Нимб набекрень, или Кому в Раю жить хорошо

— На какой честный? — медведь попытался встать, но центровка ушла, и он снова сел. — У меня абонемент в берлогу не оплачен. И жена звонила, требует шубу. Какая тут честь, сплошная бытовуха. Слушай, у тебя выпить нет? Башка раскалывается.

Таня растерялась. По всем законам жанра она должна была сейчас воткнуть кол ему в грудину, произнести речь про светлое будущее человечества и умереть красиво. Но перед ней сидел просто похмельный мужик в шерсти. Родственная душа.

— Нет выпить, — буркнула она. — Есть сок. Томатный. «Добрый».

— Давай, — обреченно махнул лапой шатун.

Таня протянула ему пакет. Медведь всосал литр сока одним глотком, почмокал и рыгнул огнем. Аккуратно прожег муравейник.

— Хороший сок, — кивнул он. — Кисленький. Ладно, разбудила — пошли смотреть ущерб. Ленина своего убери, он мне на лапу нассал, я за это геополитически оскорблен.

— Ленин — художник, он так видит, — вступилась за собаку Таня.

Они дошли до сарая деда Егора. Шатун профессионально осмотрел разрушения, потрогал выломанную дверь.

— Фундамент гнилой, — вынес вердикт медведь. — Тут арматура нужна двенадцатая, иначе я весной опять зайду, извините. Где ваш этот… строитель?

— В погребе сидит, — сказала Таня. — Боится.

Медведь подошел к люку, деликатно постучал когтем.

— Выходи, старый. Не съем. Максимум ипотеку твою рефинансирую.

Из погреба высунулась бледная голова деда.

— Правда, Потапыч? — спросил он, узнав зверя.

— Какой я тебе Потапыч, — обиделся медведь. — Я Владимир Владимирович. Мы ж с тобой в бане прошлый вторник парились.

Тут из-за кустов выбежал настоящий участковый Петров. В камуфляже, с ружьем, весь красный от служебного рвения.

— Стоять! Всем мордой в землю! Ружье на предохранитель забыл поставить, но вы все равно падайте!

Медведь посмотрел на Петрова, Петров на Таню, Таня на Ленина. Ленин зевнул, показав два ряда зубов, которыми можно перекусывать арматуру.

Петров оценил диспозицию. Понял, что падать лицом в землю придется именно ему, причем навсегда. Медленно поднял руки.

— Это самое. Заявление отозвано. Сарай мы сами деду перекроем. Шифером. Хорошим. Давайте жить дружно.

— Вот это другой разговор, — подобрел медведь. — Таня, наливай. За счет заведения.

Таня достала из внутреннего кармана ватника вторую пачку сока. Протянула участковому.

— Тебе нельзя, ты при исполнении. Пей, Вова.

Медведь взял пакет, покосился на Ленина.

— Собаку свою уйми, товарищ. Нехай он мою классическую буржуазную собственность больше не экспроприирует. Задолбал уже ботинки жрать.

— Хорошо, — кивнула Таня. — Ленин, фу. Оставь государству хотя бы подошву.

И они пошли завтракать к деду Егору. Потому что в Двуречках даже охота на медведя заканчивается совместным поеданием вчерашних блинов, и никакая сверхъестественная сущность этого векового порядка изменить не может. Разве что кончится томатный сок.

Вождь собак товарищ Крупский

У Тани из Двуречек была проблема масштаба среднего районного центра. Звали проблему Ленин, и это был хаски. Не в смысле вождь мирового пролетариата, хотя по уровню разрухи в отдельно взятой квартире они были идентичны.

Таня — вампир. Настоящий, классический, из тех, что спят днем в гробах от IKEA (модель «Свалка», цвет венге) и питаются исключительно туристами, которые ищут в Двуречках аутентику. Туристы кончились еще в девяносто восьмом, когда закрылся единственный краеведческий ларек. Поэтому Таня перешла на гематоген и обиду.

Вечером она вывела Ленина гулять. На поводке держать его было бессмысленно, как пытаться удержать айсберг бельевой веревкой. Ленин просто вставал в стопор всеми четырьмя лапами, включал режим сибирского тракториста, и Таня летела за ним через кусты сирени, элегантно матерясь баритоном.

