Родная чужая. Роман. Книга 1

— Хочешь поспорить, что он даже не обрадуется?

— Еще как обрадуется! — с вызовом ответила она.

Тем же вечером, собравшись с духом, Мила подошла к Андрею, который смотрел телевизор.

— Нам нужно пожениться, — сказала она так твердо, как только смогла.

Он даже не повернул головы.

— Надо, так надо, — бросил он в экран и больше не произнес ни слова.

Комнату заполнила оглушительная тишина, нарушаемая лишь бормотанием диктора. Мила стояла посреди нее, отчаянно пытаясь найти объяснение его ледяному равнодушию. «Он просто не готов сейчас, — убеждала она себя. — Растерялся. Конечно, он думает о свадьбе, о будущем…» Но в глубине души уже шевелился холодный, липкий страх.

Мила еще долго стояла в дверном проеме, вглядываясь в затылок Андрея, словно надеясь, что он вот-вот обернется, улыбнется и скажет что-то теплое. Но он так и не шелохнулся. В комнате пахло остывшим чаем и чем-то неуловимо чужим, хотя это была их общая квартира.

Гиви, который все это время тихо сидел в углу на кухне, вышел в коридор. Он не стал ничего спрашивать — по лицу Милы все было понятно. Он просто подошел к ней, осторожно коснулся ее плеча и, не дожидаясь ответа, молча ушел в свою комнату, плотно прикрыв дверь. В этом жесте было столько понимания и боли, что у Милы к горлу подкатил ком.

Ночью она долго не могла уснуть. В голове крутились слова Гиви: «Ты его не знаешь». Она вспоминала Андрея: спокойного, рассудительного, всегда знающего, как поступить. Разве мог такой человек быть плохим? Разве мог он не хотеть ребенка? Разве он мог врать, что любит? Она убеждала себя, что это просто мужская сдержанность, страх перед ответственностью, который свойственен многим. «Он просто не умеет выражать чувства», — шептала она в темноту, пытаясь заглушить голос интуиции, который настойчиво твердил обратное.

Утром Андрей ушел на работу, даже не посмотрев на нее, не сказав ни слова. Он был подчеркнуто сосредоточен и холоден, как лед. Мила осталась одна в пустой комнате. Тишина давила. Она подошла к окну, глядя на серые подмосковные многоэтажки, и вдруг поймала себя на мысли, что боится следующего вечера.

В дверь постучали. Это был Гиви. Он выглядел осунувшимся, но в глазах светилась та же странная, почти фанатичная решимость.

— Ты ведь понимаешь, что это только начало? — тихо спросил он, не входя в комнату. — Если ты останешься с ним, ты разучишься смеяться. Я не хочу, чтобы ты разучилась смеяться

— Почему ты так уверен, Гиви? — Мила обернулась, и в ее голосе впервые прозвучали слезы. — Что ты знаешь такого, чего не знаю я?

Гиви помедлил, словно взвешивая каждое слово. Он подошел ближе, и Мила увидела, как сильно дрожат его руки.

— Я знаю, почему он на самом деле настоял на переезде, — сказал он, и в его голосе послышалась горечь. — И я знаю, почему он так отреагировал на новость о ребенке. Он не просто не обрадовался, Мила. Он испугался. Но не ответственности. Он испугался того, что теперь ты привязана к нему.

Мила замерла. В воздухе повисло тяжелое молчание. Она хотела возразить, хотела крикнуть, что он ошибается, но слова застряли в горле. В этот момент она поняла: Гиви не лжет. И этот холод, который она чувствовала от Андрея, был не просто усталостью. Это было что-то гораздо более страшное.

Тем временем Гиви окружил Милу неустанной заботой. Он где-то раздобыл фрукты, икру и другие лакомства, стал привозить ей на работу готовые обеды, приговаривая: «Тебе надо хорошо кушать. Что еще хочешь?»

Каждый вечер после работы он уводил ее гулять в парк.

— Дыши, — говорил он. — Осенний воздух, совсем как у нас в горах.

В это же время Андрей обычно сидел дома перед телевизором.

Гиви больше не заводил разговоров о свадьбе, но и не избегал их, хотя уже нашел себе отдельное жилье. Он по-прежнему оставался рядом.

