Полная версия
Я поднялась и подошла к зеркалу.
На меня смотрела незнакомка.
Бледное лицо. Тёмные волосы, заплетённые слишком туго. Большие глаза — серые с зелёным оттенком. Красивые. Усталые. Под ними тени. Губы искусаны.
Тамара Орбелиани.
— Прости, — сказала я ей.
Зеркало дрогнуло.
Я отшатнулась.
На миг в отражении появилась не я. Другая женщина — та же внешность, но взгляд мягче, испуганнее. Она стояла будто за стеклом, прижимая ладонь к груди.
И прошептала без звука:
«Найди».
— Что найти?
Отражение снова стало обычным.
Я замерла, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.
Может, я схожу с ума. Может, всё это — последняя вспышка умирающего мозга. Может, я всё ещё в машине, зажатая между сиденьем и металлом, а Леван, Кетеван, Совет и Шавцихе — просто бред.
Но ожог на запястье болел слишком реально.
Я обернулась к комнате.
Найди.
Что?
Я начала искать.
Сначала неумело, почти стыдясь, будто рылась в чужой жизни. Потом быстрее. Открывала ящики, перебирала ленты, бумаги, украшения. В одном ларце нашла письма от Левана — старые, официальные, холодные. Не любовные. Приглашение на приём. Уведомление о поездке. Короткое: «Я не вернусь к ужину».
Вот и весь брак.
В нижнем ящике туалетного столика лежала шкатулка из тёмного дерева. Без замка. Пустая.
Я уже хотела закрыть её, когда заметила царапину на дне.
Нет. Не царапину.
Щель.
Сердце снова забилось быстрее. Я поддела ногтем тонкую пластинку. Не вышло. Тогда взяла шпильку из волос и просунула в щель.
Дно шкатулки щёлкнуло.
Под ним лежал сложенный лист.
Старый. Затёртый. Испачканный чем-то бурым.
Я достала его осторожно, как достают из огня последнюю фотографию.
На внешней стороне было написано:
«Той, кто проснётся после меня».
Пальцы похолодели.
Я развернула письмо.
Почерк был неровным, торопливым. В нескольких местах чернила расплылись, будто на бумагу падали слёзы.
Первая строка заставила меня перестать дышать.
«Если ты читаешь это, значит, я не выдержала. Или они всё-таки убили меня».
Глава 3. Письмо Тамары Орбелиани
«Если ты читаешь это, значит, я не выдержала. Или они всё-таки убили меня».
Я перечитала строку трижды.
Не потому что не поняла.
Потому что слишком хорошо поняла.
Бумага дрожала в пальцах. В комнате стояла такая тишина, что слышно было, как где-то за стеной потрескивает огонь в камине. Или это не камин? Может, весь этот дом дышал? Может, дворец Арагвели был живым существом, огромным, каменным, равнодушным — и сейчас просто наблюдал, как одна женщина читает послание другой женщины, мёртвой или почти мёртвой.
Я опустилась на край кровати.
Тамара Орбелиани писала неровно. Некоторые буквы срывались вниз, словно рука у неё слабела. На бумаге были тёмные пятна. Не чернила. Я не хотела думать, что это кровь.
«Я не знаю, кто ты. Не знаю, откуда придёшь и почему сможешь открыть шкатулку. Но если источник пустил тебя в моё тело, значит, он выбрал не смерть. Значит, у нас ещё есть шанс».
У нас.
Я прижала письмо к груди и закрыла глаза.
— Тамара, — прошептала я. — Что с тобой сделали?
Ответа не было.
Только зеркало напротив дрогнуло, будто по его поверхности прошёл ветер. Но отражение осталось моим — её лицом, моими глазами, чужой бледностью.
Я снова посмотрела в письмо.
«Не верь Левану».
Пальцы сами сжались.
«Не потому, что он чудовище. Это было бы проще. Чудовищ легко ненавидеть. Леван хуже — он человек, который умеет быть честным там, где это не ранит его гордость. Он не лжёт сам, если может позволить другим солгать за него. Он не убивает руками, если можно отвернуться и не видеть, как тебя убивают».
Я медленно выдохнула.
Больно.
Странно, но мне было больно не только за себя. За неё. За женщину, которая, видимо, до последнего пыталась оправдать мужчину, разрушившего её.
Я знала это.
Я тоже когда-то говорила: «Он не плохой. Просто запутался». Потом: «Он устал». Потом: «Ему сложно». Потом: «Я, наверное, сама виновата, что он перестал хотеть домой».
