Полная версия
Родная чужая. Роман. Книга 1
Родная чужая
Роман. Книга 1
Людмила Лисовская
Бесчувственность — торжество равнодушия,
отчуждённости и холодности.
Бывает лед сильней огня,
Зима — порой длиннее лета,
Бывает ночь длиннее дня
И тьма вдвойне сильнее света.
Бывает сад громаден, густ,
А вот плодов совсем не снимешь….
Так берегись холодных чувств,
Не то, смотри, застынешь.
Иосиф БродскийИллюстрации созданы с помощью OpenAI
© Людмила Лисовская, 2026
ISBN 978-5-0071-1165-2 (т. 1)
ISBN 978-5-0071-1166-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Книга 1
Каждый человек пишет свою судьбу, не подозревая, что читателем станет он сам.
Это произошло накануне весеннего праздника 8 марта. Вернее, это случилось намного раньше, но она ни о чем не подозревала. Все, чем она жила последние 30 лет рухнуло в один момент, и еще до конца не осознав этого, она завыла от непонимания причины, обиды, внезапности, уже понимая, что ни прошлого, ни настоящего нет и казалось, что будущего — не будет.
Глава 1
Никто не хотел ее появления на свет. Но она родилась.
Все случилось так неожиданно и так не вовремя! Если бы она знала заранее, что ей предстоит, сто раз подумала… хотя вряд ли поверила бы, что подобное вообще может с ней произойти.
Узнав о беременности, она испытала шок, страх, отчаянье и нестерпииое желание немедленно всё исправить.
В ярости она прожила взрывную смесь эмоций, которые с трудом поддаются контролю и анализу. Выйдя от врача, она бежала по улице, размазывая по щекам злые, обжигающие слезы, не замечая прохожих. Потом, обессилев, опустилась на лавочку в арбатском дворике, колотя себя по коленкам и ругая себя самыми последними словами. Прохожие, замедляли шаги, оглядываясь, рассматривая девушку, но подойти никто не решался — слишком много отчаянья исходило от нее., что отталкивало людей сильнее любого крика.
Стало тяжело дышать, уже не было сил биться в истерике, и она стала прислушиваться к себе: «Я боюсь детей. Я не готова. У меня другие планы. Я люблю играть, смеяться и слушать комплименты, танцевать и оставлять лёгкие следы надежды в сердцах мужчин, я люблю читать и сочинять стихи… Я не хочу замуж. Я не хочу детей. Мне обидно, я не готова».
Она закрыла лицо руками. Будто еще можно было проснуться. Будто врач ошибся. Будто все это происходит не с ней. Но ребенок уже был внутри.
Эту простую мысль невозможно было ни прогнать, ни отменить.
И вдруг вместе со страхом пришла другая мысль: «На меня будут показывать пальцем и презирать…»
Она усмехнулась: «Ну и пусть, на сохранение репутации не стоит тратить нервы, для всех хорошей не станешь и пусть меня осуждают, но я не буду избавляться от ребенка, и пусть будет, что будет, я смогу вынести все!»
Эти слова прозвучали неожиданно даже для нее самой. Как решение, которое уже невозможно изменить.
Приняв решение, Мила из дворика вышла на Арбат, купила бутылочку Пепси-модный напиток, ставший символом новой эпохи после Олимпиады. Торжественно выпила до дна и вдруг, сама не понимая почему, улыбнулась.
Потом сделала несколько танцевальных шагов прямо посреди улицы и почти шепотом повторила:
— Я должна… Еще шаг. — Я смогу… Будь что будет — теперь пути назад не было.
Плакать она умела так, что не растекалась тушь. Улыбаться — когда хотелось кричать. Молчать — когда внутри все обрывалось. В ней удивительным образом уживались противоположности.
Она могла быть нежной и колючей. Упрямой и беззащитной. Ведьмой и ангелом.
Безрассудной и рассудительной. Если любила — то целиком. Если верила — до конца.