Каждый день это трио — Мила, Андрей и Гиви — по полчаса тряслось в переполненном автобусе на работу и обратно. Андрей, криво усмехаясь, подтрунивал над соперником:

— Любишь кататься, да? Зачем с нами так рано едешь, смотрел бы сейчас сны красивые…

Но Гиви упорно провожал Милу и утром, и вечером, бдительно ограждая ее от толчков толпы.

Вскоре Милу начал мучить токсикоз, и эти поездки стали для нее невыносимы. Тогда Андрей договорился о съемной квартире, но предварительно сообщил Гиви, что хозяин ставит условие: проживание только для двоих. Миле показалось, что Андрей сделал это не столько ради нее, сколько чтобы избавиться от Георгия. Впрочем, она тут же отмахнулась от этой мысли: «Глупости, он заботится обо мне. При чем здесь Гиви?»

Новая квартира находилась всего в десяти минутах ходьбы от работы. Она принадлежала высокому полицейскому чину, и в ней раньше жила его замужняя дочь. После развода дочери квартира пустовала. Обстановка была роскошной: красивая импортная мебель, мягкие кожаные кресла и белый кожаный диван — настоящая редкость по тем временам! Сверкающая, оборудованная всевозможной техникой кухня, просторная ванная и огромная лоджия — живи и радуйся. Особенно Милу поразил огромный белый пушистый ковер в гостиной — ноги в его мягком ворсе утопали по щиколотку. А платить за все это нужно было сущие копейки: только за коммуналку и консьержке.

Однако после переезда все изменилось. Андрей стал замкнутым и раздражительным. Любая мелочь могла стать причиной его многодневного молчания. Мила часто не понимала, что послужило поводом, чтобы не разговаривать с ней несколько дней подряд. Но она не заморачивалась и не выясняла отношений. Сил на это просто не было: с раннего утра до позднего вечера она носилась по стройке, закрывала наряды рабочим, вела сложнейший объект. Ей было не до размышлений, почему Андрей сегодня не сказал ей ни слова. А может, она просто привыкла к такому отношению еще с детства.

Она оправдывала Андрея: устал, работа, нервы. Она сама приходила домой выжатая, как лимон, и единственным ее желанием было упасть на этот самый белый ковер и забыться сном.

Но однажды вечером, когда она вернулась со стройки чуть раньше обычного, она застала Андрея дома, хотя он должен был быть еще на работе. В комнате пахло табаком, хотя Андрей никогда не курил в квартире.

— Ты чего так рано? — спросил он, даже не повернув головы. В его голосе было глухое раздражение.

— Выполнили план быстрее, — ответила Мила, снимая пальто. — Андрей, у нас все в порядке? Ты какой-то… чужой.

Он медленно поднялся, подошел к нейи долго смотрел на нее, не произнеся ни слова.

— А ты чего ждала? — и в его глазах она увидела холод, от которого стало не по себе. — Ты беременна, тебе все время что-то нужно, а я… я просто хочу тишины.

Мила замерла. Она вспомнила, как Гиви каждый вечер звонил ей на работу, чтобы узнать, не слишком ли она устала, как приносил ей яблоки, как смотрел на нее — с той самой немой преданностью, которую она так старательно игнорировала.

— Ты хочешь, чтобы я ушла? — тихо спросила она.

Андрей усмехнулся, той самой кривой усмешкой, которую она видела в автобусе, когда он подкалывал Гиви.

— Я хочу, чтобы ты поняла: никто не будет носить тебя на руках. Даже твой грузинский рыцарь скоро поймет, что ты — это просто женщина, каких много.

В этот момент в дверь позвонили. Она подошла к двери и посмотрела в глазок. На лестничной клетке, в полумраке подъезда, стоял Гиви. Он выглядел встревоженным, в руках у него был пакет с продуктами, как обычно.

Мила открыла дверь.

— Гиви? Ты что здесь делаешь? Ты к Андрею?

Он не ответил, лишь внимательно посмотрел ей в глаза, словно пытаясь прочесть в них что-то, чего она сама еще не осознала.

— Я принес тебе гранаты, — сказал он тихо, не входя в квартиру. — Ты сегодня бледная была на объекте. Мила, скажи мне правду… он тебя обижает?