Женщина может годами строить для мужчины оправдательный дом. Кирпичик за кирпичиком. А потом однажды проснуться под его обломками.
«Не верь Совету. Они называют себя хранителями равновесия, но равновесием здесь называют молчание женщин, послушание детей и страх младших родов перед старшими».
Я сглотнула.
За окнами сгущался вечер. Небо стало тёмно-бордовым, будто кто-то разлил по горизонту вино. Внизу, во дворе, слышались голоса. Стража. Слуги. Кареты. Жизнь дворца продолжалась, как будто сегодня никто никого не приговорил к изгнанию.
Как будто я просто перестала быть женой.
Как будто женщина после развода исчезает не сразу — сначала её выносят из дома вещами, бумагами, взглядами, а потом удивляются, почему она больше не отвечает на своё прежнее имя.
«И главное — не верь женщине с золотыми глазами».
Кетеван.
Я почувствовала, как по коже пробежал холод.
«Она улыбается так, будто просит прощения. Но её жалость пахнет ядом. Если она рядом с Леваном, значит, они уже начали. Если она носит ребёнка, значит, времени почти не осталось».
Письмо едва не выпало у меня из рук.
Ребёнок.
Значит, Тамара знала? Или подозревала?
Я прочла дальше.
«Ребёнок Кетеван — не то, чем его назовут перед Советом. Не наследник. Не дар крови. Не новая надежда рода Арагвели. Я не успела узнать всё. Но знаю: им нужен не младенец. Им нужен сосуд».
Сосуд.
Слово было мерзким. Холодным. Неживым. Так не говорят о ребёнке. Так говорят о чаше, о банке, о вещи, которую можно наполнить чем угодно.
Я вспомнила руку Кетеван на животе. Красивый жест. Тёплая улыбка. Слёзы.
И то, как она прошептала мне: «Ты пожалеешь, что не умерла тихо».
Пальцы онемели.
«В Шавцихе дети».
Я замерла.
Вот оно.
То, ради чего мёртвая женщина писала сквозь страх, слабость и, возможно, боль.
«Трое. Темур, Мариам и Лука. Если они ещё живы. Если Марта смогла удержать защитный круг. Если стены крепости не предали нас, как люди».
Марта.
Имя отозвалось в памяти тела слабым теплом. Старая женщина с шершавыми ладонями. Запах трав. Голос: «Не плачь, княгиня. Слёзы здесь слышат не только живые».
«Темур будет кусаться. Не ругай его. Он уже видел, как взрослых просят о милости, а потом бросают в клетку. Мариам будет молчать. Она видит больше, чем должна видеть девочка. Если она скажет, что в комнате кто-то есть, — верь ей. Даже если комната пуста».
Я читала и всё сильнее чувствовала, как внутри меня что-то меняется.
Ещё час назад Шавцихе было просто названием. Проклятой крепостью. Безумным выбором, сделанным из злости, гордости и отчаянного желания не взять подачку у мужчины, который растоптал жену.
Теперь там были дети.
Трое детей, которых я не знала.
И женщина, которой уже не было, просила меня о них.
«Лука маленький. Он не виноват в том, что в нём течёт опасная кровь. Если Совет узнает, что он жив, они придут первыми за ним. Не отдавай его. Что бы тебе ни сказали. Кто бы ни просил. Даже Леван».
Леван.
Имя будто обожгло.
Я подняла глаза на дверь, словно он мог стоять за ней.
«Я хотела рассказать ему. Больше раз, чем могу признать без стыда. Стояла у его дверей. Писала письма. Сжигала их. Думала: если он узнает про детей, он защитит. Потом поняла — Леван защищает только то, что считает своим. А меня он своей уже не считал».
У меня защипало глаза.
Не от жалости. От злости.
Потому что это было слишком знакомо. Страшно знакомо. Мужчина может годами жить рядом с женщиной и не видеть, как она исчезает. Может думать, что знает её, потому что знает, где она сидит за столом, как подписывает письма, какое платье надевает на приём. Но не знать, чем она дышит ночью. Чего боится. Что прячет. За что готова умереть.
«Если ты другая — прости меня».
Я задержала дыхание.
«Я чувствую, что кто-то может прийти. Не дух. Не призрак. Живая душа. Чужая. Сильнее моей. Если это случится, не думай, что украла мою жизнь. Моей жизни почти не осталось. Возьми то, что сможешь. Моё имя. Мою кровь. Мой дом. Только не бери мою привычку молчать».