Из-за поворота вырулила стая бродячих собак. Штук восемь профессиональных тунеядцев: разной степени кудрявости, комплектации и душевных травм. Стая замерла. Так замирает отдел продаж перед приходом налоговой.

Инстинкт подсказывал Тане два сценария. Первый — принять боевую форму нетопыря, оскалить клыки и орать ультразвуком. Второй — притвориться мертвой инсталляцией современного искусства. Но пока Таня выбирала между оперой Дракулы и перформансом, Ленин совершил акт высшей дипломатии. Он посмотрел на хозяйку взглядом кота, которому надоело жить, сел, аккуратно выплюнул из пасти ручку от авоськи и пошел знакомиться.

Собаки напряглись. Вожак, старый одноглазый таксообразный дворянин по кличке Интеллигент (судя по желтой бирке на ухе), сделал шаг вперед. Они обнюхались. Это длилось ровно сорок секунд. Для собаки — целая вечность, время, за которое можно пересмотреть внутренний конфликт, простить мать и составить завещание.

А потом произошло страшное.

Интеллигент тявкнул. Тоненько, вопросительно. Ленин ответил басовитым «гав». И вся стая вдруг потеряла свою уличную суть. Из них будто вынули ржавые пружины. Пропали сутулость, голодный блеск в глазах и желание отгрызть ногу курьеру. Перед Таней стояли восемь воспитанных домашних шпицев, которых впервые отпустили с поводка в парке Горького.

Ленин развернулся. Посмотрел на Таню с выражением лица мужа, который двадцать лет терпел борщ без мяса, махнул хвостом-снегоуборочной лопатой и потрусил прочь. Вся стая молча, строевым шагом отставного прапорщика двинулась за ним.

— Куда?! — крикнула Таня. — Эй! А меня кто покусает?!

Но банда уже скрылась в направлении заброшенного элеватора.

Таня осталась одна посреди Двуречек. Сумерки сгущались. Поодаль пьяный электрик дядя Жора пытался починить фонарь методом удара по нему валенком. Идиллию портило только то, что теперь Таня официально стала матерью-одиночкой для восьми парковых гопников.

Через час Ленин вернулся один. Подошел, тяжело дыша, лег у тапочек и захрапел так, что завибрировал сервант.

Утром Таня вышла на крыльцо. У калитки сидел весь личный состав ночного патруля. Интеллигент держал в зубах чей-то ботинок сорок пятого размера. Остальные смотрели на Таню преданными глазами лабрадоров, ожидающих команды «фас».

— Значит так, — сказала Таня, поправляя капюшон. — Вы теперь не бродячие. Вы — выездная охрана. Оклад кровью. Кто нассыт на клумбу дяди Жоры — лишу премии и выгрызу печень. Вопросы?

Интеллигент положил ботинок к ее ногам, гавкнул и вилянием хвоста четко обозначил сумму оклада плюс вредность.

Теперь Двуречки обходят стороной даже цыгане-гадалки. Потому что если раньше здесь жил всего один упырь, то теперь у него есть личная армия под командованием хаски, который искренне считает себя председателем домкома. Главное, чтобы Ленин однажды не решил повести их голосовать. Тогда рухнет не только местный бюджет, но и основы мироздания.

Электрическая Таня

В Двуречках, где асфальт — это исторический миф, а главным транспортным средством считается корова Зойка с навигатором в виде пучка сена, жила вампирша Таня.

Вампиршей она была по трудовой книжке и бледности. По факту же Таня страдала от жесточайшего кризиса среднего возраста и анемии одновременно. Кровь девственниц её не брала — гемоглобин низкий. От летучих мышей у неё начиналась аллергия на шерсть. А единственный аристократичный клык шатался после того, как она накануне пыталась открыть им банку со сгущенкой.

Славилась Таня в округе лютым любопытством. Если сосед дядя Вася чинил свой «Москвич-412» при помощи лома и такой-то матери, Таня стояла над душой три часа, подавая советы про искру и зажигание. Когда местный электрик Жора тянул провода к сельсовету, Таня сидела на столбе верхом, свесив ноги в готических ботфортах, и спрашивала: «А фаза — это больно?»

— Фаза, милая, это когда ты уже ничего не спросишь, — философски затягивался Жора «Беломором». — К лентяям смерть приходит в постель, во сне, тепленькая, гуманная. А к самым любознательным бабам — через розетку. Раз — и полетела изучать астральный план без обратного билета.