А если ошибалась, никогда не искала виноватых. Умела уходить, не стуча каблуками и не хлопая на прощанье дверью. Оставаться одной, когда быть одной невозможно. Давать отпор, не думая о последствиях. Говорить правду, когда темнеет в глазах. Вдохновенно врать, если сгущаются небеса. Она может быть ведьмой и ангелом. У нее есть сотни фотографий и на них она всегда разная. Никогда и никому не узнать, что у нее в голове, никогда нельзя предугадать, что она скажет или сделает в следующий момент. Она постоянно нужна всем, а иногда не нужна никому. Она по-детски наивна и по-взрослому рассудительна. Она часто прощает то, чего прощать нельзя, а иногда не прощает сущие пустяки. Она — женщина. Она просто жила.
Но, как и большинство женщин того времени, она оставалась в плену: у мнения родителей, мужчин, подруг, работы и холодного, давящего общественного осуждения.
В двадцать лет Мила была уверена, что мир устроен честно.
Если работать — обязательно получится.
Если любить — обязательно взаимно.
Если никого не предавать — и тебя не предадут.
Она еще не знала, что жизнь — штука странная, живет по своим законам. Изменщики ждут верности… Лжецы ищут правду….
И не подозревала, что самый главный урок ей предстоит получить.
Мила шла по Арбату, и город, казалось, менял свои очертания. Старые московские переулки, еще вчера бывшие декорациями для её легких романов и беспечных прогулок, вдруг стали казаться декорациями к пьесе, где ей досталась главная роль, но сценарий она должна была писать сама.
Страх не исчез — он просто трансформировался. Из панического ужаса перед «концом света» он превратился в холодную, почти осязаемую решимость.
Мила поправила волосы, отразившись в витрине магазина. На неё смотрела всё та же девушка — с глазами, в которых пряталась целая вселенная. Но теперь в этом взгляде появилась новая глубина, та самая, что отличает человека, который перестал ждать разрешения на жизнь.
Она еще не знала, что впереди — долгие месяцы борьбы, бессонных ночей и попыток доказать миру, что она имеет право быть такой, какая есть. Она знала, что будет трудно, но что так…..
Она не знала, каким будет этот ребенок. Она не знала, кем станет она сама через год. Но она точно знала одно: она больше не будет прятаться. Она будет жить так, чтобы каждый её шаг был её собственным, а не продиктованным страхом перед чужим одобрением
Мила развернулась и пошла прочь от Арбата, в сторону дома, где её ждали вопросы, на которые она уже была готова дать ответы.
Москва 1980 года -период застоя, когда большинство москвичей жили по схеме «дом-работа-очередь — дом». На покупку мебели и бытовой техники люди копили месяцами, на покупку мебели — годами, а покупка личного автомобиля для большинства оставалось недостижимой мечтой. Квартиру ждали 15—20 лет. В очередях читали книги, учились, знакомились, решали дела, а иногда даже влюблялись и расходились. Очереди стояли за одеждой, обувью, мясом, мылом, молоком…. — за всем, что нужно человеку для нормальной жизни.
И, впервые, Мила задумалась обо всем этом. Жилья своего нет, денег нет, работать только начала, толком ничего не умеет, да что там работа! Был четкий план дальнейшей жизни, мечты, непрочитанные книги, неизведанные города и страны, яркая и вечная любовь. И всему конец — ребенок выбрал именно меня!
Мир вокруг оставался прежним — предсказуемым, требующим правил и подчинения. Но внутри неё уже прорастал другой мир, где она была не объектом обстоятельств, а их творцом. И вдруг появилось ощущение, что она наконец-то начала дышать полной грудью. Она была готова к тому, что её жизнь перестанет быть легкой, но она впервые была готова к тому, что она станет настоящей.
Мила шла пешком через Каменный мост к родителям на Якиманку и, чем ближе подходила к родительскому дому, тем больше сжималось сердце.
Мама категорически настаивала на аборте, плача, она причитала: «Вы не женаты, он тебе — не пара, тебе нужно поступать в аспирантуру…».
Папа отмахнулся: «Я не собираюсь становиться дедом, я еще молодой, у меня жизнь только начинается».
Гарик смотрел с презрением и какой-то ехидной ухмылкой.
Их реакция была на удивление синхронной: каждый из них защищал свой собственный мир.
