Мирэ

В самой слободе между мужчинами бушевали бесконечные споры и ссоры. Женщинам разговаривать было некогда – у них в любые времена забот по хозяйству хватало. Тем более что в каждом доме добавилось постояльцев: из Кореи в Россию бежали не только лишившиеся земли крестьяне, но и благородные господа. У них-то деньги водились. Часто они собирались у дядюшки Ли, чтобы выпить соджу и обсудить последние новости, вычитанные в русских и корейских газетах. Дядюшка Ли отказал от постоя портовым грузчикам – новые посетители морщились от их вида и запаха. Комнаты, в каких раньше жили постояльцы, подновили, оклеили бумагой и провожали туда гостей, которые хотели побеседовать без посторонних глаз, сидя за маленькими лакированными столиками и подобрав под себя ноги, на привычном для корейцев кане.

Вот когда тетушке Ли потребовалась помощница – и очень вовремя, потому что деньги у Мирэ закончились, оплачивать еду и ночлег она уже не могла. Теперь Мирэ отрабатывала свое проживание мытьем посуды, уборкой и стиркой, а чаще – чисткой и резкой овощей в закутке при кухне, пристроенной сбоку от передней комнаты. И в уши ей втекали все разговоры постояльцев.

Высокородные мужчины спорили каждый день громко и долго. Что такое справедливость, можно ли всех сделать равными в правах, как провозгласила новая власть, продолжит ли свергнувшее царя Временное правительство войну с немцами, но больше всего – как освободить Корею от японцев. Без помощи Китая японцев победить невозможно, считали многие, ведь новое российское правительство поддержало союз с Японией. Но Мирэ-то знала, что рассчитывать на китайцев не стоит. Китайцы сами теперь оказались под японцами. Потому-то ее мужу, учителю, по-корейски звавшемуся Ким Сон Мук, а после крещения – Эмиль, и пришлось бежать в Россию, принять русскую веру и русское имя. А ведь в Маньчжурии он основал спортивное общество молодых корейцев с тайной целью создать ядро будущих антияпонских отрядов. Многим из его учеников тоже пришлось бежать. Рассчитывали на помощь давно укоренившихся в России земляков, а земляки, получается, их обманули. И вот теперь она чистит редьку на кухне у тетушки Ли, а ее муж, тайный мастер запрещенной японскими властями борьбы тхэккён[40], набивает папиросы на табачной фабрике в Иркутске, силясь накопить денег на проезд до Владивостока.

Споры затягивались за полночь, и Мирэ дремала в закутке, ожидая, когда уйдет последний посетитель, чтобы протереть столы и подмести пол.

Как-то раз она очнулась от негромкого, но жесткого разговора. В передней кто-то требовал от дядюшки Ли денег на оружие для патриотов, а дядюшка Ли напоминал, что в этом месяце уже внес свой вклад, и каждый месяц вносит, и не первый год. А чужак – Мирэ этого голоса раньше не слышала – возражал, говоря, что теперь у дядюшки Ли доходы серьезно увеличились и он должен давать в два раза больше. Дядюшка Ли возмутился: мол, и расходы у него стали намного больше из-за роста цен. Чужак пригрозил: если дядюшка Ли не раскошелится, то пожалеет. Дядюшка Ли вспылил. Взнос – дело добровольное, говорил, он во втором поколении русский подданный и ничем Корее не обязан, а корейские императоры изводили крестьян хуже, чем японцы, и его родители умерли бы с голода, не переселись они на русские земли. А чужак назвал дядюшку Ли предателем и посоветовал к своему русскому имени, которого Мирэ до сих пор не могла выговорить, что-то вроде Келасимы[41], добавить и русскую фамилию, чтобы не позорить предков. А потом послышался глухой шум, стон, дробный металлический грохот, треск и, наконец, решительный стук входной двери.