Мила обернулась. Андрей стоял в дверях гостиной, скрестив руки на груди, и смотрел на них с нескрываемым презрением. В воздухе повисло тяжелое, липкое напряжение, которое невозможно было игнорировать.

Глава 2

Она не знала, что любовь может быть просто так. Для нее она долго была результатом усилий.

Мила выросла в семье, которая закалила её характер, но оставила в душе глубокий след. Её мама, внешне мягкая и нежная, обладала железной волей. Она исправно выполняла материнский долг: кормила, одевала, покупала книги и игрушки, даже купила пианино, решив, что девочка из приличной семьи обязана играть на рояле. Но в этом «правильном» воспитании не было тепла. Мама не баловала дочь объятиями или душевными разговорами. «Учишься для себя», — отрезала она, когда Мила пыталась показать дневник. «Не забивай мне голову своими глупостями», — отвечала, когда девочка хотела поделиться событиями дня. Не наряжала в красивые платья, говоря: «главное не то, что на тебе, а то, что в голове». Совсем иначе обстояли дела с младшим братом Гариком. Его мама не спускала с рук, целовала и баловала любимыми лакомствами. На обиженные вопросы Милы о несправедливости она лишь гладила сына по голове: «Я люблю вас одинаково, просто он маленький». Разница в отношении была разительной. Мила с пяти лет ходила в детский сад сама, а Гарика мама водила за ручку до самого порога. Мила в пять лет сама научилась читать, а брату мама с удовольствием читала вслух.

Она делала с ним уроки, наряжала в красивые костюмчики и всегда вставала на его сторону в детских ссорах. «Ты его любишь больше» — обижалась маленькая Мила. «Я люблю вас одинаково, но он же — маленький» — отвечала мама, поглаживая братика.

Гарик был тихим, хрупким и послушным — «удобным» ребенком. Мила же, несмотря на внешнюю хрупкость, росла взрывной, артистичной и любопытной. Мама от неё откровенно уставала, часто повторяя: «Лучше иметь десять Гариков, чем одну тебя!».

Мила отчаянно пыталась заслужить одобрение. Она стала круглой отличницей, звездой музыкальной школы, занималась спортом и помогала по дому. Она жила в надежде, что однажды мама увидит, какая она замечательная, обнимет и похвалит. Но каждый раз, когда Мила приносила свои успехи, мама находила кого-то «лучше»: то Лену, то Марину. Даже когда Мила указывала на свои идеальные оценки, мама лишь равнодушно пожимала плечами: «Ну и что? Она всё равно умница».

В конце концов, Мила решилась на отчаянный шаг. Она специально получила двойку по математике и с вызовом принесла дневник матери. Но та даже не взглянула на страницу, лишь равнодушно отодвинула тетрадь:

— Мне это не интересно. Для себя учишься

Да, мама была равнодушна к дочери. Да, она исправно выполняла свои обязанности: кормила ее, учила, ухаживала, если Мила болела. Однако, при этом, совершенно отсутствовала необходимая маленькой девочке связь с мамой. Со стороны такого рода равнодушие может быть совершенно незаметным. Никто и не замечал. Мама прилюдно хвалила дочь и хвасталась ее успехами. Когда же «аудитория» пропадала, она не только не обращала никакого внимания на успехи или переживания дочери, но и постоянно занижала ее самооценку при общении с ней. Любая девочка с самого юного возраста воспринимает мир через призму материнского безразличия или материнской нелюбви. И пытается, как правило, всю жизнь заслужить внимание и любовь матери. Эта «гонка за призраком» становится фундаментом сначала детской, а потом и её взрослой жизни.

Мила никогда не винила свою маму — она винила себя. В её детской логике, если мама не любит, значит, «я недостаточно хороша», «я сделала что-то не так». Этот внутренний критик, поселившийся в сознании еще в ранние годы, продолжает шептать свои ядовитые установки даже тогда, когда Мила стала взрослой женщиной. Она может быть успешной, красивой и независимой, но внутри неё всё еще живет та маленькая девочка, которая с замиранием сердца ждет одобрительного кивка от той, кто так и не научилась её видеть.

