Полная версия
Глава 1. Лишняя жена князя-дракона
— Ты подпишешь развод, Тамара. Тихо. Без позора.
Голос ударил меня не по ушам — по сердцу.
Я не сразу поняла, где нахожусь. Перед глазами плыло золото, чёрный камень, огонь в высоких чашах, лица незнакомых людей, вытянутые, холодные, будто вырезанные из старых икон. Воздух пах дымом, вином и чем-то металлическим — кровью или страхом.
Моим страхом.
Я моргнула, пытаясь вдохнуть, но корсет сдавил рёбра так, что вместо воздуха в грудь вошла боль. Тонкая ткань платья шуршала на коленях. Руки лежали на подлокотниках высокого кресла — чужие руки. Узкие запястья. Бледные пальцы. На безымянном — тёмное кольцо с красным камнем, внутри которого будто дремала искра.
Я не носила такого кольца.
У меня вообще не было украшений после развода. Я продала всё — серьги, браслет, даже обручальное кольцо. За смешные деньги, унизительно маленькие, но тогда мне было всё равно. Хотелось только вынести из квартиры последние вещи и больше не видеть диван, на котором мой муж однажды сидел напротив меня и говорил:
«Арин, ну ты пойми… чувства прошли».
А потом пришла она. Молодая, пахнущая дорогими духами и победой.
Я резко вдохнула.
Нет.
Не снова.
— Тамара, — повторил мужчина передо мной.
И мир наконец собрался в резкую, невозможную картину.
Он стоял в нескольких шагах. Высокий, широкоплечий, в тёмном длинном кафтане, расшитом серебром у воротника. Чёрные волосы были убраны назад, лицо — красивое так, что от этой красоты становилось холодно. Не мягкое, не живое, не человеческое почти. Скулы, как выточенные ножом. Губы сжаты. Глаза — серые, ледяные, но где-то глубоко в них мерцало золото, будто подо льдом горело пламя.
И за его плечами — тень.
Нет. Не тень.
Крылья.
Я зажмурилась. Открыла глаза снова.
Крыльев уже не было. Только дрожание воздуха за его спиной, горячее, хищное, будто что-то огромное внутри мужчины развернулось и снова спряталось под кожу.
Кто ты?..
Ответ пришёл не мыслью — чужой памятью. Короткой, болезненной вспышкой.
Леван Арагвели.
Князь-дракон.
Мой муж.
Нет. Не мой.
Тамары.
— Я понимаю, тебе неприятно, — сказал он ровно. — Но затягивать бессмысленно. Совет уже собрался. Родовые печати готовы.
Я обвела взглядом зал.
Совет.
Десятки людей сидели полукругом на каменных скамьях. Мужчины в тёмных одеждах, женщины в жемчугах, старики с серебряными посохами. У многих на шее блестели подвески в виде драконьих голов. Внизу, у ступеней, стояли стражники. Их копья были не стальные, а чёрные, словно выкованные из ночи.
Никто не смотрел на меня с сочувствием.
Некоторые — с любопытством.
Некоторые — с усталостью.
Некоторые — с плохо скрываемым удовольствием.
Я знала эти взгляды. Их не нужно было понимать разумом. Такие же были у соседок, когда они шептались у подъезда после моего развода. У коллег, которые вдруг начали говорить со мной мягче, чем обычно, будто я стала больной. У родственников мужа, которые считали, что если мужчина ушёл, значит, женщина где-то недостаралась.
Я сглотнула.
— Я… — голос оказался не моим.
Тише. Выше. Ломкий, как тонкое стекло.
Я вздрогнула от собственного звука.
— Не надо сцен, — устало сказал Леван.
Сцен?
Я подняла на него глаза.
Он произнёс это так, будто я уже много раз падала перед ним на колени. Будто умоляла. Будто цеплялась за рукав, плакала в подушку, ждала под дверью, пыталась заслужить хотя бы один взгляд.
И тело — чужое, слабое, измученное — ответило памятью.
Коридор. Его спина. Я — нет, Тамара — иду следом, почти бегу, стараясь не заплакать.
«Леван, поговори со мной. Прошу».
Он не оборачивается.
«Мне некогда».
Дверь закрывается.
Темнота.
Я зажала пальцы в кулак.
Нет.
Хватит.
Перед Леваном стояла женщина.
Беременная.
Я заметила её не сразу, потому что сначала весь мир занял он. Но теперь взгляд сам скользнул в сторону — и я увидела её.