Таню эта перспектива только раззадорила. Вечером, вместо того чтобы идти пугать запоздалых путников (путники в Двуречки забредали редко, обычно они сразу крестились и убегали в сторону райцентра), она притащила из сарая старый советский кипятильник.

Ей пришла в голову гениальная бизнес-идея.

— Зачем сосать кровь? — рассуждала она, глядя на свое отражение в самоваре. — Это прошлый век. Капитализм требует диверсификации. Буду делать живой лимонад.

План был прост, как инструкция к лопате. Берется трехлитровая банка родниковой воды. Туда опускается вилка кипятильника. Вилка включается в сеть 220 вольт. Вода весело пузырится, насыщаясь свободными электронами. Таня макает туда палец, получает заряд бодрости на неделю вперед, а потом продает эту воду местным мужикам под видом приворотного зелья. Мужики пьют, их бьет током, они дергаются, выглядят мужественно и влюбляются в Таню от переизбытка адреналина. Профит.

Первым делом нужно было заземление. В учебниках физики об этом писали туманно. В Двуречках знали точно: если тебя что-то бьет, нужно крепко держаться за землю. Таня сняла левый сапог, голой пяткой встала в коровью лепешку для лучшей проводимости, правой рукой взяла кипятильник, левой — банку.

Она торжественно воткнула вилку в переноску, которую протянула из бани.

Вселенная моргнула. Сработал закон Ома, о существовании которого Двуречки даже не подозревали. Ток пошел искать кратчайший путь. Он проигнорировал банку, фыркнул на родниковую воду и решил, что лучшая дорога к центру земли лежит прямо сквозь готическую барышню.

Таню подбросило метра на полтора. Банка пошла вверх красивым баллистическим снарядом и наделась деду Епифану на голову, пока тот шел проверять давление в котле. Дед принял боевую стойку, решив, что началось нашествие инопланетян с тазиками. Корова Зойка, наблюдавшая за процессом из-за забора, впервые в жизни замычала в тональности ре-минор.

Очнулась Таня в бане. Пахло паленой синтетикой и озоном. Рядом сидел фельдшер Михалыч и мерил ей давление аппаратом, который последний раз калибровали до распада СССР.

— Сколько пальцев? — спросил он.

— Двести двадцать, — прошептала Таня. Волдыри на её теле складывались в точную схему электропроводки панельной пятиэтажки.

— Вот ведь дура бессмертная, — вздохнул Михалыч. — Говорил тебе Жора: к любознательным смерть через розетку ходит. Она почти дошла. У тебя теперь кардиостимулятор бесплатный, до ста лет дотянешь, но пломбы светиться будут. И главное — твой клык от удара окончательно выпал. Лови.

Он протянул ей зуб, завернутый в подорожник.

Вечером Таня вышла на крыльцо. Есть хотелось невыносимо. Сосед гнал самогон. Таня принюхалась. Подошла, заглянула в змеевик.

— Чистый метанол, градусов семьдесят, — авторитетно заявила она. — И альдегиды. Дай кружечку. На кровь больше смотреть не могу, тошнит. И дай пассатижи, у меня тут в спине, кажется, плюсовой контакт отошел.

Похороны

В Двуречках, где время течёт медленнее, чем очередь за сахаром в девяносто втором, а главным событием года считается падение старой яблони на крышу сельсовета, Таня-вампир была явлением скорее бытовым, чем мистическим. Она пила не кровь, а портвейн «Три топора», и пугала селян не клыками, а тем, что могла починить любой карбюратор одной отвёрткой и взглядом полным вековой тоски.

Первый раз она пришла на похороны дяди Васи из-за любви к драме. Дядя Вася был хорошим человеком, но при жизни храпел так, что у соседей скисало молоко. Отпевание шло по канону: батюшка путал слова псалма с составом удобрений, старушки синхронно вздыхали, пахло ладаном и вчерашним борщом.

Вынесли гроб. Носильщики — братья-близнецы Шурик и Лёха — люди широкой души, но узкого дверного проёма. Они взяли слишком круто вправо. Дубовый ящик стоимостью в три пенсии глухо чмокнул о косяк.