Мирэ подползла на коленках к кухонной перегородке и выглянула из закутка в переднюю. Дядюшка Ли лежал под столом без движения, скрючившись, как полупустой куль. Опрокинутая вверх ногами скамейка, казалось, была готова немедленно сдаться и, в отличие от хозяина, подчиниться требованиям чужака. Пол весь усыпан медными плошками, обычно стопками стоявшими на полках, в начищенных до блеска боках отражались огоньки висевших под потолком керосиновых ламп…

Мирэ вскочила на ноги и побежала в заднюю комнату будить хозяйку.

Дядюшка Ли отлеживался несколько дней – пришлось на время повесить на ворота табличку с извинением, что гостей не принимают. Шутка ли в его почтенном пятидесятилетнем возрасте получить сапогом в грудь! Даже дышать дядюшке Ли было больно. Но когда тетушка Ли приходила спросить, не надо ли чего, или приносила еду, непременно клял напавшего на него.

– Негодяй! Как он посмел! Да чтобы у него и язык, и ноги отсохли! Я ему в отцы гожусь! Какие родители его воспитывали? Рыба вдруг стала драконом! Ведь раньше казался уважительным юношей! А теперь? Даже тигр, проглотив его, выплюнет обратно! Это я не патриот?! Сколько я им денег за эти годы передал – можно целый отряд вооружить! У меня все записано!

Мирэ и не хотела бы этого слышать, но перегородка между комнатой, где лежал дядюшка Ли, и задней была слишком тонкой.

– Сколько беглецов я принял в своем доме! Вот теперь жена учителя Кима уже четвертый месяц у нас живет! Бесплатно!

– Первые два месяца она платила, – напомнила мужу тетушка Ли.

– А все эти высокородные! – продолжал дядюшка Ли. – Я же рискую, позволяя им вести тут разговоры! Кто-нибудь донесет в полицию, что здесь антияпонский комитет собирается, и всё, меня в тюрьму посадят!

Тетушка Ли помолчала, а потом выстрелила скороговоркой:

– Ёбо[42], я всего лишь глупая женщина, и советы мои могут быть дурными. Но что, если нам продать дом и перебраться к старшему сыну в Иркутск? Вряд ли туда доберутся наши патриоты.

Мирэ замерла. В Иркутск? В Иркутске наши патриоты как раз есть! Ее муж и его ученики. Она зажала в кулак оба креста и, глядя на образ матери Есу, принялась молиться, чтобы дядюшка Ли согласился на переезд. А уж она уговорит их взять ее с собой и там соединится с мужем!

– Ёбо! – закряхтел дядюшка Ли. – Ты и правда глупая! Зарезать своими руками курицу, несущую золотые яйца? За хорошую цену дом сейчас не продать, да и деньги так быстро дешевеют!.. Пока до Иркутска доберемся, в пустые бумажки превратятся, только что комнату и оклеим!

– Так ведь страшно! Кто нас здесь защитит, если эти вымогатели опять придут?

Дядюшка Ли помолчал, потом произнес тихо:

– Я знаю способ. Пожертвуем одной комнатой, пригласим на постой двух знатоков тхэккён. Бесплатно. И пусть только попробует кто потом сунуться с поборами.

Через несколько дней в доме появились два молодых парня. Оба стрижены на русский солдатский лад, поэтому по виду их брачный статус не определить. По новоприбывшим некрещеным корейцам легко было понять, женат парень или нет. С косой – значит, не женат, закручены волосы на затылке – уважаемый, семейный человек. Но старожилы волосы стригли коротко, на русский манер, и непонятно было, как определить их семейное положение.

По фамилиям парней никто не звал, только по прозвищам: Гюн – «бамбук» и Кеми – «орех». Каждый мужчина-кореец имеет прозвище. Вот тетушка Ли за глаза называла своего мужа Симсультеги – «упрямец».