Кетеван Мтиулури.
Имя вспыхнуло в голове с такой горечью, что меня едва не затошнило.
Она была красива мягкой, опасной красотой. Золотистые волосы убраны в низкую причёску, тонкая шея, платье цвета спелого граната, руки сложены на округлившемся животе. Она смотрела на меня с выражением почти печальным, почти сострадательным.
Почти.
В её глазах — янтарных, светлых — пряталась улыбка.
Такая же была у женщины, к которой ушёл мой муж. Не на губах. Внутри. В глубине взгляда.
«Я победила».
— Тамара, — тихо произнесла Кетеван. — Я не хотела, чтобы всё случилось так.
Я засмеялась.
Неловко, хрипло, почти беззвучно.
В зале кто-то возмущённо выдохнул.
Леван нахмурился.
— Что смешного?
Я посмотрела на Кетеван.
— Эта фраза, — сказала я. — Её, кажется, выдают всем женщинам, которые приходят за чужими мужьями. Вместе с платьем, слезами и животом.
По залу прошёл шорох.
Кетеван побледнела. Совсем немного. Только пальцы на животе сжались крепче.
Леван шагнул вперёд.
— Следи за словами.
И вот тут внутри меня что-то оборвалось.
Не страх. Он был. Тяжёлый, вязкий, ледяной. Я не знала этого мира, не знала законов, не знала, что за люди сидят вокруг и почему у моего бывшего — нет, у её мужа — иногда дрожит воздух за спиной, как от крыльев.
Но страх больше не был главным.
Главной стала злость.
Та самая, которую я не позволила себе тогда, в прошлой жизни. Когда молчала. Когда подписывала бумаги. Когда он забирал машину, потому что «она оформлена на меня». Когда я оставляла ему квартиру, потому что не хотела судиться. Когда улыбалась в ответ на жалость и говорила: «Я справлюсь».
Я справилась.
Но какой ценой?
— А вы следили? — спросила я.
Леван замер.
— Что?
— За словами. За поступками. За клятвами.
Я поднялась.
Ноги едва удержали меня. Тело Тамары было слабым, слишком лёгким, будто его долго кормили не едой, а обещаниями. В висках стучало. Перед глазами на миг потемнело, но я удержалась за подлокотник и не села обратно.
Не при них.
Ни за что.
— Тамара, сядь, — приказал Леван.
Я улыбнулась.
— Вот как. Даже разводясь, вы всё ещё отдаёте приказы.
Кто-то из старейшин ударил посохом о камень.
— Княгиня Орбелиани, вы забываетесь.
Орбелиани.
Значит, так меня зовут здесь. Тамара Орбелиани.
Я повернулась к старику.
— Простите. Я только что узнала, что мой муж привёл беременную любовницу на Совет родов, требует развода и ожидает, что я буду вести себя удобно. Видимо, память от потрясения действительно меня подводит.
Теперь шорох стал громче. Кто-то ахнул. Кто-то тихо рассмеялся — зло, заинтересованно.
Леван смотрел на меня так, будто видел впервые.
Хорошо.
Пусть смотрит.
Кетеван опустила глаза. На её ресницах заблестели слёзы. Настоящие ли? Не знаю. Но зрителям понравилось.
— Я не любовница, — прошептала она. — Я истинная пара Левана. Это не мой выбор. Это зов крови.
Зов крови.
Как удобно.
В моём мире это называли проще: «Так получилось».
— Конечно, — сказала я мягко. — Когда женщина входит в чужой дом через постель мужа, ей очень важно придумать для этого красивое название.
Лицо Левана стало опасно спокойным.
— Довольно.
Одного этого слова хватило, чтобы зал притих.
Внутри меня что-то дрогнуло — не моё. Память Тамары знала этот тон. После него она замолкала. Всегда. Сжимала губы, опускала глаза, прятала боль в ладонях.
Я почувствовала, как тело хочет подчиниться. Как плечи сами тянутся вниз. Как губы почти складываются в привычное: «Прости».
Нет.
Нет, Тамара.
Не в этот раз.
Я выпрямилась.
— Да, довольно, — сказала я. — Давайте закончим.
Леван протянул руку, и один из писцов поднёс свиток. Пергамент был плотным, жёлтым, с красными печатями. На нём горели строки — не чернилами, а слабым золотым светом.
Я не знала языка.
И всё равно понимала.