И тут изнутри раздалось деликатное:

— Ой.

Шурик икнул. Лёха перекрестился левой рукой. Крышку сдёрнули быстрее, чем обёртку с новогоднего подарка. Внутри, щурясь от дневного света, лежал покойный дядя Вася. Он выглядел недовольным.

— Вы чего шумите? — спросил он басом. — Я только задремал.

С тех пор дядя Вася прожил ещё двадцать лет. Стал местной достопримечательностью. На рынке ему давали лучшие места, милиция никогда не штрафовала, а участковый просто отдавал честь. Умер он окончательно и бесповоротно во сне, дожив до восьмидесяти пяти, потому что после такого воскрешения бояться смерти было как-то глупо.

Прошло сорок дней. Снова похороны. Вся деревня собралась проводить тракториста Петрова, который решил проверить, выдержит ли его «Беларусь» погружение в пруд (спойлер: нет).

Гроб с Петровым плыл над толпой, как линкор. Носильщиками снова подрядили Шурика и Лёху, потому что больше некому — молодёжь вся в городе таксует. Процессия медленно ползла к выходу из церквушки. Близнецы уже мысленно были на поминках, высчитывая, успеют ли они ухватить куриную ножку до того, как её разберут родственницы усопшего.

Внезапно сквозь ряды молчащих скорбящих, расталкивая локтями бабушек с клюками, прорвалась женщина в леопардовом пальто. Это была Зинаида, жена воскресшего дяди Васи. Глаза её горели безумием хозяйки, чей лотерейный билет чуть не выбросили в мусор.

Она вклинилась между стеной и гробом, раскинула руки крестом и закричала на всю церковь голосом диспетчера вокзала:

— Стойте! Осторожно, стена!

Носильщики затормозили так резко, что Петров внутри подпрыгнул, звякнув медалями за посевную. Толпа ахнула. Батюшка выронил кадило. Таня-вампир, стоявшая в углу, поперхнулась воздухом и впервые за двести лет покраснела.

— Зина, ты чего?! — прошипел Шурик. — У нас тут похороны вообще-то! Настоящие! Человек умер навсегда!

— Знаю я ваше «навсегда»! — отрезала Зинаида, бдительно ощупывая дубовую стенку гроба. — Сначала «умер-умер», а потом глаз откроет посреди панихиды, конфуз людям устроит! А мне перед соседями опять красней! Ишь, моду взяли — оживать! Несите ровно, говорю! Там слева штукатурка отбита, об неё вечно все бьются! Голову береги, Васенька! — добавила она нежно внутрь гроба, обращаясь к абсолютно чужому мертвецу Петрову.

Петров, будь он жив, обязательно бы ответил, что никакой он не Вася. Но Петров был мертвее мёртвого и философски молчал.

Таня подошла к Зинаиде, взяла её под локоть и мягко повела прочь от процессии.

— Зиночка, — сказала вампирша бархатным голосом, от которого обычно глохли собаки. — Пойдём покурим. Объясню тебе концепцию необратимости энтропии. На пальцах. И про портвейн есть новости.

Зинаида позволила себя увести, но всё равно оглядывалась через плечо, контролируя траекторию гроба.

Петрова вынесли идеально ровно. Больше в Двуречках никто не оживал. То ли стены в церкви укрепили, то ли местный патологоанат оказался убедительнее судьбы. Хотя злые языки поговаривали, что дело в Тане: чтобы прекратить этот цирк с воскрешениями, она лично сходила в сельсовет и переписала устав деревни. Теперь первым пунктом там значилось: «Умер — сиди смирно».

Сосед

В субботу в восемь утра, когда сон ещё плотнее бетона и крепче портвейна «777», в дверь к Петровичу забили так, будто там с той стороны колотит лось. Или налоговый инспектор с группой захвата.

Петрович упал с дивана прямо на пульт от телевизора. Пульт издал предсмертный писк, а сам Петрович — звук старой гармошки. Он доковылял до двери, по пути наступив на деталь конструктора, которая за ночь эволюционировала в местного демона боли.

— Кто? — просипел он в дерматин.

— Свои! — ответили из-за двери голосом Тани из Двуречек. Голосом, которым обычно сообщают о конце света или просят соли.