А парни своим прозвищам соответствовали совершенно. Гюн – высокий, худой и жилистый, все суставы выпирали, как соединения коленец бамбука. Кеми – круглоголовый и круглоплечий, и ноги у него разъезжались колесом. Днем они следили за порядком на складе, владелец которого – удачливый купец и уважаемый человек Цой Зя Хен – получил подряд на снабжение русского военного флота, а по вечерам в освобожденном от онгги[43] сарае дядюшки Ли обучали желающих искусству борьбы. А желающих было хоть отбавляй.

– У меня теперь целая армия защитников, – посмеивался ободрившийся дядюшка Ли.

Тетушка Ли вздохнула с облегчением, а вот жизнь Мирэ изрядно осложнилась. Трудно оставаться незаметной, когда вокруг столько молодых одиноких мужчин, похожих на бойцовых петухов. Будь ее воля, Мирэ сидела бы вечерами в задней комнате и читала русский букварь, который принес ей соседский Мися. Но забот по хозяйству становилось все больше. Новые квартиранты одежду меняли часто, и Мирэ почти каждый день тащилась по непросыхавшей грязи – дожди не давали вздохнуть – к речке стирать и полоскать белье. А светлыми июльскими вечерами – в Корее они назывались бы «малая и большая жара» – Мирэ по распоряжению тетушки Ли мыла во дворе онгги, готовя их к осенней засолке.

Размером онгги такие, что, если присесть, Мирэ могла бы поместиться внутри с головой. Было их больше двух десятков, и, изгнанные борцами из сарая, они стояли вдоль забора, словно солдаты на страже. Каждый горшок нужно было осторожно повалить на бок, залезть по пояс в середку с котелком горячей воды, разбавленной уксусом, и хорошенько отдраить морской губкой пористую глину. Хочешь не хочешь, но юбку, чтобы не замочить, приходилось заправлять повыше, оголяя коленки. А юбка русского покроя, которой снабдила Мирэ для хозяйственных работ тетушка Ли, была из ситца, тонкая, тут же намокала от воды и прилипала к бедрам. Стыд, да и только. Вылезешь из горшка, оглядишься – а какой-нибудь юнец на тебя пялится; поймав взгляд, краснеет и уносится прочь.

А ночью из соседней комнаты – густой мужской храп, как тут заснешь? А заснешь – приходит во сне дух Тигра со вставшей плотью, и надо ему все время показывать свои кресты, тогда он исчезает в оконном стекле…

Мирэ ощущала себя пустым горшком, не выполняющим своего предназначения – вынашивать и рожать детей. Со смерти матери она всегда выходила из дома с ребенком за спиной: сначала носила сестру, потом – соседских детей, у которых была нянькой за еду, а как вышла замуж – своих детей. А теперь она шла к далекому колодцу и обратно с большим тазом на голове и чувствовала себя неуверенно: не хватало груза за спиной или хотя бы в животе. А еще она очень скучала по мужу, да и ревновала, хотя старалась подавить это непозволительное чувство, потому что ревность жены – у корейцев достаточная причина, чтобы муж с ревнивицей развелся.

Вспомнила Мирэ свои волнения перед замужеством. Ким-сонсэнним – уважаемый учитель Ким – умел говорить красиво и возвышенно, чем вызывал любовь своих учеников и интерес женщин. А он, такой взрослый, искушенный жизнью и обласканный вниманием ненасытных вдов[44] мужчина, женится на деревенской девчонке… Мирэ трепетала от одной только мысли: не сбежит ли он от жены-неумехи в первую же неделю? Ведь у нее не было ни матери, ни даже тети, которая посвятила бы ее в постельные дела.

Тогда Мирэ достала черепаховую заколку, подаренную в детстве отцом за находку женьшеня, и пошла к дому, где жила кисэн. Некоторые кисэн тоже бежали от японцев в Кандо, в Маньчжурию, не желая развлекать спесивых оккупантов и учить их язык.