И только одного человека — того, кто уже начал биться внутри — здесь словно не существовало.
Никто из них не спросил, чего хочет она. Никто не посмотрел ей в глаза.
Мила молчала, но в глубине души нарастало чувство протеста: неужели никому не нужен ее ребенок? никто не рад, никто не ждет! Она уже представляла себе крошечную, почему-то непременно рыжую девочку, и это видение лишь укрепляло решимость рожать вопреки всему.
Когда она твердо объявила о своем решении, мама лишь залилась слезами и выкрикнула: «На меня не рассчитывай!»»
Эти слова ударили больнее, чем она ожидала.
— Я и не рассчитывала, — тихо ответила Мила, хотя внутри всё сжалось от ледяного ужаса. это было единственное, что она могла сейчас противопоставить этому предательству. Она развернулась и вышла из комнаты
За окном начинался серый московский вечер, город равнодушно шумел за стеклом, не подозревая, что в этой квартире только что решилась судьба двух человек. Мила знала: пути назад больше нет. Мосты сожжены, и теперь ее жизнь превратилась в узкую тропинку, по которой ей предстояло идти в одиночку, не оглядываясь на тех, кто предпочел остаться в безопасности на другом берегу.
Оставалось одно — идти к будущему отцу ребенка. Она пошла в прихожую собираться. Каждое движение отдавалось в висках пульсирующей болью, но слез не было — их место заняла странная, почти осязаемая решимость. Она не чувствовала себя жертвой, скорее — солдатом, который только что получил приказ идти в наступление.
Из комнаты доносилось дыхание мамы. Та не вышла, не попыталась остановить, не спросила, куда Мила собирается.
Она подошла к входной двери и на секунду задержалась, оглядываясь. Квартира, где она выросла, вдруг показалась ей декорацией к чужой, давно закончившейся пьесе. Здесь жили самые родные люди, которые больше не имели к ней никакого отношения.
— Я ухожу, — негромко сказала она в пустоту коридора. Ответа не последовало.
Мила приехала к отцу своего будущего ребенка, чтобы поделиться важной новостью. Когда он открыл дверь, на его лице промелькнуло удивление, сменившееся искренней радостью. Мила, не теряя времени, прямо с порога рассказала о беременности, надеясь увидеть ответный восторг. Но реакция оказалась ледяным душем.
Он помрачнел и вяло, как-то обреченно, пряча глаза, промямлил: «Думай сама, мне все равно», и в этом равнодушии было больше жестокости, чем в крике. это был отказ от ответственности.
В этот момент Мила поняла: «я осталась совершенно одна».
С отцом будущего ребенка Мила познакомилась на работе, куда ее направили по распределению после окончания института на должность прораба, а он был главным инженером строительного управления — царь и бог.
А ведь всё могло сложиться иначе. Получив диплом, Мила пришла к отцу — человеку влиятельному, с обширными связями и неограниченными возможностями. Она надеялась, что он поможет ей устроиться в престижное учреждение, подконтрольное его ведомству. Но отец был непреклонен: «Пойдешь туда, куда направят! Мне никто не помогал, я всего добивался сам — и ты давай сама».
Так Мила получила направление на стройку в центре Москвы, где ей предстояло с нуля возвести шестиэтажный медицинский комплекс. В свой первый рабочий день она, полная предвкушения взрослой жизни, приехала в управление на такси. Мила выглядела безупречно: красивое голубое платье, босоножки на шпильках, распущенные золотистые волосы и тонкий шлейф любимых «Клима».
В отделе кадров, восседая над столом ее встретила женщина весомых достоинств, с огромной халой на голове и ярко накрашенным оранжевой помадой ртом. Увидев Милу, она всем своим видом продемонстрировала крайнюю степень пренебрежения и скомандовала: «Что застыла? Бегом на объект, тебя проводят, потом придешь, все подпишешь! Боже, кого присылают на мою голову!»
Мила вышла в коридор и стала ждать сопровождающего. Подпирая стену, она разглядывала унылую обстановку, обшарпанные стулья возле дверей кабинетов, на которые страшно было присесть, какие-то плакаты и правила техники безопасности, развешанные по стенам. Оптимизма поубавилось и появилась неуверенность: «Зачем я здесь? Как все будет?»