Магия?
Или память тела?
«Расторжение брачного союза между Леваном из рода Арагвели и Тамарой из рода Орбелиани…»
Дальше — причины.
Бесплодие супруги.
Магическая неполноценность.
Неспособность поддерживать родовой источник.
Недостойное поведение.
Я читала, и с каждым словом внутри становилось всё тише. Не спокойнее — тише. Как перед бурей.
Они не просто разводили её.
Они уничтожали.
Слова были подобраны так, чтобы после этого свитка Тамара уже нигде не могла поднять голову. Ни в одном доме. Ни при одном дворе. Её не оставляли женщиной, которую разлюбили. Её делали бракованной вещью, которую вернули прежнему владельцу.
— Нет, — сказала я.
Леван едва заметно прищурился.
— Что значит “нет”?
— Значит, я не подпишу это.
Старейшина с посохом поднялся.
— Княгиня Орбелиани, решение Совета принято.
— Решение Совета может отправиться туда же, куда и уважение моего мужа.
На этот раз тишина стала абсолютной.
Где-то в чаше громко треснул огонь.
Я сама не верила, что сказала это. Но странное дело — чем больше они бледнели, тем ровнее становилось моё дыхание.
Леван сделал ещё шаг.
— Тамара, ты не понимаешь последствий.
— Уверена, вы сейчас объясните. Вы ведь, кажется, очень любите объяснять женщинам, что с ними будет после ваших решений.
На его скулах дрогнули жилки.
Кетеван тихо всхлипнула.
— Леван, прошу… не надо. Она больна.
Я повернула к ней голову.
— Милая, не тратьте слёзы заранее. Они вам ещё пригодятся.
Она подняла на меня глаза — и на миг вся нежность исчезла. Под ней мелькнуло что-то острое. Холодное. Ненавидящее.
Вот ты какая.
— Что вы хотите? — спросил старейшина, явно пытаясь вернуть происходящее в рамки закона.
Я посмотрела на свиток.
Магические строки продолжали светиться, ожидая моей крови, подписи или какого-то местного аналога согласия.
— Если Леван Арагвели желает разорвать брачный союз, — медленно сказала я, — я требую отступное по древнему праву Орбелиани.
Несколько женщин в зале переглянулись.
Леван застыл.
— Ты не имеешь права.
Но он сказал это слишком быстро.
Значит, имею.
Я почувствовала, как внутри, где-то под рёбрами, шевельнулась чужая память. Тамара знала. Тамара боялась использовать это право. Почему? Потому что её убедили, что она ничто. Потому что ей годами говорили: будь тихой, будь благодарной, будь удобной.
Я провела пальцами по краю свитка.
— Имею. Если муж публично признаёт жену непригодной для рода, жена вправе потребовать не милость, а имущество, связанное с её кровью.
Слова сами приходили на язык. Сухие. Законные. Чужие.
Старейшина медленно сел обратно.
Леван смотрел уже не холодно.
Впервые — настороженно.
— Тебе дадут золото, — сказал он. — Дом в нижнем городе. Слуг. Содержание на пять лет.
Я почти рассмеялась.
Как щедро. Купить молчание. Купить исчезновение. Купить удобную вдову при живом муже.
— Нет.
— Тамара.
В его голосе прозвучало предупреждение.
А в моём сердце — память.
«Арин, давай без скандалов. Я помогу тебе первое время».
Первое время.
Пока ему удобно чувствовать себя не подлецом.
Я подняла взгляд на Левана Арагвели — князя, дракона, мужчину, который привык, что мир склоняется перед его волей.
— Мне не нужны ваши подачки.
Он побледнел от ярости.
— Тогда что?
Я не знала.
Секунду назад — правда не знала.
И вдруг в памяти Тамары вспыхнуло название. Чёрные башни на горе. Высохший источник. Женский голос в темноте: «Никогда не проси Шавцихе. Они позволят тебе умереть там и назовут это милостью».
Шавцихе.
Чёрная крепость.
Я медленно вдохнула.
В зале будто стало холоднее.
— Я выбираю Шавцихе, — сказала я.
Никто не шелохнулся.
Даже огонь в чашах словно застыл.
Старейшина с посохом поднял голову. Женщина в жемчугах прикрыла рот рукой. Один из стражников отступил на полшага, будто я произнесла не название крепости, а имя мёртвого бога.
Кетеван перестала плакать.
