Мёртвые души. Чистилище

— Мертвых! — выкрикивал он, задыхаясь и утирая выступившие на глазах слезы. — Мертвых за живых выдал! Ну, пройдоха! Ну, гусар! Каков гусь, а?! Облапошил старика!

Чичиков сидел, скромно потупив взор и сохраняя на лице выражение самой почтительной невинности, хотя в глубине души его ликовал целый оркестр. Он понял, что наживка проглочена, причем проглочена с таким неописуемым восторгом, какого не мог бы ожидать даже он сам.

— Да бери, бери их всех, мошенник ты этакий! — кричал генерал, изнемогая от смеха и грозя Чичикову пальцем. — Я тебе их даром отдам, еще и сам за крепость приплачу, только за то, что ты такую штуку выдумал! Ах, дядю… ох, надул!

Утро следующего дня началось для Павла Ивановича с самых приятных и сладостных хлопот. Знаменитая шкатулка красного дерева, эта верная спутница всех его коммерческих побед, пополнилась еще одной весомой бумагой, скрепленной размашистой генеральской подписью. Бетрищев, провожая гостя на крыльце, всё еще не мог удержаться от смеха. Он то и дело грозил Чичикову вслед пухлым пальцем и, утирая выступившие слезы, гудел на весь двор:

— Ну, гусар! Ну, облапошил дядю! Счастливого пути, пройдоха!

Распрощавшись с расцветшим, словно майская роза, Тентетниковым и сияющей Улинькой, Чичиков велел Селифану закладывать лошадей. Путь его лежал теперь к родственнику генерала, полковнику Кошкареву.

Глава III

Бричка мягко покатилась по пыльной проселочной дороге. День выдался на редкость хорош. Солнце припекало, в воздухе стоял густой, пряный аромат нагретых трав. Павел Иванович, убаюканный мерным покачиванием рессор и мыслями о будущих миллионах, завернулся в шинель, надвинул картуз на самые брови и благополучно предался послеобеденной дремоте.

И тут-то вступила в свои права русская проселочная дорога — это непостижимое творение отечественной природы и человеческого нерадения. Известно, что всякий большак у нас начинается обещаниями самыми широкими и гладкими: по обеим сторонам тянутся ровные канавы, верстовые столбы стоят, как на смотру, а колесо катится с приятным, обнадеживающим шелестом. Но стоит проехать верст пять, как дорога начинает лукавить. Она вдруг сужается, виляет хвостом, разбивается на три совершенно одинаковые колеи, ныряет в овраг, где с весны не просыхала лужа величиной с доброе озеро, и, наконец, вовсе теряется в густом березняке, оставляя путника в совершенном недоумении.

Пока Павел Иванович предавался сну, бричка катилась своей чередой, повинуясь не столько натяжению вожжей, сколько внутреннему, таинственному чутью кучера Селифана.

Всякий русский барин знает, что кучер — это не просто человек, правящий лошадьми. Это особое сословие, отдельная каста людей, сросшихся с козлами до такой степени, что вне брички они теряют всякий смысл и даже как бы уменьшаются в росте. Селифан принадлежал именно к этой породе. О его прошлом мало кто знал, да и сам он вспоминал о нем редко, измеряя свою жизнь не годами, а верстами, сломанными рессорами да выпитыми штофами. В услужение к Павлу Ивановичу он попал как-то незаметно, прижился и стал совершенно необходимой деталью экипажа, вроде медной бляхи на упряжи.

Когда Чичиков вершил свои великие коммерческие дела в присутственных местах или вкушал кулебяки в господских столовых, жизнь Селифана обретала свой истинный, глубокий смысл. Он отправлялся в людскую или, что еще милее его сердцу, в придорожный кабак.

В кабаке Селифан не просто пил. Пьянство ради пьянства он, как человек с понятием, презирал. Для Селифана штоф сивухи был ключом, отпиравшим двери к высокому философскому общению. Едва пропустив первую рюмочку и утерев губы рукавом армяка, он начинал смотреть на мир глазами, полными вселенской любви и всепрощения. Всякий встречный мужик, будь то незнакомый кузнец в прокопченной рубахе или проезжий целовальник, мгновенно становился для него «приятелем» и «хорошим человеком».

— Ты, брат, послушай меня, — говаривал Селифан, обнимая за плечи совершенно незнакомого дворового и заглядывая ему в глаза с увлажненной искренностью. — Ты человек почтенный. Я тебя уважаю. Потому что как на свете заведено? Всякому нужно уважение. Лошадь — она скотина неразумная, а и та ласку понимает. А уж человек, крещеный… Ты меня уважаешь?

Получив утвердительный ответ, Селифан расцветал. Он мог часами вести неспешные, витиеватые разговоры о видах на урожай овса, о том, как нынче скверно куют колеса, и о том, что барин его, Павел Иванович, — «человек государственный, бумаги знает».