К ней подошел мужчина средних лет, вертлявый, маленький и приветливо прошепелявил: «Ты, сто ли, молодой специалист? Пойдем, показу твое хозяйство! Не боись, все будет нормально. Я — мастер на соседней стройке, стало быть, будем вместе работать!»
Огромный строительный участок был огорожен забором, который отделял чистый московский проспект от непролазной грязи, раскисшей глины, сложенных то тут, то там, строительных материалов. Слева стояли две строительные бытовки: для прораба и рабочих, почти всю площадь участка занимал глубокий котлован, на дне которого, по колено в воде, копошились мужчины в рабочей одежде. Пытаясь пробраться до бытовки, Мила, на своих шпильках, по лодыжку увязла в грязи, с трудом делая шаги по скользкой глине и, глядя на испорченные единственные босоножки, на забрызганное голубое платье, чуть не плакала: «Вырядилась! Я думала буду сидеть красивая в теплой конторе, а меня — в эту грязищу! Не хочу…» Навстречу им из бытовки вышел мужчина и, приблизившись к Миле, с улыбкой произнес: «Каких красивых крановщиц нам присылают!» Мила, задохнувшись от негодования, что ее приняли за крановщицу, прошептала: « Я — инженер, у меня есть диплом, буду работать прорабом» и, зачем- то, добавила: « три года». Мужчина притворно удивился и засмеялся: Инжене-е-р? Ну тогда —другое дело! Прошу!» — и распахнул дверь в бытовку. В бытовке было темно, грязно и холодно, везде лежали папки и чертежи, немытые чашки, помятый серый чайник на плитке, печатная машинка и сейф.
Они уселись за стол напротив друг друга. Мужчина представился: «Меня зовут Андрей Иванович, я —главный инженер. Теперь рассказывай, где училась, что умеешь, почему пришла работать сюда». Он включил допотопную настольную лампу и Мила, придя в себя и уже не думая о грязных ногах, испачканном платье, внимательно посмотрела на своего начальника. Андрей Иванович был красив: узкое лицо, прямой нос, красиво очерченные губы, синие глаза, высокий, стройный и совершенно… седой. Седина казалась неуместной— он выглядел очень молодым. Мила не удержалась:
— А сколько Вам лет?
— Тридцать один. А тебе?
— Двадцать.
— Ты очень красивая!
— Вы — тоже.
Они рассмеялись и стали рассказывать друг другу о себе, об институте — оба учились на одном факультете, о предстоящей работе и обо всем на свете. они не заметили, как пролетело время. Лишь когда рабочие, заглядывая в бытовку, начали прощаться, они с удивлением осознали: рабочий день подошел к концу. Они проговорили целый рабочий день!
Пришел ночной сторож и нужно было освободить ему помещение. Оглядев Милу, Андрей Иванович сказал: «В таком виде по Москве ездить нельзя, я тебя отвезу домой. Выйдя на проспект, он остановил такси и довез Милу до дома.
— До завтра, не опаздывай.
— До завтра, спасибо, что проводили.
На следующее утро, ровно в полседьмого, Мила уже стояла у дверей бытовки. Одетая по-простому — джинсы, свитер, кроссовки, волосы в хвосте — она безуспешно пыталась справиться с разболтанным замком, ключ от которого ей вчера вручил Андрей Иванович.
Внезапно сзади раздались шаги и знакомый голос:
— Давай помогу! Молодец, вовремя пришла.
Обернувшись, она увидела начальника, уже переодетого в рабочую робу. В руках он держал большой холщовый мешок. Открыв дверь, он шагнул внутрь и протянул мешок ей:
— Это тебе.
Мила с любопытством заглянула внутрь и похолодела: там лежали огромные черные резиновые сапоги и телогрейка болотного цвета.
— Надевай, здесь по-другому нельзя, — бросил он и вышел, оставив ее одну.