Отец всегда был на работе. Он — умный, амбициозный, энергичный самостоятельно строил свою карьеру и в 28 лет был главным инженером закрытого военного завода. У него была персональная машина с водителем, у них в квартире стоял единственный на весь подъезд телефон и только у них был телевизор. Когда он купил личный «Москвич», вся улица прибежала посмотреть на голубое чудо. Отец был красавец! Высокий, мощный, обаятельный, общительный. Но дома был суровый, жесткий, грубый. Глядя на Гарика, восклицал: «Мой сын! Моя гордость!» и, показывая на Милу, разводил руками: «А это что?» За малейшую провинность он наказывал дочь, часто довольно жестоко. И никогда не наказывал сына. Мила, со временем научилась не показывать вида, что ей больно, обидно, стараясь не заплакать. Думала: «Вот бы умереть, и тогда они пожалеют, что не любили меня» или «Вот вырасту, и они увидят, что я многого добилась и будут мной гордиться». Отец, также, как и мама, не особенно интересовался учебой и делами дочери. Мила жила вольно, ее свободу не ограничивали, необходимые потребности удовлетворяли.

Летом она гуляла с соседскими детьми сколько хотела и где хотела, зимой — лыжи, каток, санки, пока глаза не начинали слипаться и, почти уснувшая, она плелась домой. Родители, не спрашивая, где она была, ее наскоро кормили и укладывали спать. При этом Мила, очень сильно любившая родителей, никогда не делала того, чтобы им за нее было стыдно. Какой-то внутренний стержень, чувство собственного достоинства, гордость не позволяла ей лгать, совершать дурные поступки, плохо учиться. Повзрослев, она не изменила своим принципам, просто научилась обуздывать свой темперамент, свои желания. Это делало ее сильней и самостоятельней. Она очень старалась добиться родительской любви.

В подростковом возрасте, когда хотелось красиво одеваться, она, после безуспешных попыток выпросить модную юбку или брюки, в которых щеголяли все ее подружки, научилась шить и шила себе такие наряды, что те же подружки были уверены, что отец привозит ей их из-за границы.

Она всегда ставила себе цель и шла к ней до результата. Научиться танцевать? Записывалась в танцевальный кружок (благо, все кружки были бесплатными). Боялась прыгать на лыжах с трамплина? Тренировалась (на беговых лыжах- тогда еще не было горных) и прыгала! Решить теорему Ферма? Два раза в неделю посещала по вечерам математическую школу и серьезно занималась математикой. Когда подруги начали учить английский язык, Миле родители отказались оплачивать курсы (зачем? Весь мир будет говорить по-русски!), а бесплатных курсов английского языка в Москве не было, Мила очень расстроилась и стала искать подработку.

Этот характер — не просить, а создавать возможности — стал ее главным жизненным кредо. Она усвоила важный урок: отсутствие помощи — это не тупик, а лишь повод проявить изобретательность. Позже, когда жизнь ставила перед ней куда более серьезные задачи, чем покупка модной юбки или оплата курсов, Мила уже не искала оправданий. Она знала: если чего-то очень хочется, значит, нужно просто найти способ это осуществить. И каждый раз, когда перед ней закрывалась одна дверь, она не ждала, пока откроют другую, а брала в руки инструменты и открывала третью дверь

Гневаться, высказывать критические замечания, выражать несогласие, недовольство было для нее недопустимым в детстве.

В семье ее всегда за это ругали или наказывали, поэтому она научилась скрывать свои чувства, желания и претензии, ибо дорожила родительской любовью. Подавляя их в себе, она искренне считала их непозволительными. И поэтому во взрослой жизни, когда эти эмоции вновь всплывали на поверхность, она считала, что они недостойные, при этом даже не старалась найти первопричину этих эмоций.

Постоянно запрещая себе выражать отрицательные эмоции, она копила их внутри, пока они не достигали критической точки. Тогда случался эмоциональный взрыв — бурный, безоглядный и разрушительный. А после него снова наступало долгое, изнуряющее терпение…. До следующего раза.

Глава 3

Здесь не ищут любовь. Здесь ищут фундамент. А фундамент не должен дышать — он должен просто нести на себе вес. Ты либо станешь камнем в основании, либо будешь выброшена вон. Третьего не дано.