Но самыми главными собеседниками в жизни Селифана были, разумеется, кони. Отношения его с тройкой носили характер глубоко личный, почти родственный. Гнедого коня, коренника, он уважал за силу и степенность, называя его не иначе как «почтенным заседателем». Пристяжного чубарого считал работником честным, но недалеким. Зато третий, пегий конь, был для Селифана вечной занозой в сердце и предметом нескончаемых диспутов.

Пегий был от природы лукав. Он обладал удивительной способностью делать вид, будто тянет изо всех сил, грозно раздувая ноздри и мотая головой, в то время как постромки его предательски провисали, и вся тяжесть брички ложилась на гнедого.

— Ишь ты, панталонник немецкий! — выговаривал ему Селифан, свешиваясь с козел на ходу. — Ты что же это, схитрить думаешь? Ты думаешь, я не вижу, как ты ухом ведешь да от работы отлыниваешь? Нет, брат, ты не туда попал! Ты обязан трудиться наравне со всеми, коли в одну упряжку поставлен. Честность, брат, она для всех одна!

И Селифан с удовольствием, но не со зла, а исключительно в воспитательных целях, потчевал пегого кнутом по круглому боку. Пегий недовольно дергал ушами, натягивал постромку ровно на три минуты, а затем, улучив момент, когда кучер снова погружался в созерцание пролетающих ворон, вновь принимался беззаботно перебирать ногами, не вкладывая в это ни малейшего усилия.

Так и ехали они по бесконечным русским проселкам: хитрый пегий конь, трудолюбивый коренник, спящий в кибитке приобретатель душ и разомлевший Селифан, изредка поющий тонким, заунывным голосом песню, у которой не было ни начала, ни конца, а была только одна бескрайняя, тягучая дорога.

За этой глубокомысленною беседой Селифан совершенно не заметил, как бричка подъехала к развилке. Дорога расходилась тремя лучами. Столба с указателем, разумеется, не было — он давно сгнил и был унесен местными мужиками на растопку бани. Селифан, недолго думая и не желая будить барина, доверился инстинкту, а точнее, пегому коню, который уверенно свернул на самую узкую, заросшую ромашками колею.

Спустя полчаса пейзаж начал стремительно дичать. Вместо светлых березовых рощ потянулся угрюмый, темный ельник. Колеи сделались такими глубокими, что бричка начала угрожающе крениться с боку на бок. Чичиков проснулся от того, что его пребольно подбросило на корневище, и он ударился затылком о кожаный верх.

— Эй, болван! Ты куда заехал? — закричал Павел Иванович, высовываясь из брички и озираясь по сторонам. — Это что за чащоба? Где имение полковника Кошкарева?

Селифан почесал в затылке, сдвинул шапку на самые глаза и озадаченно оглядел глухой лес.

— А кто ж его знает, Павел Иванович, — ответил он с обезоруживающим простодушием. — Дорога-то, извольте видеть, сама как-то эдак… свихнулась. Видать, леший путает.

В этот самый миг из-за поворота, оглашая лес чудовищным, душераздирающим скрипом, выползла телега. Скрипела она так, словно в ней разом резали дюжину поросят. На телеге, свесив босые ноги, сидел мужик в изорванном зипуне и соломенной шляпе, потерявшей всякую форму. Вез он, судя по всему, пустые дегтярные бочки.

— Эй, любезный! — окликнул его Чичиков, обрадовавшись живой душе. — Далеко ли отсюда до деревни полковника Кошкарева?

Мужик натянул вожжи. Телега, издав последний предсмертный визг, остановилась. Мужик долго, исподлобья разглядывал городскую бричку, барина во фраке цвета наваринского дыма с пламенем и самого Селифана.

— До Кошкарева-то? — переспросил мужик, неспешно ковыряя в ухе грязным пальцем. — А тебе на что Кошкарев? Бумагу какую несешь, али так, по дурости?

— Тебе говорят, дорогу показывай, а не рассуждай! — прикрикнул Чичиков.

— Дорогу… — мужик неторопливо поправил шляпу. — Дорога туда известная. Как проедешь Горелую плешь — это где намедни у Власа баня сгорела, — так бери забирай вправо. Но не в то право, где кривая сосна стоит, а в то, где овраг глинистый. Как в овраг спустишься, там лужа будет. Лужу ту объезжай левым краем, потому как с правого кобыла дьякона третьего дня увязла — еле вытащили. А как вылезешь — увидишь мостик. Мостик тот гнилой, ты по нему не езди, а бери вброд…

— Да стой ты, стой! — схватился за голову Чичиков. — Какая лужа? Какой дьякон? Ты скажи толком: мы сейчас правильно едем?

Мужик посмотрел на дорогу, потом на солнце, потом снова на Чичикова.