Леван смотрел на меня так, будто я внезапно ударила его ножом.
— Нет, — сказал он.
Теперь улыбнулась я.
— Вы же хотели развода, князь Арагвели. Тихо. Без позора.
Я взяла свиток.
Пальцы больше не дрожали.
— Так дайте мне моё отступное.
— Ты не знаешь, что просишь.
— Возможно.
Я наклонилась над пергаментом. На столе лежал маленький серебряный кинжал. Я не стала спрашивать, для чего он. Просто взяла его и уколола палец.
Боль была острой, настоящей.
Капля крови упала на свиток.
Золотые строки вспыхнули алым.
— Но я точно знаю, чего больше не прошу.
Леван молчал.
В его глазах впервые появилось что-то, похожее не на гнев.
На страх.
Я расправила плечи, чувствуя, как чужое кольцо на пальце нагревается, будто внутри него проснулась живая искра.
— Вашей любви.
Глава 2. Отступное, от которого не возвращаются
— Ты не поедешь в Шавцихе.
Леван произнёс это не громко. Даже почти спокойно.
Но зал услышал.
В таких голосах не было необходимости повышать тон. Они привыкли, что после одного тихого приказа открываются ворота, склоняются головы, подписываются приговоры, женщины перестают плакать и начинают благодарить за то, что их уничтожили не слишком грубо.
Я всё ещё держала руку над свитком. Кровь с пальца уже впиталась в пергамент, и алые строки ползли по документу, переписывая условия развода. Магия шипела, будто недовольная змея.
Шавцихе.
Слово стояло теперь между мной и всеми ими — чёрное, тяжёлое, пахнущее пеплом.
Я не знала этого места. Не видела его своими глазами. Но тело Тамары помнило, как вздрагивали люди, когда это название произносили шёпотом. Чёрная крепость рода Орбелиани. Высохший источник. Башни, куда не долетали птицы. Стены, которые по ночам плакали женскими голосами.
И ещё память — чужая, острая, как заноза под ногтем.
«Никогда не проси Шавцихе, Тамара. Они отдадут тебе эту крепость с радостью. Потому что оттуда не возвращаются».
Кто сказал это? Женщина? Старуха? Мать?
Воспоминание рассыпалось раньше, чем я успела ухватить его.
— Странно, — сказала я, глядя на Левана. — Несколько минут назад вы так хотели, чтобы я ушла. А теперь вдруг передумали?
Его лицо не изменилось, но глаза стали темнее. В них больше не было прежней холодной усталости. Там появилось раздражение. И что-то ещё, от чего у меня по спине прошёл ледяной сквозняк.
Не страх за меня.
Страх потерять контроль.
— Шавцихе не пригодна для жизни, — сказал он. — Там нет слуг, нет защиты, нет воды в источнике. После заката туда не ходят даже пастухи.
— Великолепно. Значит, никто не будет беспокоить меня визитами.
Кто-то из молодых лордов коротко усмехнулся, но тут же замолчал под взглядом старейшин.
Кетеван медленно подняла голову. Слёзы на её ресницах уже высохли. Теперь она смотрела осторожно, почти внимательно. Как человек, который внезапно понял: вещь, которую он считал сломанной, может порезать руку.
— Тамара, — мягко сказала она, — не надо так. Я понимаю твою боль. Правда. Но Шавцихе… это не гордость. Это самоубийство.
Я повернулась к ней.
Беременная красавица. Истинная пара. Женщина, которой сегодня позволили стоять рядом с чужим мужем и изображать жалость к жене, которую вытесняли из жизни.
— Как трогательно, — сказала я. — Вы уже забрали мужа. Теперь переживаете, чтобы мне досталось место получше?
Кетеван опустила ладонь на живот. Жест был красивым, выученным, почти священным. В зале сразу потеплели взгляды. Женщина с ребёнком всегда удобна для чужого сочувствия. Особенно если рядом стоит жена без ребёнка.
— Я не хотела причинить тебе зло.
— Нет, конечно. Вы просто оказались в его постели, потом возле него на Совете, потом рядом с документом о моём разводе. Зло само как-то пришло и село рядом.
По лицу Кетеван скользнула тень.
Быстрая.
Настоящая.
И от этого мне стало легче. Не потому, что я хотела её злить. А потому, что маски всегда страшнее лиц. Когда человек показывает хоть кусочек правды, с ним становится проще воевать.