На новогодние праздники Андрей огорошил Милу новостью: они летят в Грузию, к его родителям. Мила, никогда прежде не бывавшая в этой стране, с восторгом начала собирать чемоданы. И это несмотря на то, что накануне врач, изучив результаты анализов, предупредил её об угрозе выкидыша. Доктор настоятельно советовал покой, прогулки и полный отказ от тяжестей — словом, всё то, что обычно говорят в таких случаях.

«Конечно, — подумала Мила, — ведь я же еду отдыхать!»

Грузия зимой поразила её: повсюду цвели розы, воздух был пропитан густым ароматом южных растений, а яркое солнце слепило глаза.

Вокруг кипела жизнь: люди улыбались, громко и эмоционально перебрасывались фразами.

— Э, Манана, ты что, машину купила?

— Нет, с чего ты взяла?

— А чего тогда не здороваешься?

Счастье, счастье….

Пока Андрей выяснял расписание электричек до родного города, Мила осталась ждать на улице. Она с любопытством наблюдала за прохожими: вот шумная компания в кафе, вот неспешные пешеходы. Её завораживала гортанная речь, приправленная размашистыми жестами и экспрессивными восклицаниями. Мужчины не сводили с неё глаз. Некоторые подходили, осыпая комплиментами: «Э, какой дэвушка! Красивый!», предлагали подвезти: «Отвезу, куда скажешь, будэшь довольна!», или звали в кафе: «Из Москвы прилетел? Кушать хочешь? Пойдем шашлык-машлык, вина попьем!».

В грузинском языке нет понятий мужского или женского рода, поэтому, они часто путают «он» и «она» и говорят «он- девушка, он- булка». Грузинские мужчины — истинные поклонники женской красоты, но при этом они не обделяют вниманием абсолютно всех девушек. Закрутят голову и заговорят комплиментами так, что даже самая неуверенная в себе и непривлекательная внешне девушка почувствует себя «каралэвай».

Грузины часто повышают голос, но не потому, что ссорятся или злятся. Просто в их языке нет ударений и поэтому смысловые акценты расставляются с помощью повышением интонации, отчего иностранцам кажется, что вокруг разгорается скандал.

А чего стоят их слова, состоящие из одних лишь согласных! Взять хотя бы «вепхисткали» — «витязь в тигровой шкуре». Звучит почти угрожающе. Или, например, вефхвтмбрдгвнели — «убийца тигров». Звучит страшно.

Электричек не было, и до города пришлось добираться на такси. Водитель, колоритный мужчина с густым акцентом, без умолку расхваливал Грузию — так страстно, будто пытался продать её нам прямо на ходу. При этом он лихо гнал свою видавшую виды «Волгу» по горному серпантину, выписывая такие зигзаги, что слова застревали в горле. Мила, заразившись общим весельем, смеялась и подшучивала над водителем, в то время как Андрей, вцепившись в сиденье, не сводил глаз с дороги, храня угрюмое молчание. Мила с удовольствием шутила и смеялась, а Андрей молча и сосредоточено смотрел на дорогу и никак не реагировал на разговоры.

Знакомство с родителями обернулось для Милы настоящим кошмаром. Девушка, чья душа была соткана из поэзии, бардовских песен и искренней, почти детской открытости, с первой же минуты столкнулась с ледяной стеной неприязни. Взгляд матери Андрея был полон затаенной ненависти, а демонстративное игнорирование ранило больнее любых слов. Даже Андрей чувствовал себя неуютно под перекрестным допросом матери, которая с пристрастием выясняла, кто такая эта «гостья» и зачем она понадобилась её сыну. Когда же прозвучало признание о беременности, женщина лишь бросила в ответ, что внуки ей не нужны. Все время, проведенное «в гостях» Мила переживала, закрывшись в комнате, старалась лишний раз не сталкиваться с хозяевами и рвалась назад в Москву. В квартире родителей не было горячей воды, поэтому воду грели в ведрах и носили в ванную, чтобы помыться и постирать. Однажды, когда Мила попросила Андрея помочь с водой для стирки, его мать, словно коршун, сорвалась с места. Вырвав ведра из рук сына, она закричала, что её кровиночка не станет заниматься «бабскими» делами.

Андрей растерянно посмотрел на мать:

— Мам, она же беременна. Ей нельзя поднимать тяжести.

— Ничего с ней не случится, — отрезала та, даже не обернувшись. — Я тоже носила детей, и никто вокруг меня не прыгал.