— Ежели к Кошкареву, то неправильно, — философски изрек он. — Вы, барин, почитай, верст десять как в обратную сторону прете. Вам бы теперь развернуться, да доехать до Кривого камня, а там взять левее…

Чичиков в сердцах плюнул, велел Селифану не слушать этого дурака и ехать прямо, рассудив, что всякая русская дорога рано или поздно куда-нибудь да выведет. Мужик, ничуть не обидевшись, хлестнул свою лошаденку, телега снова завизжала на весь лес и скрылась за деревьями.

Бричка потащилась дальше. Тряска сделалась невыносимой. Два часа они плутали по совершенно диким, заросшим папоротником и лещиной местам. Селифан уже давно перестал разговаривать с пегим конем и только угрюмо крякал на каждой кочке. Павел Иванович, совершенно измученный, вцепился в кожаные ремни, проклиная и русские дороги, и ворон, и генеральскую сивуху, и самого полковника Кошкарева.

И вот, когда отчаяние уже готово было овладеть сердцем нашего героя, лес внезапно расступился, и бричка выехала не к строгим усадебным постройкам полковника, а к живописному, поросшему камышом берегу широкого озера.

И тут глазам Павла Ивановича предстала картина поистине эпическая. На самом берегу, у воды, стоял человек совершенно необъятной, арбузной толщины. По причине невыносимого полуденного жара он был без сюртука и галстука, в одной только распахнутой парусиновой рубахе, являя миру свое выдающееся, подобное медному котлу, брюхо. Человек этот, багровея от неистового азарта, махал руками и кричал зычным, срывающимся на петушиный фальцет голосом мужикам, которые по колено в воде тянули тяжелый, бьющийся серебром невод:

— Тяни, дьяволы, тяни! Ох, уйдет стерлядь! Куда тащишь, олух царя небесного, правей забирай! Правей, говорю!

Это был знаменитый на всю округу Пётр Петрович Петух — помещик, у которого душа, мысли и самые возвышенные стремления давно и бесповоротно переселились в желудок. Заметив остановившуюся бричку и выглядывающего из нее благообразного барина, Пётр Петрович нимало не смутился своим неглиже. Напротив, лицо его расплылось в широчайшей, гостеприимной улыбке, и он замахал Чичикову обеими руками, словно старому приятелю:

— Милости просим! Милости просим! Никак заблудились? А у нас, извольте видеть, осетрик пошел! Заворачивай оглобли, батюшка, без обеда со двора не пущу!

Павел Иванович, хотя и имел первоначальное намерение поспеть к полковнику Кошкареву до обеда, рассудил про себя, что от такого искреннего, бьющего через край радушия отказываться было бы решительно грешно. К тому же желудок его, с самого утра не видевший ничего, кроме чашки жидкого чая у Тентетникова, весьма одобрительно, почти с музыкальным урчанием, отозвался на слово «осетрик».

— Сделайте милость! — отвечал он, приподнимая картуз с учтивостью необыкновенною. — Заблудились-с, признаться, немного, но при таком приятном случае готов почесть эту ошибку за величайшее благо.

Селифан, тоже, видимо, смекнувший, что в этом дворе пахнет не только густым овсом, но и щами с наваром, с необычайной проворностью осадил коней и ловко развернул дышло. Пётр Петрович тем временем, оставив невод на попечение мокрых мужиков, которые, кряхтя, выволакивали на песок тяжелую, бьющуюся серебром стерлядь, вперевалку, тяжело дыша, но с сияющим лицом поспешил навстречу гостю.

Усадьба Петуха оказалась совершенно под стать хозяину: дом был выстроен не столько для фасона и архитектурной красы, сколько для того, чтобы в нем было просторно, тепло и, главное, сытно. Никаких тебе античных колонн, облупившихся портиков или модных бельведеров, зато кухня, стоявшая поодаль во дворе, дымила в три кирпичные трубы так усердно и густо, что, казалось, там непрерывно совершалось какое-то грандиозное языческое жертвоприношение.

Едва они переступили порог просторных сеней, как Пётр Петрович, даже не осведомившись еще о чине и имени гостя, тотчас же начал метать распоряжения. Голос его, еще недавно громыхавший на берегу подобно иерихонской трубе, теперь принял тон ласковый, певучий и почти религиозный:

— Пелагея! — кричал он куда-то в темные недра коридора. — А ну-ка, матушка, мечи на стол! Да смотри мне, кулебяку-то, кулебяку не забудь! И чтобы с одного боку, понимаешь, щечки осетровые да вязига, а с другого — гречневая каша, да грибочки, да лучок, да сладкие молоки! Да чтоб с исподу она, бестия, была бы пропечена так, чтобы корочка рассыпчатая была, не то чтобы сухая, а так, знаешь, чтобы во рту сама таяла, как весенний снег! А к ухе, смотри, расстегаев дай! И чтоб в каждом расстегае кусочек налимьей печенки сидел!