Письмо расплылось.
Я всё-таки заплакала.
Тихо. Без всхлипов. Слёзы просто покатились по лицу, горячие и злые.
— Я не знаю, как, — прошептала я. — Слышишь? Я ничего не знаю. Я не умею в вашу магию. Не знаю законов. Не знаю, кто враг, кто нет. Я даже в этом платье дышать не могу.
Бумага молчала.
Я сжала её осторожнее.
— Но молчать я правда больше не умею.
За дверью раздался стук.
Я вскочила так резко, что письмо едва не выпало. Сердце ударило в горло.
— Княгиня? — послышался голос служанки. — Князь Леван просит принять его.
Просит.
Интересно, сколько власти нужно мужчине, чтобы его приказы звучали как просьбы?
Я быстро сложила письмо и спрятала его за корсаж платья. Бумага легла к коже холодным прямоугольником.
— Пусть войдёт.
Дверь открылась.
Леван вошёл без сопровождения.
И комната сразу стала меньше.
Он переоделся после Совета. Теперь на нём был тёмный дорожный кафтан без парадного серебра, но от этого он не выглядел менее властным. Скорее наоборот. Меньше князя — больше мужчины. Опасного. Усталого. Живого.
Я ненавидела, что часть меня — не моя, Тамарина — всё ещё отозвалась на его появление больным, преданным теплом.
Вот оно. Самое страшное в любви к тем, кто тебя ломает: тело помнит нежность даже тогда, когда разум уже собрал доказательства преступления.
— Завтра на рассвете тебя отвезут в Шавцихе, — сказал он.
Ни приветствия. Ни вопроса, как я. Конечно.
— Вы пришли сообщить расписание моей ссылки?
Он задержал взгляд на моём лице.
— Ты плакала.
Я почти рассмеялась.
— Удивительно, правда? Женщина после публичного развода иногда плачет. Запишите это в законы Совета.
Леван помолчал.
— Я не хотел, чтобы всё вышло так.
Эта фраза была почти такой же мерзкой, как слёзы Кетеван.
Я медленно подошла к столику, взяла бокал с водой. Рука дрожала, и я поставила его обратно, так и не выпив.
— А как вы хотели? Чтобы я улыбнулась? Поблагодарила за пять лет содержания? Пожелала здоровья вашей истинной паре и её ребёнку?
При слове «ребёнок» что-то мелькнуло в его глазах.
Гордость?
Тревога?
Или вина?
— Кетеван не виновата, — сказал он.
Вот теперь боль пришла настоящая.
Острая. Чужая и моя одновременно.
Сколько раз женщины слышали это? Она не виновата. Так получилось. Чувства не выбирают. Сердцу не прикажешь. Будь выше. Не унижайся. Прими достойно.
Я посмотрела на Левана и впервые позволила себе не прятать презрение.
— Конечно. Виновата, видимо, я. За то, что мешала вашему счастью, будучи вашей женой.
Он шагнул ближе.
— Тамара…
— Не надо.
— Ты изменилась.
Я улыбнулась.
— А вы заметили? Как неожиданно. Жаль, что для этого понадобилось развестись со мной перед всем Советом.
Он сжал челюсть.
— Ты говоришь не как раньше.
«Раньше», наверное, она молчала. Раньше она ждала. Раньше она подбирала слова так, чтобы не задеть его усталость, не разозлить его род, не показаться навязчивой, жалкой, неудобной.
Раньше она умирала.
— Люди меняются, князь Арагвели, когда их ставят на колени. Иногда они встают другими.
Леван отвёл взгляд первым.
Маленькая победа. Жалкая, ненужная, но я удержалась за неё, как за перила над пропастью.
— Шавцихе опасна, — сказал он после паузы. — Я назначу охрану.
— Нет.
— Это не обсуждается.
— Тогда зачем вы пришли? Сообщить, что даже после развода будете решать, кто стоит у моих дверей?
— Я не позволю тебе умереть из упрямства.
Я медленно вдохнула.
Внутри шевельнулось письмо. Холодной бумагой у сердца.
«Леван защищает только то, что считает своим».
— Я больше не ваша, — сказала я.
Он замер.
Эти слова, кажется, попали туда, куда не смогли попасть ни мои насмешки, ни требования, ни кровь на свитке.
Впервые он выглядел не разгневанным.
Растерянным.