Пошла рано утром – утром, по рассуждениям Мирэ, у кисэн гостей не бывает. Оробела уже у ворот. Новые ворота, покрытые лаком, с символом ым-ян[45] красно-черного цвета посередине, сообщали прохожим, что хозяйка живет в достатке. Польстится ли такая состоятельная госпожа на черепаховую заколку? Мирэ постучала. За воротами заворчала собака, негромко обозначая свое присутствие. Конечно, брехливую собаку кисэн держать не будет – бестолковый лай распугает всех гостей.

Легкие шаги по ступеням, по каменной дорожке, и в воротах появилась маленькая щель, а в ней глаз молодой, но, судя по взгляду, опытной девушки с обвитой вкруг головы косой, какую носили служанки, – на такой подставке легче переносить тазы и корзины. Мирэ молча поклонилась.

– Сирота? – первым делом спросила служанка.

Мирэ кивнула, так и не открывая рта.

– За наставлением?

Мирэ кивнула дважды.

– Госпожа еще спит. Приходи в полдень. Деньги-то у тебя есть?

Мирэ достала из мешочка для амулетов, какой носит при себе любая женщина, и поднесла ближе к щели заколку.

– Красивая, – оценила служанка. – Где взяла? Не украла?

Мирэ вспыхнула.

– Я из честной семьи плотника! Выхожу замуж за учителя! А заколку мне отец подарил еще в детстве.

– У-у-у, какие подарки делают плотники своим дочерям! – завистливо, но недоверчиво процедила служанка, однако ворота раскрыла пошире. – Но постельная наука дороже фамильного наследства, да? – И она громко засмеялась.

Мирэ не хотела уходить – пришлось бы возвращаться к дому кисэн средь бела дня – и осмелилась на просьбу:

– Можно я во дворе подожду? Мне до дома неблизко.

– Ладно, заходи, – милостиво разрешила служанка и пропустила Мирэ внутрь. – Двор пока подметешь, все равно тебе делать нечего.

Вручила Мирэ стоявшую у ворот метлу, а сама, подобрав юбку, не новую, но ярко-зеленую, словно была из благородных, а не какая-то служанка у кисэн, зашуршала по ступенькам в дом.

В душе у Мирэ все так и закипело. Она, честная девушка из ремесленного сословия, будет убирать двор у кисэн, которые раньше были в одном сословии с рабами! Мирэ колебалась. Убрать – унизить себя, не убрать – кисэн может рассердиться и не дать наставления.

Уже наступило халло[46], время холодных рос, и двор был засыпан листьями: желтыми узенькими, ивы, и багряными разлапистыми, клена, они словно пытались поймать своими растопыренными ладонями маленьких желтых рыбок. Мирэ никогда еще не бывала в таком красивом ухоженном дворе-саде. Он был устроен по-китайски: полукруглые ворота, и дорожки извилистые, тут и там белели камни и горбатились покрытые травой холмики. И пруд в виде фасолины, в котором по-королевски неторопливо двигались длиннохвостые и пузатые, будто надувшиеся от гордости, золотые рыбки. Над прудом склонялась кривая сосна, похожая на выгнувшую спину лохматую кошку. У самых ступеней в узорчатых бело-синих горшках горделиво пламенели выспевшие фонарики физалисов – символы долголетия. Мирэ должна была признать, что наводить порядок в такой красоте было само по себе удовольствием. К тому же дом окружал высокий и глухой забор из камня – никто не сможет подсмотреть.

И Мирэ принялась подметать дорожки. Это было куда приятнее, чем копаться в огороде или чистить в загородке у свиней – ее обычные хозяйские заботы. Она так увлеклась, что совсем забыла о времени и о сословиях. И когда служанка окликнула ее с порога, приглашая войти в дом, она не сразу услышала – замечталась.

Поставив метлу на место у ворот, Мирэ смахнула со лба пот, одернула свою бледно-голубую полотняную юбку, попутно вытерев об нее ладони, и, сняв у крыльца кожаные поршни качжуксин[47], поспешила вверх по ступеням, очень надеясь, что все утро крутившаяся возле нее белая собака не истреплет ее обувь, пока она разговаривает с кисэн.