— Довольно, — вмешался старейшина с серебряным посохом. — Право Орбелиани действительно существует. Если княгиня требует родовое имущество в качестве отступного, Совет обязан рассмотреть требование.
— Рассмотреть, — резко сказал Леван. — Но не одобрить.
— Князь Арагвели, — старейшина чуть склонил голову, и в этом движении было больше угрозы, чем уважения, — кровь уже принята свитком.
Леван перевёл взгляд на пергамент.
И впервые я увидела на его лице настоящую злость.
Не на меня даже. На закон. На свиток. На магию, которая посмела послушаться не его.
Пламя в чашах дрогнуло. Воздух за его спиной снова искривился. На миг мне показалось, что за плечами князя раскрывается огромная тень — крылья, рога, чёрная чешуя, горящие глаза. Моё сердце забилось так сильно, что в ушах стало больно.
Дракон.
Это не было метафорой.
Мужчина передо мной действительно был чудовищем под человеческой кожей.
И прежняя Тамара любила его.
От этой мысли мне стало холоднее, чем от всех шёпотов Совета.
— Тамара, — Леван сделал шаг ближе.
Тело захотело отступить. Снова не моё желание — его память. Мышцы сами вспомнили: когда он подходит так близко, нужно опустить взгляд, иначе будет хуже. Не удар. Нет. Он, возможно, никогда не бил её. Бывают мужчины, которым не нужно поднимать руку. Они ломают иначе: молчанием, холодом, отсутствием, сравнением с другой женщиной.
Я не отступила.
— Подумай, — сказал он тише. — Ты злишься. Ты хочешь наказать меня.
Я чуть не рассмеялась.
Наказать его?
Мужчины удивительно часто считают женскую боль спектаклем, устроенным специально для них.
— Уверяю вас, князь, — произнесла я, — когда женщина выбирает, где ей жить после предательства, она не всегда думает о мужчине.
Он будто не услышал.
— В Шавцихе нет жизни.
— Значит, мы подойдём друг другу.
Его пальцы сжались.
На мгновение мне показалось, что он скажет что-то человеческое. Не приказ. Не угрозу. Не очередное «ты не понимаешь». Может быть: «Мне жаль». Может быть: «Я не хотел, чтобы так вышло». Какая глупость — даже сейчас, внутри чужого тела, после чужого унижения, какая-то измученная часть души всё ещё ждала от мужчины простого человеческого слова.
Но Леван Арагвели сказал:
— Ты не выживешь там одна.
И всё.
Не «я боюсь за тебя».
Не «прости».
Только оценка моей беспомощности.
Я медленно выдохнула.
— Тогда Совет скоро получит удобную вдову вместо неудобной бывшей жены.
В зале кто-то резко втянул воздух.
Кетеван побледнела по-настоящему.
Леван смотрел на меня так, будто я только что открыла дверь туда, куда ему самому было страшно заглянуть.
Старейшина ударил посохом.
— Требование принято. Крепость Шавцихе, земли вокруг неё, высохший источник и всё имущество, связанное с родом Орбелиани, переходят княгине Тамаре Орбелиани в качестве отступного после расторжения брака.
Свиток вспыхнул.
И боль прошила моё запястье.
Я охнула, не удержавшись. Кольцо на пальце стало горячим. Брачный камень, ещё недавно красный, потемнел, налился чернотой и треснул тонкой линией.
Леван резко протянул руку, словно хотел схватить меня.
Я отступила.
Поздно.
На коже под кольцом проступил след — тонкий, тёмный, похожий на ожог в форме замкнутого крыла.
— Что это? — спросила я.
Мой голос прозвучал хрипло.
Старейшина отвёл глаза.
Кетеван прижала ладонь к губам.
А Леван слишком долго молчал.
— Остаток брачной метки, — сказал он наконец.
— Остаток?
Я стянула кольцо. Оно не хотело сниматься, будто вросло в кожу. Пришлось дёрнуть сильнее. Боль ударила до плеча. Кольцо упало на каменный пол с таким звоном, словно разбилась чашка в пустой квартире.
Я вспомнила, как снимала своё прежнее обручальное. В ванной, под шум воды, чтобы не слышать собственного дыхания. Тогда палец тоже долго оставался светлым, голым, почти неприличным.
Здесь вместо светлой полосы был ожог.
— Ваши браки даже после смерти держат женщину за горло? — спросила я.
— Метка исчезнет, — сказал Леван. — Со временем.