Таня была местной достопримечательностью. Ростом метр в прыжке с табуретки, весом как три хомяка после обеда, но авторитетом давила лучше асфальтоукладчика. Вчера она заходила занять луковицу и взглядом заставила Петровича вспомнить все грехи, включая кражу яблок в третьем классе.

Щёлкнул замок. На пороге стояла Смерть. Маленькая-маленькая. Чёрный балахон ей явно шили на заказ в отделе для барби, коса волочилась по линолеуму и противно скрипела. Из-под капюшона торчал только бледный нос картошкой и сурово поджатые губы.

Реальность Петровича треснула по швам, как старые треники на коленях. Он икнул, перекрестился левой ногой и рухнул. Не просто упал, а красиво стек по косяку прямо гостье в ноги, обняв тапок сорок пятого размера.

— Матушка! — взвыл Петрович, размазывая по ламинату вчерашний борщ (он ел его прямо из кастрюли). — Погоди! Дай дожить! Я банку огурцов не доквасил! Мать старенькую в Кинешму не свозил! Карбид в сарае лежит неразбавленный, пацаны во дворе без опыта останутся! Христом Богом молю, возьми ЖКХ вместо меня, они мне душу вынули!

Смерть тяжело вздохнула. Звук получился такой, словно спустило колесо у гужевой повозки.

— Да уйди ты! — басом рявкнула маленькая смерть и брезгливо отпихнула босую пятку Петровича ручкой косы. — Слезь с моей обуви, я её вчера только полировала! Мужик, тебе сколько лет? Поднимайся давай, сквозит.

— Не встану! — рыдал Петрович, пытаясь облобызать край чёрного мешка. — Бери печень, почки, бери спин-офф от ипотеки! Только душу не тронь, она у меня хоть и прокуренная, но родная!

— Сказала же, отвяжись! — Смерть упёрла руки в боки. Балахон угрожающе затрещал на плечах. — У тебя совесть есть? Я тут полчаса звоню, палец отсохла на кнопку жать. Звонок у тебя работает вообще? Я за хомяком пришла.

Петрович замер. Сел на пол. Поморгал.

— За каким… хомяком?

— За Кузей твоим! — Смерть достала из складок балахона маленький потрёпанный блокнот. — Белый, одноглазый, левая лапка хромает. Срок годности вышел. По регламенту положено изъять. А то вы, двуногие, потом начинаете плакать, венки из ромашек плести, хоронить их в спичечных коробках. Бюрократия одна. Давай зверя сюда, у меня еще семь вызовов по району и обед остывает.

До Петровича начало медленно доходить.

Смерть ростом не удалась.

— Так Кузя же… того… — пролепетал Петрович. — Он неделю назад преставился. Мы его в огороде, под смородиной… Царствие ему небесное, грызуну. Хороший был хомяк, обои только любил…

Маленькая смерть побагровела. Капюшон затрясся.

— Какого лешего?! — взвизгнула Смерть. — Я перлась через весь район! Через лужу, где чуть не утонула по пояс! Я ради этого Кузи годовой отчёт прервала! Где он?!

— В земле-матушке… — прошептал Петрович, всё ещё сидя на полу.

Смерть сорвала капюшон. Дождевая вода потекла ей за шиворот. Она посмотрела на Петровича тем самым взглядом, которым вчера провожала в последний путь таксиста.

— Петрович. Ты идиот?

— Есть такое, — честно согласился тот.

— Ладно, — Смерть швырнула серп обратно в коридор. Серп воткнулся в антресоль между зимней обувью и лыжами. — Раз уж припёрлась, пошли. У тебя рассол огуречный остался? И аспирин. У меня после твоей двери башка раскалывается. И халат сними этот дурацкий, жарко.

Через десять минут они сидели на кухне. Петрович в одних семейниках, Смерть в хозяйском махровом халате, который висел на ней как на флагштоке. Перед ней стоял стакан с мутной жидкостью.

— Значит, помер твой хомяк, — констатировала она, морщась. — Ну и ладно. Всё равно вонял.

— Это природа, — философски заметил Петрович, прикладывая холодную ложку ко лбу.

— Природа природой, а мне теперь пешком обратно идти. Автобусы встали.

Она залпом выпила рассол, крякнула и поднялась.

