вернется.

Наклонилась за упавшей палкой, поднимая, зацепила концом за лиану лимонника, опутавшую ствол уже отцветшей черемухи, услышала, как визгливо заахала голубая сорока – видно, где-то рядом сидит на гнезде. Крик сороки – добрый знак. А сорочьи яйца! Зеленые, крапчатые, теплые, вкусные! Рот тут же наполнился слюной. С малышкой за спиной Мирэ на дерево, конечно, не залезет, но вдруг удастся сбить гнездо палкой. Там может оказаться и пять, и восемь, и десять яиц!

И Мирэ шагнула с тропы.

Раздвигая палкой переплетенные ветви, подняла глаза, высматривая в листве темный комок гнезда. Шаг, другой… И сквозь горько-терпкий черемуховый запах в нос Мирэ ударил тяжелый звериный смрад. Она перевела взгляд и прямо перед собой, не дальше чем в двух канах[12], увидела тигра – и замерла, словно столбы-чжангуны при входе в деревню. И тигр, подняв голову, увидел Мирэ и тоже замер.

Зверь был красивый, хотя матушка говорила Мирэ, что нет в лесу никого ужаснее тигра. Круглые глаза – большие нефритовые бусины со зрачками-дырочками – словно очерчены черной тушью. Щедрые полосы туши бежали по полосатой белой и желтой шерсти, а розовый нос казался нежным лепестком азалии. Он напомнил Мирэ веселого Тигрика, нарисованного на свитке, что висел в доме деревенской шаманки-мудан и, как на свитке, вроде бы тоже улыбался. Не хватало только длинной трубки, которую на рисунке зажигал для него слуга-заяц.

– Господин дух гор Хорани[13], – отводя взгляд, прошептала Мирэ, – будьте справедливы и милостивы! Мы две голодные и тощие сироты. В нашем дворе нет даже собаки, чтобы пожертвовать вам[14]. Мы не будем разорять гнездо вашей подруги сороки[15], клянемся! Позвольте нам уйти живыми и невредимыми.

И Мирэ стала медленно отступать назад, шаг за шагом, нащупывая землю ногами, обутыми в конопляные сандалии, чтобы не споткнуться о корни и не упасть. Хотелось повернуться и пуститься наутек, но Мирэ помнила наказ матушки: никогда не поворачиваться к зверю спиною. Побежала она только тогда, когда оказалась на тропинке. Бросив корзинку и палку, мчалась к деревне так быстро, как не бегала никогда. Остановилась лишь у столбов-чжангунов, шмякнулась на ослабевшие колени и, облизав пересохшие губы, попросила у предводителей прощения за непочтение.

Та давняя история разом вспомнилась Мирэ, когда лошадь, тащившая по мокрому снегу удивительную повозку на полозьях вместо колес, замедлила бег, принялась мотать головой, фыркать и ржать. Мирэ поняла: что-то не так. Возница – земляк из Хамгёндо, живущий в России дольше, чем Мирэ замужем, а замужем она уже семь лет, привстал, держа одной рукой вожжи, а другой – кнут. Глянул на бурелом у дороги, хлестнул лошадь по крупу, а потом стал громко кричать и щелкать кнутом в воздухе. Лошадь рванула вперед, Мирэ откинуло назад, опрокинуло на лежащий за спиной хабури. В нем – ее мертвый сын.

Краем глаза Мирэ увидела, как из-за завалов бурелома, выгнувшись дугой, вылетает полосатый зверь. Она зажмурилась, прощаясь с жизнью, невольно обняла себя за плечи, уткнулась подбородком в грудь. Тигр ее просто раздавит. И не будет могилы ни у нее, ни у ее сына. Станут неприкаянными духами.

Но зверь промахнулся. Приземлился позади телеги, издал досадливый яростный рык такой силы, что он гудением отозвался в груди Мирэ. Она порывисто села, мельком оглянулась. Тигр готовился к новому прыжку. Мирэ завопила пронзительно, как сойка, у самой в ушах зазвенело…

Тигриный слух не выносит высоких звуков. Но этот и ухом не повел. «Наверное, это тигрица и охотится ради пищи для детенышей, – пронеслось в голове Мирэ. – Если так, она не отстанет. Настигнет телегу в три прыжка. Или в пять…»

Встав на колени, Мирэ схватила смерзшийся хабури с мертвым ребенком и кинула в сторону зверя.