Мила переоделась. Как ни странно, и сапоги, и телогрейка оказались точно впору. Ей было ужасно интересно, как она выглядит в этом наряде, но зеркала в бытовке, конечно, не было. Вернувшийся Андрей Иванович окинул ее с ног до головы взглядом, в котором плясали смешинки, и пробормотал:
— Ну, хотя бы не простудишься. — А затем добавил уже серьезнее: — Сегодня я весь день буду с тобой, введу в курс дела. И первое правило: все, чему тебя учили в институте, — забудь!
Так начались ее рабочие будни — тяжелые, но захватывающие. Мила быстро поняла, насколько теория далека от практики. Рабочие поначалу не принимали ее всерьез: пытались подкалывать, грубовато шутили, задавали дурацкие вопросы и даже саботировали распоряжения. Но после первой же зарплаты, которую Мила сама рассчитала и выдала до копейки, их отношение изменилось. Шутки кончились, и молодого прораба начали уважать.
Сложнее всего было привыкнуть к условиям. Пошли дожди, стало холодно, по утрам уже подмораживало, а целый день приходилось проводить в сыром котловане. Непросто давались и бои за своевременную поставку техники и материалов на свой объект. Но настоящим испытанием стали подсобницы, которых присылали на расчистку территории. Эти женщины, приехавшие в Москву из провинции, жили в неустроенных общежитиях и вкалывали на самых грязных работах за гроши. Озлобленные на весь мир, они видели в Миле личного врага и отыгрывались на ней, как только могли.
Однажды утром, когда дождь превратил дно котлована в вязкое месиво, одна из них — дородная женщина с обветренным лицом по имени Рая — демонстративно высыпала кучу строительного мусора прямо на свежевыставленные маяки, которые Мила с таким трудом выверяла накануне.
Мила, чьи пальцы онемели от холода, а сапоги насквозь промокли, почувствовала, как внутри закипает ярость. Она медленно выпрямилась, опираясь на лопату, и посмотрела на Раю. Та, уперев руки в бока, вызывающе ухмылялась, ожидая привычной истерики или жалобы Андрею Ивановичу.
— Рая, — голос Милы прозвучал непривычно низко и твердо, перекрывая шум дождя. — Ты сейчас берешь лопату и перекидываешь всё это обратно в контейнер. До обеда. Если хоть один камешек останется здесь — я лично вычту из твоей ведомости стоимость рабочего времени всей бригады, которая будет это переделывать. И поверь, я найду способ оформить это как порчу материалов.
Женщина опешила. Она привыкла к тому, что «белоручки» из офиса либо плачут, либо бегут жаловаться начальству, либо просто молча уходят. Но Мила не ушла. Она стояла, в грязи, в своей нелепой телогрейке, и смотрела на нее так, будто была готова сама взяться за лопату, если та откажется.
— Ты чего, девка, совсем страх потеряла? — прошипела Рая, делая шаг вперед.
— Страх я оставила в институте, — отрезала Мила, не отводя взгляда. — А здесь у нас график. И если ты хочешь получить свои деньги в конце месяца, ты будешь работать по моим правилам. Либо ты убираешь, либо завтра поедешь туда, откуда приехала. Выбирай.
Вокруг воцарилась тишина. Рабочие, до этого лениво наблюдавшие за сценой, притихли. Андрей Иванович, стоявший чуть поодаль у вагончика, незаметно усмехнулся и отвернулся, делая вид, что изучает чертежи. Он понял: сегодня Мила окончательно перестала быть «девочкой с дипломом» и стала прорабом.
Рая еще несколько секунд сверлила ее ненавидящим взглядом, но, увидев в глазах Милы холодную решимость, сплюнула под ноги и молча потянулась за лопатой.
В тот вечер, когда Мила, едва переставляя ноги от усталости, зашла в бытовку, чтобы переодеться, она впервые за долгое время почувствовала странное удовлетворение. Она знала, что завтра будет новый день, новые проблемы и, возможно, новые конфликты. Но она также знала, что теперь она здесь — хозяйка. И эта промокшая насквозь телогрейка стала для нее не просто униформой, а настоящей броней.
Мила уставала до изнеможения: после работы у нее не оставалось сил даже переодеться. В сапогах и телогрейке она добиралась до дома, с трудом доползала до душа и тут же проваливалась в сон.