Она не сразу заметила хозяйку среди множества зеркальных шкафов, окованных медью сундуков, сложенных стопками подушек, пестрых напольных ковров и потолков, затянутых золоченой тканью. Богатств в этой зале было так много, что у Мирэ к горлу подступила тошнота, как в детстве, когда она, еще маленькая, украдкой объелась меда из сот, собранных матерью в лесу. В ее доме единственным украшением был домашний алтарь, вырезанный отцом из можжевельника, с табличками, на которых начертаны имена предков. И когда Мирэ услышала насмешливый голос, вопрошавший, а умеет ли она хотя бы здороваться, то не сразу поняла, откуда идет звук.

Кисэн сидела на скамейке с подлокотниками в очень неприличной позе. Одна нога ее в шелковой туфельке с резко загнутым вверх кичливым носком стояла на ковре, другая была подтянута к подбородку, и коленка выпирала под многочисленными цветными юбками на высоте плеча. На коленке покоился локоть кисэн. Она курила длинную трубку, выпуская в воздух колечки дыма.

Мирэ совсем смутилась и, опустив глаза в узоры на китайском ковре, принялась бормотать приветствия и извинения.

– Подойди ко мне и сядь здесь! – приказала кисэн, показывая на ковер перед собой, как раз под поднятой вверх ногой.

Мирэ повиновалась, по-прежнему не поднимая взгляда.

– Покажи, что принесла! – к лицу Мирэ протянулась холеная белая рука с отполированными ногтями, унизанная золотыми кольцами.

Мирэ суетливо сунула руку в мешочек и подала заколку, мимолетно приподняв голову. Про себя отметила, что кисэн уже немолода, судя по складке на шее и морщинкам в уголках глаз – старше двадцати пяти. Может, она слишком стара для первоклассных домов, вот и уехала в Маньчжурию…

Заколка тут же исчезла из виду, как испаряется иней под лучами солнца: раз – и ни следа.

– Знаешь ли ты четыре пу[48], которыми должна обладать жена?

– Знаю, госпожа.

– Как поклониться мужу, как повернуться, как сесть, как налить мужу соджу?

– Да, госпожа.

– С мужем надо говорить писклявым голосом, словно маленькая девочка, ты это помнишь?

Мирэ кивнула. Рука в кольцах коснулась ее лица, взяла за подбородок и повернула вверх к свету, льющемуся из окна. Кисэн долго и молча рассматривала Мирэ, слегка прищурившись. Мирэ смотрела в потолок.

– Покажи зубы, – наконец велела кисэн. Мирэ открыла рот. – Хорошо, – удовлетворенно заключила кисэн. – Зубы на месте, белые, ровные, без щелей, родинок и бородавок на лице нет, нос тонкий, кисти маленькие. Видно, на твою красоту учитель польстился. Иначе с чего бы ему брать в жены дочь плотника?

Мирэ понимала, что это не вопрос, а рассуждение вслух. Она и сама с трудом верила в свою удачу.

– Он из крестьян и сам сирота, – объяснила Мирэ странный выбор учителя.

– В любом случае третий пу ты проходишь. Шить, вышивать, ткать и готовить умеешь? – продолжила опрос кисэн.

– Да, госпожа.

– Счет знаешь?

– Знаю, госпожа. Но читать и писать не умею.

– Это не обязательно. Надо будет – муж тебя научит, на то он и учитель.

На это Мирэ очень рассчитывала.

– Значит, пришла ты ко мне за другой наукой – как ублажить мужа в постели.

Мирэ покраснела, чуть кивнув в знак согласия.

– Ты видела когда-нибудь, как выглядит вставший перец?

Мирэ совсем стушевалась:

– Видела у отца, когда он был пьяный и спал без штанов.

– То есть когда у мужа увидишь – не испугаешься. Мужу сколько лет?

– Двадцать три.