Будто эта простая мысль раньше не приходила ему в голову. Он мог отказаться от жены, привести другую, подписать развод, но где-то внутри всё ещё считал, что Тамара останется частью его мира. Больной, лишней, неудобной — но его.
Я подняла руку к запястью, чтобы поправить рукав, и вдруг почувствовала тяжесть.
Под кружевом, выше ожога от кольца, темнел браслет.
Я не замечала его раньше.
Тонкий, чёрный, будто сплетённый из остывшего пламени. Он плотно обхватывал руку. В центре — маленький камень, такой же красный, как тот, что треснул в брачном кольце.
Леван проследил за моим взглядом.
Его лицо изменилось.
— Не трогай.
Конечно.
После этих слов я сразу коснулась браслета.
Камень обжёг пальцы.
— Что это?
— Родовая брачная связь, — ответил он глухо. — Её нельзя снять сразу.
— Нельзя?
Я подцепила край браслета ногтем.
Леван резко шагнул ко мне.
— Тамара, не смей.
Не смей.
Эти слова окончательно решили всё.
Я дёрнула.
Боль была такой, будто с меня содрали кожу.
Перед глазами вспыхнуло белым. Я вскрикнула, но не отпустила. Браслет ожил в руке, сжался, впился в запястье, словно хотел удержаться. В воздухе запахло палёными травами и кровью.
Леван схватил меня за руку.
— Отпусти!
Не знаю, себе он говорил или мне.
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— Я уже отпустила.
И рванула браслет вниз.
Он лопнул с сухим, страшным звуком.
Чёрное пламя взметнулось между нами. Леван отшатнулся, будто огонь ударил и его тоже. Я упала на колено, прижимая руку к груди.
На запястье, там, где был браслет, проступала новая метка.
Не круг. Не цепь.
Крыло.
Чёрное драконье крыло, раскрытое над тонкой линией, похожей на детскую ладонь.
Леван смотрел на знак так, будто увидел не ожог.
Приговор.
— Этого не может быть, — прошептал он.
Я подняла голову.
— Что это?
Он молчал.
И это молчание было страшнее любого ответа.
За окном вдруг ударил гром, хотя небо минуту назад было чистым. Пламя в камине потянулось ко мне, вытянулось тонкими языками, будто хотело коснуться метки.
Леван наконец произнёс:
— Шавцихе признала тебя раньше, чем ты вошла в её ворота.
А в груди, под тканью платья, письмо Тамары стало тёплым.
Словно мёртвая женщина впервые за всё это время вздохнула с облегчением.
Глава 4. Шавцихе
На рассвете за мной пришли молча.
Ни торжественного прощания, ни последнего разговора, ни хотя бы той жалкой вежливости, которой обычно прикрывают чужую жестокость. Просто дверь открылась, и на пороге появился седой управляющий в тёмном камзоле.
— Княгиня Орбелиани, карета готова.
Княгиня.
Ещё вчера это слово, наверное, было частью чужой власти. Сегодня звучало как насмешка.
Я стояла посреди комнаты в дорожном платье Тамары — тёмно-синем, почти чёрном, с высоким воротником и тугими рукавами. Служанки собирали мои вещи быстро, старательно не глядя в глаза. Платья, гребни, несколько книг, шкатулка с двойным дном, где теперь лежало письмо прежней Тамары.
Я не позволила им забрать письмо.
Оно было у меня под корсажем, у самого сердца.
«В Шавцихе дети».
Эта строка жила внутри меня всю ночь. Не давала уснуть. Не давала испугаться до конца. Потому что страх за себя — липкий, холодный, унизительный. А страх за детей, которых ты даже не видела, странным образом заставляет держать спину ровнее.
У выхода из дворца стояла карета с гербом Арагвели — чёрный дракон, сомкнувший крылья вокруг алого камня. Я остановилась перед дверцей и посмотрела на этот знак.
Ещё одна клетка, украшенная гербом.
Во дворе было сыро. Туман полз по камням, цеплялся за копыта лошадей. Слуги стояли у ступеней, стража — у ворот. Все знали, что происходит. Все видели, как из дома вывозят ненужную жену.
Левана не было.
Я сказала себе, что мне всё равно.
И почти поверила.
Но где-то глубоко, там, где ещё болела не моя память, что-то дрогнуло. Тамара, наверное, ждала бы его. Хотя бы издали. Хотя бы у окна. Хотя бы один последний взгляд — не холодный, не княжеский, человеческий.
Я подняла подбородок.
— Поехали.