— Пойду я. Вечером зайду, лампочку на площадке вкручу. А то темно, как у негра в… ну, понятно где. И замок себе нормальный купи, бесишь стучаться.

Смерть запахнулась в дедовский дождевик, нахлобучила капюшон, взяла серп и вышла из дома.

Петрович долго смотрел на закрытую дверь. Потом перевел взгляд на стену, где в рамочке стояла фотография одноглазого белого хомяка.

— Эх, Кузя, — вздохнул он. — Не вынесла душа поэта позора мелочных обид. Даже смерть от нас, простых смертных, устаёт.

Он допил холодный чай и пошел досыпать. Жизнь продолжалась, хотя паркет в коридоре пришлось отмывать от слёз ещё два дня.

Смерть-подруга

Таня была вампиром старой школы. Не из этих ваших бледных подростков с челочкой, которые страдают от тоски и не могут купить квартиру в ипотеку. Тане было двести лет, она жила в селе Двуречки Липецкой области и страдала исключительно от давления.

Вчера соседка Зинаида Петровна угостила ее кабачковой икрой собственного приготовления. Икру Таня оценила высоко — густая, как гудрон, можно клеить обои. Но сегодня у бессмертного кровопийцы пульсировало в левом виске так, будто там репетировал сводный оркестр пожарных частей Черноземья.

Таня вышла на крыльцо проветриться. В палисаднике цвела картошка, за забором мычала чья-то корова о тщете всего сущего. Воздух пах прелым сеном и самогоном дяди Коли. Идиллию нарушил детский писк.

На завалинке сидел мелкий пацан лет пяти. В черном капюшоне, который сползал ему на нос. В одной руке он держал серп, которым баба Валя обычно жала рожь для гербария, а в другой — совочек.

— Ты кто? — спросила Таня, массируя висок. — Ряженый? Хэллоуин отменили по причине отсутствия тыкв.

— Я Смерть, — серьезно сказал мальчик и поправил капюшон мизинцем. — Маленькая. Мне только практику дали. На испытательный срок.

— Ага, — кивнула Таня. — А коса где?

— Это стереотипы ЖКХ, — обиделся мальчик. — У нас теперь оптимизация. Вот, серп выдали. И инвентаризационную ведомость. Сказали, начать с пенсионеров и тех, кто ел икру Зинаиды Петровны.

Таня похолодела. Вампирьей своей частью.

— Меня нельзя, — быстро сказала она. — Я нежить. У меня отсрочка до второго пришествия или пока сельсовет не развалится.

— По базе ты проходишь как «гражданка Татьяна, двести лет, группа крови минус-резус-фактор-ад», — заглянул в ведомость Смерть. — Лимит исчерпан еще при Екатерине Великой. Просто курьерская служба раньше работала плохо, извещение затерялось. А тут я мимо практики шел, дай, думаю, зайду.

Смерть достал из-под полы балахона бланк казенного вида и протянул шариковую ручку на веревочке.

— Расписывайся. Причина ухода: «надоело».

— Погоди, — Таня выставила вперед ладони. Кровососы славятся скоростью реакции, но сейчас скорость была равна нулю из-за спазма сосудов головного мозга. — Какое «надоело»? У меня рассада! Помидоры сорта «Бычье сердце»! Они же без хозяйской энергии засохнут! Это бесхозяйственность. Напиши статью УК.

— Бесхозяйственность — это когда ты людей кусаешь, — строго сказал мальчик. — А помидоры — это ботаника, нам не указ. Ну, давай быстрее, у меня после обеда песочница. Нужно куличик слепить размером с Тадж-Махал.

Таня поняла, что аргументами этого функционера не взять. Нужна смекалка. Она посмотрела на серпы бабы Вали, потом на свой дом. Идеальный план созрел мгновенно.

— Слушай, мелкий, — зашептала Таня. — Давай договоримся. Я тебе дам взятку натурой. Видишь вон тот сарай?

— Сарай как сарай. Профнастил, шифер битый.

— Там дядя Коля гонит первач. Очищенный, на кедровых орешках. Если его выпить, любой аудит превращается в джазовую импровизацию. Тебе с твоим ростом хватит одного глотка, чтобы забыть про отчетность до совершеннолетия. А мне нужно всего сто лет. Дядя Коля через сто лет все равно сопьется окончательно, приходи тогда снова.