– Госпожа супруга духа гор Хорани, дочь великого Юнвана, и великий дух Тигра, возьмите моего мертвого сына! Госпожа Самсын-хальмони[16], пошлите мне в чрево живого! – закричала Мирэ. – Я согласна служить вам всю жизнь!

И будто деревянным молотком ударили ее в темя. Словно дырочку в голове пробили, и сквозь нее полилось что-то серебристо-прохладное, превращаясь в теплые лопающиеся пузыри. Потекло по плечам, в руки и в грудь. Зрение вдруг стало острым, а мир вокруг – восхитительно ярким. Небо переливалось всеми цветами радуги. Мирэ видела каждый волосок на морде тигрицы. Одним прыжком оказавшись возле подношения, та обнюхала его, бережно взяла в пасть и исчезла в лесу. А Мирэ еще долго стояла на коленях, спиной к вознице и лошади, держась за края повозки, и голова у нее кружилась, как после чашки макколи[17]. Небо не гасло.

За семь лет брака Мирэ рожала трижды. Две девочки родились живыми, но ни одна не дотянула до года. Муж ее ни за рождение дочерей, ни за их смерть не корил – добрый муж! И сестру ее младшую, Миок, принял на содержание – такое условие поставил отец, выдавая четырнадцатилетнюю Мирэ за старого, а значит, умного, двадцатитрехлетнего учителя, к тому же обладателя надежного китайского паспорта. Подарков будущему зятю Хан Бусик не делал. Зато муж сделал великий подарок молодой жене и ее младшей сестре – дал им имена. Жену нарек Мирэ, что значит «будущее», а ее сестру – Миок, «маленькая драгоценность». А поскольку учитель принял католическую веру и наречен Эмилем, Мирэ тоже крестилась, чтобы вступить с ним в брак. Священник-француз нарек ее именем Эмили. Так Мирэ получила второе имя. Священник объяснил, что оно означает «ревностная последовательница». Чья именно, Мирэ не стала уточнять – раз у них с мужем одно имя на двоих, то все понятно: за кем следует муж, за тем – и жена.

Но и Христова вера не может защитить семью революционера от японских карателей. Даже в Кандо[18], на территории Китая. И тогда муж бежал в Россию, а Мирэ осталась с родственниками мужа – старшим братом и его женой, потому что была на сносях и по всем признакам ждала сына. Мальчик родился зимой, крепенький и горластый, чуть что не нравилось – сразу в крик.

Как только миновали большие холода, муж прислал Мирэ с человеком записку, вызывал к себе. Посланец помог ей добраться через горы до реки Туманган, на другой стороне ее ждала повозка. Но саму реку Мирэ предстояло пересечь без провожатых и ночью.

Мирэ дала малышу нажеванного мака, чтобы тот заснул, привязала его покрепче к спине, поднесла дары духам местности, щедро побрызгав соджу[19] во все стороны из бутылки-тыквы, обмахнула себя рукой, как научил француз-священник, водрузила на голову узел с пожитками и, придерживая одной рукой узел, а в другую взяв шест, пошла на огонек костра, разведенного на русской стороне реки.

Она почти достигла берега, когда провалилась в полынью. Она не знала, что такое бывает, что среди крепкого льда вдруг образуется незамерзающая щель из-за быстро текущей воды. Она все время смотрела на огонек, а не под ноги, очень устала и даже не поняла, как, шагнув, вдруг оказалась по грудь в воде. Поклажа свалилась с головы, узел тут же утянуло на дно течением, и, если бы не шест, воткнувшийся в придонный ил, Мирэ и саму бы унесло, затянуло под лед.

Мирэ закричала что было сил, зовя на помощь и пытаясь выбраться из полыньи. Но зацепиться было не за что – подмытый лед трескался и ломался. Ждавший ее проводник еле успел доползти до края промоины, протянул Мирэ свою жердину, выволок на твердь. Но ее мальчик… Малыш, видно, ударился затылком о ледяной край, да еще и хлебнул воды. Когда у костра Мирэ трясущимися руками отвязала хабури, мальчик уже не дышал.

У Мирэ все застыло и снаружи, и внутри. И чувства все тоже застыли. Она в тот миг хотела только согреться. А еще хотела жить дальше. И чтобы женская часть ее не отмерзла и могла снова рожать. Ей нужно родить мужу нового сына. Обязательно сына.