Управляющий помог мне сесть. Дверца закрылась. Колёса скрипнули.
Дворец Арагвели начал отдаляться.
Высокие стены. Серебряные крыши. Башни, на которых в утреннем свете дремали каменные драконы. Там осталась чужая жизнь, чужой брак, чужая боль. И всё же, когда ворота закрылись за каретой, внутри меня что-то оборвалось так резко, будто на самом деле меня не вывезли — отрезали.
Я прижала руку к запястью.
Метка под рукавом была горячей.
Чёрное крыло и тонкая линия, похожая на детскую ладонь.
«Шавцихе признала тебя раньше, чем ты вошла в её ворота».
Слова Левана возвращались снова и снова.
А что, если это не признание?
Что, если это ловушка?
Дорога сначала шла через город. Узкие улицы просыпались: торговцы открывали лавки, женщины выливали воду на каменные ступени, дети гнались за собаками. Кто-то узнавал герб на карете и кланялся. Кто-то замечал меня за стеклом — и отворачивался слишком быстро.
Новости летят быстрее лошадей.
К полудню город остался позади.
Начались холмы, потом виноградники. Чёрные лозы тянулись по склонам, как старые пальцы. Между ними стояли каменные башенки, маленькие часовни, высохшие колодцы. Ветер пах землёй, дымом и терпким виноградным листом.
Красиво.
Так красиво, что становилось ещё больнее.
В моём мире после развода я ехала в старой маршрутке с двумя сумками у ног. За окном были серые дома, мокрый асфальт и реклама доставки пиццы. Я тогда тоже смотрела в стекло и думала: как странно, мир не рухнул. Люди идут, машины едут, кто-то покупает хлеб. А внутри тебя уже нет прежней жизни.
Теперь за окном были горы и драконьи земли.
Но чувство было тем же.
Меня выгнали.
Только теперь — в сказку, которая слишком сильно пахла смертью.
К вечеру карета начала подниматься в горы. Дорога стала хуже. Колёса проваливались в ямы, лошади фыркали, кучер всё чаще крестился странным жестом — двумя пальцами касался лба, губ и груди. Сопровождающие стражники, которых Леван всё-таки навязал мне, переговаривались тише.
Я откинула занавеску.
Впереди, за серым туманом, на уступе горы стояла крепость.
Шавцихе.
Чёрные башни поднимались из скалы, как обгоревшие кости. Стены были высокими, неровными, будто их строили не люди, а сама гора вытолкнула из себя камень и приказала ему стать домом. Над воротами висел старый герб Орбелиани — не дракон, а раскрытая женская ладонь, над которой горела звезда.
И от этой звезды у меня внезапно защипало глаза.
Не мои воспоминания.
Тамара когда-то стояла здесь ребёнком. Маленькая девочка с косой, в светлом платье, рядом женщина с тёплыми руками. Смех. Запах свежего хлеба. Солнечные пятна на камнях.
Потом воспоминание изменилось.
Та же крепость. Только ворота заколочены. Чёрные ленты на башнях. Женщина с тёплыми руками лежит на белой ткани. Кто-то шепчет: «Источник высох. Род наказан».
Я вздрогнула.
— Княгиня? — спросил управляющий напротив.
Я только сейчас вспомнила, что он ехал со мной.
— Что с источником? — спросила я.
Он побледнел.
— С каким источником?
— С тем, который высох.
Управляющий отвёл глаза.
— В Шавцихе много старых сказок.
— Я спросила не о сказках.
Он поджал губы.
— Источник Орбелиани молчит больше двадцати лет. После смерти вашей матери, княгиня.
Моей матери.
Тамариной.
Я отвернулась к окну, чтобы он не увидел моего лица.
Значит, Тамара потеряла мать. Потеряла дом. Потом мужа. Потом, возможно, саму себя.
Сколько раз можно оставаться без всего и всё ещё продолжать дышать?
Карета остановилась у ворот.
Никто не вышел навстречу.
Только ветер.
Он выл в щелях башен, будто крепость дышала сквозь сломанные зубы. Стражники переглянулись. Один из них спрыгнул с коня, подошёл к воротам и ударил кулаком по чёрному дереву.
— Открывайте именем князя Арагвели!
Ничего.
Он ударил снова.
— Открывайте!
Ворота скрипнули сами.
Медленно. Тяжело. Без человеческой руки.
Стражник отшатнулся.
Кучер выругался шёпотом.
А я почувствовала, как метка на запястье нагрелась почти до боли.