Выспаться не удавалось еще и потому, что каждый вечер в бытовку заглядывал Андрей Иванович — якобы проверить, как идут дела. Они подолгу сидели за чаем и бесконечными разговорами. Однажды он пригласил Милу в кино, затем в театр, а потом и к себе домой. В любви он объяснился в своей обычной манере: немного надменно, сдержанно, даже суховато. Но его глаза смотрели на Милу с таким восхищением, что она поверила ему.
Миле он казался невероятно взрослым, умным, особенным. Его уверенная, с ноткой едва уловимого высокомерия, манера держаться и привычка стильно и дорого одеваться не могли оставить ее равнодушной. Нельзя сказать, что она влюбилась, но он ей определенно нравился, и рядом с ним она чувствовала себя защищенной.
Его отец был греком, мать — полукровкой, а вырос он в Грузии. Себя он считал настоящим греком и очень этим гордился. Грек с грузинским воспитанием — адская смесь, но Мила тогда этого еще не знала. Он снисходительно относился к ее привычкам, непосредственности и капризам, считая ее совсем юной. Не уставая, он говорил о своей любви и ее красоте, называя ее «Милочка» и на «ты». Она же обращалась к нему исключительно «Андрей Иванович» и на «Вы». Он злился и просил: «Ну скажи „Андрей“, скажи „ты“», но Мила не могла выдавить из себя эти простые слова.
Андрей настойчиво уговоривал ее переехать к нему в небольшую квартиру в ближнем Подмосковье. Это решение далось Миле нелегко, тем более что с ними должен был жить его друг Георгий. Впрочем, все звали его на грузинский манер — Гиви. Он был из тех, кому невозможно отказать: красавец, балагур, душа компании, готовый в любой момент прийти на помощь и отдать последнюю рубашку.
Гиви приехал в Москву из Тбилиси, поступил в один институт с Андреем. Рано осиротев, он один поднял на ноги младшего брата, женил его, оставил ему родительскую квартиру и уехал покорять столицу с пустыми карманами. Правда, на четвертом курсе учебу он забросил — ушел на поиски себя и больших денег. В карманах у него было то густо, то пусто, не имея постоянного жилья, он жил у Андрея. Андрей, который был на пять лет старше и относился к нему с покровительственной нежностью, помогал, если было необходимо
После ухода от родителей Мила наконец переехала к Андрею. Вопреки ее опасениям, жизнь втроем оказалась на удивление легкой и веселой. Однако вскоре она заметила, что большую часть времени проводит не с Андреем, а с Гиви. Они вместе ходили за продуктами, дурачились на кухне во время готовки, спорили, чья очередь мыть посуду. Его влюбленный взгляд становился все более откровенным, и Мила, хоть и не подавала виду, чувствовала, как ей это льстит.
Когда она рассказала о беременности, реакция Гиви была поразительной. Он подхватил ее на руки и закружил по комнате, громко распевая что-то на грузинском. А потом вдруг замер, поставил ее на пол и заглянул в глаза с незнакомой доселе серьезностью.
— Выходи за меня, — твердо сказал он. — Я усыновлю его. Он будет моим ребенком.
— Гиви, ты в своем уме? — выдохнула Мила, отступая на шаг.
— Абсолютно. Я люблю тебя, и ты не пожалеешь, если выберешь меня.
— Но это ребенок Андрея! Я выйду замуж за него.
Его лицо помрачнело.
— Не делай этого. Ты совершаешь ошибку.
— Почему ты так говоришь?
— Потому что ты его совсем не знаешь. Он не такой, как тебе кажется…. Я не могу объяснить… Просто поверь мне. С ним ты будешь несчастна.
— Это было бы предательством, — покачала головой Мила, хотя его слова задели какую-то струну в ее душе.
— Ты боишься, потому что я бедный? — с горькой усмешкой спросил он. — Да, у меня сейчас ничего нет. Но ради тебя я достану звезду с неба. Я никогда не попрекну тебя прошлым, и никто ничего не узнает. Просто дай мне шанс. Подумай.
— Прекрати! — резко оборвала его Мила. — Я поговорю с Андреем о свадьбе сегодня же.