– Тогда перец встанет сам, но приласкать его не мешает. Держать его нужно нежно, как флейту тансо, и тихонько поглаживать. Вот возьми, попробуй.

И кисэн извлекла из-за спины и протянула Мирэ бамбуковую флейту. Мирэ приняла инструмент и заскользила пальцами вниз и вверх.

– Одними пальцами может быть щекотно, бери всей ладонью, – продолжала наставление кисэн. – Одежду с себя сама не снимай, а то муж посчитает тебя развратной. Он сам снимет с тебя то, что сочтет нужным.

Мирэ продолжала натирать флейту.

– Главное – все делать молча, если муж чего не спросит. Воткнет в тебя перец, будет первый раз больно – терпи и молчи, а если радостно тебе станет – тоже звуков не издавай.

– Хорошо!

– Сразу потом не вскакивай, полежи, подсунь головной валик под заднее место, чтобы семя внутри завязалось…

Попыхивая трубкой, кисэн объясняла премудрости замужней жизни обстоятельно и подробно, а потом забрала у Мирэ флейту, задрала юбки, под которыми не оказалось штанов-коджени, и показала наглядно, как перец входит в тайное место и как нужно, когда он войдет, изо всех сил сжимать его изнутри. И пообещала: если Мирэ научится хорошо сжимать и разжимать, муж будет ею доволен.

Мирэ научилась – и муж был ею доволен. Но любовные соки бурлили у него, как у племенного быка во время весенней случки. А потому он не обходил вниманием и окрестных вдов – матерей своих учеников, особенно когда жена была беременна. Мирэ, как наставляла ее кисэн, делала вид, что ничего не замечает. И то хорошо, что свободного времени – и учительство, и революционная борьба – у учителя Кима оставалось мало. Но он все равно успевал. Добросердечные соседки неусыпно следили за его передвижениями по кварталу и как бы между прочим, заглянув к Мирэ по пустячному поводу, выражали сочувствие неустанно работавшему учителю, даже вечерней порой посещавшему дома своих учеников. Мирэ благодарила соседок за участие и кланялась в знак благодарности, подавляя желание вырвать им языки.

Она могла признаться только себе, что была даже рада бегству мужа в Россию – за время последней беременности муж зачастил в один и тот же дом, а это уже скандально. Отправляясь в русскую землю с сыном за спиной, Мирэ рассчитывала начать супружескую жизнь заново – как уважаемая мать мальчика и единственная супруга христианина, ведь супружеской неверности Есу не одобрял. Но младенец погиб в пути, а муж уехал в далекие дали и не спешил возвращаться, хотя она уже несколько раз писала, что деньги у нее закончились, а одежда вся обтрепалась. Может, ему действительно плохо платят на табачной фабрике, а может, завел там себе там белотелую русскую женщину и тратит на нее все деньги?..

Наступило осеннее равноденствие. Поползли слухи, что железная дорога встала, поезда разгромлены бегущими с германского фронта солдатами и сообщения между городами теперь нет. Старики Ли по-прежнему не платили Мирэ, а впереди маячила суровая морозная зима – даже обуви, чтобы во двор выйти, не было. В городе стало плохо не только с едой, но и с прочими товарами. Поговаривали, что всем раздадут карточки по количеству проживающих в доме. Но в корейской слободе передавать властям списки жильцов не спешили. Карточки, конечно, хотелось всем, но что, если вместо карточек домохозяев оштрафуют за сокрытие нелегально проживающих? Или даже посадят в тюрьму – ходили и такие слухи.