Не приглашение.
Проверка.
Я вышла из кареты сама, не дожидаясь поданной руки. Ноги затекли после долгой дороги, подол цеплялся за камни. Но я пошла вперёд.
— Княгиня, — управляющий схватил меня за рукав. — Позвольте сначала осмотреть…
Я посмотрела на его пальцы.
Он тут же отпустил.
Вот так. Хорошо. Учимся.
Я переступила порог ворот.
И крепость вздохнула.
Я клянусь — вздохнула.
Где-то глубоко под землёй прошёл низкий гул. Пыль посыпалась с арки. В окнах без стёкол мелькнул синий огонёк и исчез. Стены, чёрные и мёртвые снаружи, внутри оказались испещрены тонкими прожилками, похожими на высохшие вены.
Шавцихе смотрела на меня.
Не глазами.
Камнем. Воздухом. Тишиной.
Я остановилась посреди двора.
— Я пришла, — сказала я тихо.
Стражники за спиной нервно зашевелились. Управляющий пробормотал что-то о сумасшествии.
А крепость ответила.
Двери главного дома распахнулись.
Одна створка сорвалась с нижней петли и ударилась о стену. Изнутри вырвался запах пыли, сырости, старого дерева и трав. Не мёртвый запах. Заброшенный, да. Но под ним было что-то живое. Тёплое. Как дыхание человека, который слишком долго притворялся трупом.
На пороге стояла старуха.
Маленькая, сухая, в тёмном платье и сером платке. Лицо — в глубоких морщинах, глаза — чёрные, острые. В руках она держала тяжёлую связку ключей, хотя двери, кажется, открывались без неё.
— Долго же ты добиралась, девочка, — сказала она.
Управляющий возмутился:
— Перед вами княгиня Орбелиани!
Старуха даже не посмотрела на него.
— Передо мной та, кого дом впустил. Остальные могут постоять снаружи.
Я вдруг поняла.
— Марта?
Её лицо дрогнуло.
— Значит, письмо нашла.
Я кивнула.
И в этот момент всё стало слишком настоящим.
Не бред. Не сон. Не последняя вспышка умирающего сознания.
Марта. Шавцихе. Письмо. Дети.
Я сжала руки.
— Они живы?
Старуха бросила быстрый взгляд на стражников и управляющего.
— Стены здесь тонкие только для тех, кого дом любит, княгиня. Для остальных они слишком хорошо слышат.
Я поняла.
— Мои вещи занести в дом, — приказала я, не оборачиваясь. — Стража может возвращаться.
Управляющий побагровел.
— Князь Леван велел оставить охрану.
— А я велю возвращаться.
— Но…
Я повернулась к нему.
Не знаю, что было в моём лице. Наверное, усталость. Злость. Страх, затвердевший до камня. Но он замолчал.
— Передайте князю Арагвели, — сказала я, — что в доме, который он отдал бывшей жене, его приказы больше не живут.
Марта хмыкнула.
Стражники переглянулись. Им очень хотелось спорить, но ещё сильнее — уехать до темноты. Это было видно по глазам. Шавцихе пугала их больше, чем гнев Левана.
Через полчаса двор опустел.
Карета уехала. Стражники исчезли за воротами. Управляющий последним сел в седло, бросив на меня взгляд, в котором было и осуждение, и облегчение.
Когда ворота закрылись за ними сами, громко, окончательно, у меня внутри что-то сжалось.
Я осталась.
В проклятой крепости.
С сумками, письмом мёртвой женщины, меткой на руке и старухой, которую все считали сумасшедшей.
— Ну что, — сказала Марта. — Добро пожаловать домой.
Я хотела ответить, что это не мой дом.
Но стены тихо зашептали.
Сначала я решила, что это ветер. Потом различила слова. Чужой язык — резкий, древний, полный шороха камней и треска огня. Я не знала его. И всё равно понимала.
«Вернулась».
У меня пересохло во рту.
— Что они говорят?
Марта посмотрела на стены.
— Если слышишь — сама знаешь.
— Я не Тамара.
Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить.
Старуха долго смотрела на меня. Очень долго.
Потом подошла ближе и неожиданно взяла моё лицо в ладони. Её пальцы были сухими, тёплыми, пахли полынью.
— Тамара умерла бы молча, — сказала она тихо. — А ты приехала с огнём в крови. Дом редко ошибается, девочка. Люди — да. Драконы — постоянно. Дом — почти никогда.