— Как удобно. Всё плохое у мужчин всегда исчезает со временем. А женщина должна просто подождать.
Он ничего не ответил.
Совет начал расходиться.
Вот так.
Мою жизнь только что вырвали с корнем, пересадили в чужое тело, развели с драконом, отправили в проклятую крепость — и для них это было заседание. Пункт повестки. Расторжение союза. Передача имущества. Следующий вопрос.
Люди поднимались, перешёптывались, поправляли складки одежд. Кто-то бросал на меня взгляды: насмешливые, жадные, испуганные. Я стояла посреди зала и вдруг почувствовала страшную усталость.
Не героическую.
Не красивую.
Такую, от которой хочется лечь прямо на холодный камень и сказать: всё, хватит, я больше не могу быть сильной.
Но рядом прошла Кетеван.
Она задержалась на миг. Достаточно близко, чтобы я почувствовала запах её духов — сладкий, густой, с ноткой граната.
— Ты пожалеешь, — прошептала она так тихо, что услышала только я.
Вот теперь голос был настоящий.
Без слёз.
Без нежности.
Я повернула голову.
— О Шавцихе?
Она улыбнулась уголком губ.
— О том, что не умерла тихо.
И ушла.
Я смотрела ей вслед, пока красное платье не исчезло за колоннами.
Внутри меня стало очень тихо.
Леван тоже услышал? Не знаю. Его лицо оставалось каменным. Но он смотрел не на Кетеван. На меня.
— Что она сказала? — спросил он.
Я усмехнулась.
— Забавно. Когда я была вашей женой, вас не особенно интересовало, что мне говорят.
Он поморщился, будто я ударила по больному месту. Или по гордости. У таких мужчин это часто одно и то же.
— Тамара…
— Не называйте меня так.
Слова сорвались сами.
Он застыл.
И я тоже.
Потому что на мгновение забыла: я не Арина. Не здесь. Не теперь. Для него я — Тамара. Для всех я — Тамара. Женщина, которой больше нет. Или которая, может быть, ещё где-то внутри этого тела, в темноте, смотрит моими глазами и молчит.
Мне стало страшно.
По-настоящему.
Кто я теперь?
Украла ли я чужую жизнь — или меня бросили в неё, как в горящий дом?
— Вам нужно собрать вещи, — сказал Леван после паузы. — До заката вас проводят в южные покои. Утром отправитесь.
— Как щедро. Целая ночь в доме, из которого меня сегодня выгнали.
Его челюсть напряглась.
— Это всё ещё твой дом.
Я посмотрела на него.
На этого красивого, страшного мужчину, который, кажется, даже сейчас не понимал, что именно сделал.
— Нет, князь. Дом — это место, где тебя ждут. А не где тебе зачитывают развод при беременной любовнице.
Я развернулась и пошла к выходу.
Ноги дрожали. Спина горела от десятков взглядов. Я не знала, куда идти, но тело знало. Память Тамары вела меня коридорами: мимо фресок с драконами, мимо окон, за которыми багровело вечернее небо, мимо слуг, отводящих глаза.
Никто не поклонился.
Ещё утром, наверное, кланялись.
Статус женщины в этом мире оказался тонкой нитью, привязанной к мужской милости. Дёрнул мужчина — и всё, ты уже никто.
Я вошла в покои Тамары и закрыла дверь.
Только тогда позволила себе согнуться.
Не заплакать. Нет.
Слёз не было.
Была дрожь. Мелкая, злая, унизительная. Меня трясло так, что зубы стучали. Я прижала ладони к лицу и впервые за всё это время попыталась вспомнить последнее, что было до пробуждения.
Дождь.
Фары.
Телефон на пассажирском сиденье.
Сообщение от бывшего мужа: «Арин, не драматизируй. Мы взрослые люди».
Потом резкий свет.
Удар.
И этот зал.
Я медленно опустилась на ковёр.
— Я умерла? — прошептала я.
Комната не ответила.
Она была красивой и мёртвой. Серебристые занавеси. Низкий столик. Зеркала в тёмных рамах. Шкафы, полные платьев, в которых Тамара, наверное, пыталась быть достойной женой. На туалетном столике — гребень с жемчугом, флаконы духов, засохшая веточка белых цветов.
И ни одной живой вещи.
Ни письма от подруги. Ни книги с загнутым уголком. Ни смешной безделушки. Ничего, что говорило бы: здесь жила женщина, а не обязанность.