Андрей молча поставил ведра обратно на плиту и, не проронив больше ни слова, вышел из кухни.

— Давай, шевелись! — зло бросила будущая свекровь, глядя на невестку. — Бери и неси. За тебя здесь никто работать не будет.

Как же было ей плохо и одиноко, она считала дни до отъезда, как заключенная- до конца срока, а Андрей нашептывал ей: «Потерпи, у нас так принято, не хочу расстраивать маму. Вот вернемся домой, я буду тебе помогать».

А «принято» у них было своеобразно. Мужчина в доме — главный. Его сажают в красный угол и начинают кружить вокруг него, предлагая еду, питье, газету, общение и все, что он захочет. Мать Андрея за полчаса до прихода мужа с работы дежурила у окна и, завидев, как он идет к дому, срывалась с места и влетала на кухню. Начиналась лихорадочная суета: в бешеном темпе разогревались десятки блюд, приготовленных с утра, сервировался стол. К тому моменту, как муж переступал порог, в столовой уже разливался аромат дымящегося харчо, в хрустальном графине искрилось охлажденное вино, а на тарелках красовались горячие хачапури. И сама хозяйка, затаив дыхание, ждала лишь одного движения его бровей, чтобы броситься исполнять любую прихоть.

Мила смотрела на эту сцену, как на странный, пугающий спектакль, где у каждого была заученная роль. Она видела, как свекровь, еще минуту назад командовавшая ею с ледяной жестокостью, похожая на ведьму их страшной сказки, преображалась, стоило мужу войти в дом. Ее лицо менялось, голос становился елейным, а движения — суетливыми и заискивающими.

Андрей же, наблюдая за этим ритуалом, лишь одобрительно кивал, словно подтверждая негласный закон: так и должно быть. В его глазах читалось одобрение человека, уверенного в незыблемости миропорядка. Он не видел в этом унижения матери — он видел в этом «порядок».

— Видишь? — сказал он ей как-то вечером, когда в доме наконец воцарилась тишина. — Мама счастлива, когда папа доволен. Это и есть настоящая семья.

Она молчала, боясь признаться даже самой себе, что такая «счастливая» семья кажется ей зоной особого режима, где вместо решетки — традиции, а вместо замка — страх не угодить. Она смотрела на свои руки, покрасневшие от ледяной воды и тяжелых ведер, и чувствовала, как внутри, вместе с растущей жизнью, зреет глухое, почти осязаемое сопротивление.

Ей хотелось крикнуть, что любовь — это не прислуживание, что уважение не измеряется количеством хачапури на столе, а мужчина — не идол, требующий жертв. Но она лишь плотнее куталась в шаль, чувствуя, как холод этого дома проникает под кожу, и снова, уже в который раз, мысленно перелистывала календарь, отсчитывая часы до того момента, когда за ними закроется дверь этого чужого дома и начнется их собственная, другая жизнь. Если, конечно, Андрей действительно сможет оставить этот «порядок» здесь, за порогом родительского дома.

Но с каждым днем эта надежда становилась всё призрачнее. Она видела, как Андрей, едва переступив порог родительского дома, заметно менялся: его плечи расправлялись, взгляд становился властным, а голос — чуть громче, чем того требовала ситуация. Он начинал говорить с ней тоном отца, а иногда, сам того не замечая, повторял интонации матери, когда та отчитывала её за все, что она делала или не делала.

Однажды вечером, когда свекор, сытый и довольный, ушел в гостиную смотреть новости, а свекровь, утомленная «ритуалом», присела передохнуть, Андрей подошел к ней и, не глядя в глаза, произнес:

— Ты сегодня как-то нерадостно подавала вино. Отец заметил. Постарайся завтра быть внимательнее к отцу, не позорь меня.

Эти слова ударили сильнее, чем любая физическая усталость. Она замерла, чувствуя, как внутри что-то надломилось — тонко, почти неслышно, но бесповоротно. В этот момент она поняла: Андрей не собирается оставлять этот «порядок» за порогом. Он не ждет отъезда, чтобы начать новую жизнь — он ждет, когда она станет такой же, как его мать. Когда она научится предугадывать его желания по движению бровей, когда забудет о своей боли ради его комфорта и когда её собственное «я» окончательно растворится в бесконечном обслуживании его эго.