Проводник дал ей выпить крепкой прозрачной настойки, от которой все в груди Мирэ загорелось, из глаз и из носа потекли слезы, а потом раздел и завернул в огромный кожаный халат, подбитый пушистым мехом. И Мирэ, размякнув под действием настойки, не боялась проводника и не стыдилась. Утекающим зрением едва разглядела, что вещи ее развешены на рогатинах у костра, и провалилась в сон, как в полынью. И так же быстро ее стало уносить. Вот только не было во сне у нее шеста, чтобы удержаться на месте, и унесло ее далеко. Не просто далеко, а в далекие времена.

Она увидела себя в огромном доме, разукрашенном золоченой резьбой, и поняла, что это дворец. Она увидела короля в желтом шелковом халате с вышитыми на спине драконами, склонившегося над новорожденной девочкой. На плече у девочки была родинка в форме сердечка. Такая же, как у самой Мирэ, да только во дворце она никогда не бывала и не будет, дочери плотника о таком нельзя даже мечтать. Мирэ с ужасом видела, как лицо короля налилось великим гневом, а глаза выпучились, как у чжангунов при входе в деревню. Распрямившись, он хлопнул в ладоши так сильно, что новорожденная испугалась и зашлась криком. Это еще больше разгневало короля. На хлопок сбежались придворные и слуги. Комната сразу заполнилась, как дупло пчелами, зажужжала. Повитуха, державшая девочку на вытянутых руках, рухнула на колени, прижимая голосившую малышку к груди, наклонила голову, закрывая девочку от почти видимых искр отцовского гнева. Но слуги отобрали у повитухи малютку и, завернув в стеганое одеяльце, положили в нефритовый сундучок.

– Это же принцесса Пари[20]! – ахнула Мирэ. – Брошенка, вернувшаяся из мира мертвых, чтобы воскресить своих родителей. Первая шаманка!

Нефритовый сундучок слуги потащили к реке и бросили в воду, подняв тучу брызг. Но сундучок, хоть и каменный, не потонул, а поплыл, поплыл, удаляясь от Мирэ, пока не превратился в малюсенькую точку…

Мирэ очнулась от забытья. Что это было? К чему этот сон? Неужели духи указывают ей ее судьбу? Нет, нет, она не может стать шаманкой. Она замужняя женщина, ее долг – быть верной женой и нарожать сыновей. Все это видение – от настойки, решила Мирэ. Неизвестно, чем таким ее напоили. Она нащупала на груди и поцеловала деревянный крестик, который, по уверениям священника, должен защитить ее от любых духов.

Свет уже забелил зимнее небо. Кое-как натянув подкопченную дымом влажную одежду, Мирэ выхлебала три чашки травяного чая из железного котелка над затухавшим костром, пытаясь согреться, но зубы все равно стучали, стылая сырость лезла под одежку.

Лошадь стояла уже запряженная. Проводник предложил закопать тельце мальчика в снег, но Мирэ решительно отказалась. Она привезет малыша к мужу, пусть увидит, что его жена способна рожать мальчиков. Муж похоронит сына по обычаю. Он уже хоронил двух девочек, знал, как это делать.

Но сына до мужа Мирэ все-таки не довезла. Своими руками отдала тигрице. Духи местности велели оставить малыша в лесу. Так распорядилась судьба.

Глава 2

И с мужем Мирэ не встретилась. Когда добрались с проводником до Хэсамви[21], на постоялом дворе дядюшки Ли им сообщили, что муж уехал старшим группы корейцев далеко-далеко валить деревья, а ей велел дожидаться его тут. Дядюшка Ли передал Мирэ деньги, оставленные мужем при отъезде. Их должно было хватить на три месяца.

Пока ехали по городу, Мирэ то и дело открывала рот, спохватывалась, прикрывала ладонью – до сих пор она не видела ничего подобного. Диковинные высоченные дома из камня, раскрашенные в разные цвета, нарядные, как рукава сорочьего халата, были утыканы со всех сторон окнами, как арбуз семечками. Можно было подумать, что в этом городе живут десятки королей сразу. Только земли у них совсем мало, выстроили дворцы вплотную, бок о бок, – в родной деревне Мирэ промежутки между фанзами и то были больше. А маленькие дома, что теснились вдоль улицы, те и вовсе прилипли друг к другу, как кусочки не обвалянного в фасолевой обсыпке клейкого риса. Крыши у всех домов треугольником, словно они небо разрезать хотят. И стояли они широкой стороной вдоль наклонной улицы, а не поперек склона, как в Корее. Сама же улица такого размаха, не то что две – четыре повозки разъедутся и друг друга не заденут.