А потом пропали старые деньги и появились новые, которым никто не верил: с орлом без короны, без номерных знаков, без подписи и года выпуска. К тому же они сильно упали в цене, и городские власти принялись отбирать товар у купцов вовсе бесплатно. На рынке стали предлагать мену: товар на товар. Дядюшке Ли высокородные гости приносили теперь в оплату за гостеприимство всякое разное, но по большей части мужское, совсем не нужное в здешней жизни: ханбоки[49], корейские шляпы из конского волоса, пояса с серебряными пряжками, палочки для еды из слоновой кости и книги, написанные на ханмуне. Дядюшка Ли пытался поменять это на продукты в корейских деревнях, но практичные селяне отказывались. И гостей у дядюшки Ли стало совсем мало, да и кормить их все равно было бы нечем.

Хорошо, что дядюшке Ли удалось ухватить с морского военного склада целый воз выброшенной на помойку круглоголовой капусты, подгнившей по недосмотру. Мирэ вместе с тетушкой Ли снимали верхние листья, а из остальных квасили кимчи, благо запас сушеного перца оставался с прошлого года. А дядюшка Ли отправился к самой границе с Маньчжурией за соей для соуса диби и пасты джай.

Уехал живой – вернулся мертвый.

Уже смеркалось, когда у ворот раздалось знакомое ржание. Тетушка Ли быстро обтерла раскрасневшиеся и распухшие от перца руки, сняла с крюка лампу и пошла открывать. Мирэ поспешила помочь. Распахнули створы, запряженная кобыла, тряся головой на каждом шагу, вошла во двор. Глаза ее, как показалось Мирэ, застилали слезы.

Дядюшка Ли лежал ничком в повозке на мешках с соей. На стриженом затылке чернело маленькое отверстие, хвостом головастика из него вытекала тоненькая струйка крови. Обе женщины побоялись даже кричать. Тетушка Ли заткнула рот кулаком, приложила ухо к спине мужа и зарыдала: раз повозку не ограбили – значит, это пуля от партизан. Месть за то, что отказался платить. Другим в назидание.

Мирэ кинулась в сарай, где каждый вечер собирались борцы. Гюн, Кеми и двое их учеников выскочили во двор, разгоряченные борьбой и потрясенные известием, окружили телегу, проклиная убийц. Ощупав тело, которое еще не успело остыть, – видно, убили на подъезде к городу, – хотели было занести его в дом, но тетушка Ли остановила их и побежала в кухню. Принесла комок ваты и, отщипнув несколько клочков, заткнула уши и ноздри покойника – чтобы душа раньше времени не вышла из тела. Пулевое отверстие тоже заткнула. Потом велела нести тело в сарай, где его предстояло обмыть.

Мирэ уже читала катехизис на корейском, в котором утверждалось, что у человека всего одна душа. Может, у француза или русского одна. Но у любого корейца их всегда три. Одна после смерти остается в доме и поселяется в поминальной дощечке, вторая отправляется в могилу на попечение горного духа, а вот третья – в неведомые дали к десяти судьям, которые после испытаний поселяют ее в рай или в ад. «Дал же Бог людям разный облик и богатствами тоже наделил не поровну. Значит, мог Создатель наделить какие-то народы одной душой, а корейцев – тремя, – рассуждала про себя Мирэ. – Хотя бы потому, что так было за тысячи лет до того, как родился Есу, и прошло еще почти две тысячи лет до того, как корейцы узнали про него и его небесного отца». Глядя на неподвижное тело крещеного покойника, Мирэ впервые задалась вопросом: если Есу разрешил корейцам оставить только одну душу, то куда деваются еще две? И как будут хоронить дядюшку Ли – по корейскому или по русскому обряду?

Когда приходит беда, а рядом не оказывается родственников-мужчин, женщина не может полностью отдаться горю. Будь сыновья тетушки Ли дома, они взяли бы на себя все похоронные хлопоты и по обычаю громко себя же и обвиняли бы в смерти родителя – сыновья всегда виноваты, что недосмотрели, – а мать бы рыдала без остановки у тела, как и положено безутешной вдове. Но сыновья, с благословения отца, занимались лесоторговлей в Иркутской губернии. Даже если тетушка Ли даст им завтра телеграмму, при теперешней обстановке на железной дороге они не доберутся и на седьмой день.