Китайцев и корейцев, попадавшихся на улице, Мирэ опознавала сразу, хоть и одеты они были дико – в мохнатые шапки и темные толстые стеганки. А те, кто побогаче, – в черные шерстяные халаты с меховыми воротниками, застегнутыми на золотые пуговицы в два ряда. Русские же ее сильно напугали – великаны с огромными, прозрачными, как вода, глазами и носами, выпирающими, как обломанные сучки на стволе дерева. Кто – в хлипком рванье, кто – по-военному, в формах, очень похожих на те, что носили японцы в Корее и Китае, некоторые – в такой же одежде, как на здешних богатых корейцах. Женщины все в темных теплых халатах на пуговицах, сужающихся к талии, – неподходящая одежда, если беременна, рассудила Мирэ. Увидела русскую с младенцем: та несла сверток, обняв его двумя руками. Да так же спина заболит! Мирэ и не подумала бы, что в свертке ребенок, если б он не кричал.

Груди ее, в которых так внезапно перестал нуждаться малыш, вспухли и окаменели. Перетянуть их было нечем – все вещи унесла река. А при крике младенца Мирэ почувствовала, как закапало из сосков молоко. Решила, что пойдет в кормилицы, – вспомнила, как сама в детстве бегала с грудничком-сестренкой по соседкам. Благодарение духам предков и богу Есу[22], перед самым отъездом из Китая удалось выдать тринадцатилетнюю Миок замуж в крестьянскую семью. Муж Миок был, правда, моложе и не способен еще к деторождению, но семье не хватало рабочих рук, а Миок отличалась завидным трудолюбием.

Вид Корейской слободы Мирэ поразил. Она даже сначала подумала, что ослышалась, когда возница, обернувшись через плечо, произнес: «Синханджон»[23], – и указал кнутом вперед, где в распадке виднелись разномастные большие и маленькие дома и домишки, которых с деревенскими фанзами роднила разве что высота труб, торчавших над крышами. Поэтому Мирэ переспросила:

– Синханджон?

Возница кивнул.

Телегу на подворье вышли встречать хозяин и хозяйка. Дядюшка Ли остался помочь вознице с грузом, а тетушка Ли через дверь, выходившую прямо на улицу, провела Мирэ в помещение, похожее на… да ни на что не похожее из того, что видела Мирэ в жизни. Стены из полукруглых бревен, толстенные, потолок из пиленых досок – ее отец мастерил из таких мебель, – в окнах – стекла, а не вощеная бумага, столы большие, скамейки высокие, на несколько человек, – словом, всё не так. За одним столом, подогнув под себя ноги и шумно всасывая лапшу, сидели на лавке два корейских торговца, за другим – русский солдат, и видно, что пьяный, потому что прозрачная бутыль с мутной жидкостью, стоявшая перед ним, была почти пуста, а корявые пальцы пытались ухватить за край медную плошку, но соскальзывали.

Мирэ привычно отвернулась к стене, как положено женщине при посторонних мужчинах, и сняла тулуп – так назывался меховой халат, что надел на Мирэ проводник. Его надо было вернуть хозяину. Под коротенькой, как у всех матерей, родивших сына, кофточкой-занавеской чогори обозначились нагрубевшие, воспалившиеся соски.

– Аигу![24] – воскликнула тетушка Ли. – А где мальчик?

– Он умер, – коротко ответила Мирэ.

Тетушка Ли скорбно вздохнула, забормотала что-то себе под нос. Голос плыл, растягивался, как в молитве, которой обучал Мирэ французский священник, но немножко по-другому. Отбормотав, тетушка Ли задала вопрос, который задают все корейцы вместо приветствия: сыта ли она. Мирэ вежливо ответила, что уже ела сегодня, хоть ничего и не ела, а только пила чай.

В комнате что-то громыхнуло и разбилось – Мирэ невольно обернулась на шум. Это у солдата свалилась на пол бутылка.