Семнадцать обликов

Только спустя годы, уже не однажды прокрутив тот разговор у ворот университета, Халид начал понимать это иначе. Дело было не в реке и не в течении. У Айши, как оказалось, никогда не было той уверенности в их будущем, какая была у него самого. Он строил это будущее в одиночку, кирпич за кирпичом, у себя в голове, — институт, работа, дом, — а она всё это время, возможно, лишь наблюдала со стороны, как он строит, не решаясь сказать вслух, что сама в эти стены не до конца верит.

Это было горше, чем думать о предательстве. Предательство хотя бы можно было простить, списав на слабость чужой воли. А вот это — тихое, спрятанное сомнение, которое она носила в себе весь тот год, пока говорила ему на берегу нежные слова, — простить оказалось куда труднее.

Так у молодого Халида, лишённого опоры родителей, взявшего на себя тяжесть ответственности — не только за себя, но и за то, чтобы держаться, чтобы быть тем, на кого можно опереться в семье, — вера в любовь начала меркнуть. Не разом, не в один день, а постепенно, месяц за месяцем, будто кто-то медленно задёргивал плотную штору перед окном, которое раньше впускало свет.

Он не стал ожесточённым и не стал циничным — этого в нём никогда не было и не появилось потом. Просто нежное, слишком открытое сердце, однажды получившее удар, которого не ждало, само выстроило вокруг себя стену — не из злости, а из осторожности, — чтобы впредь ничего подобного не повторилось. И стена эта, возведённая в девятнадцать лет одним ударом кладки, простояла нетронутой ещё восемнадцать лет, надёжно охраняя то немногое, что в нём ещё оставалось живым, от всего, что могло бы это снова разбить.

Айлин была устроена иначе. Там, где Халида ранило легко и глубоко, сестру будто с рождения привили от подобных вещей — она смотрела на мир рациональнее, холоднее, без той детской готовности верить, что всё обязательно сложится хорошо. Выбирая себе спутника жизни, она ориентировалась не на трепет и не на бабочек в животе, а на надёжность — и остановилась на мужчине старше себя на десять лет, спокойном, обстоятельном, из тех, кто не подводит.

Когда Айлин объявила о своём твёрдом решении, Халид, конечно, поддержал её — как поддерживал всегда, без вопросов, без попыток отговорить. Свадьбу сыграли скромную, помогли родственники и те немногие сбережения родителей, которые Халид всё это время берёг именно на такой случай — на приданое сестре, чтобы она, выходя замуж, не чувствовала себя сиротой, не имеющей за спиной ничьей поддержки.

Уезжая в другой город, оставляя родительский дом уже во второй раз в жизни, Айлин крепко обняла брата на пороге и сказала то же самое, что сказала когда-то на похоронах, слово в слово:

— Держись, брат. И спасибо тебе за всё.

Сам Халид, ещё не отошедший от собственного потрясения, был благодарен Богу хотя бы за то, что у сестры всё складывалось хорошо — что теперь можно было не тревожиться за неё, знать, что она пристроена, защищена, что рядом с ней надёжный человек. Эта благодарность была настоящей, без тени зависти, хотя где-то внутри, не признаваясь себе в этом, он, возможно, надеялся, что и его жизнь однажды выстроится так же складно.

Но у него всё пошло иначе. Он устроился на работу в самую обыкновенную типографию, с самым обыкновенным заработком — того хватало на жизнь, на квартиру, на еду, но не хватало, да и не предполагалось, что должно хватать, на мечты. А мечт у него, если разобраться, и осталось немного: не о робототехнике, не о машиностроении, не о дипломе, который так и не удалось получить, — только те немногие, бытовые желания, которые он и мечтами-то не рискнул бы назвать.

Старая боль, разбуженная то ли списком с именами родителей, то ли разговором с Муслимом, то ли просто тем, что он снова оказался у воды впервые за год, не отпускала его весь остаток вечера. Мысли об Айше возвращались чаще, чем ему хотелось бы, — не навязчиво, но упрямо, как возвращается заноза, стоит случайно задеть палец о старый шов.

Успокоение, как и прежде, приходило только в двух местах: в воде и на молитве.

На афише, которую он сам напечатал два дня назад, значилось мелким шрифтом внизу — то, на что он тогда не обратил внимания, торопясь успеть к сроку: заплыв через бухту длится три дня, с открытым участием для всех желающих в субботу и воскресенье, после основного, профессионального старта в пятницу. Любой мог прийти к назначенному часу, отметиться у организаторов и проплыть открытую дистанцию.

Халид перечитал эту строчку раза три, будто проверяя, не ошибся ли, — и весь вечер потом ловил себя на мысли, что уже почти решил пойти. Решение это пугало его собственной внезапностью: он не помнил, когда в последний раз выбирал что-то не потому, что было нужно, а просто потому, что хотелось.

Халид постелил молитвенный коврик.

Глава 5

В субботу ближе к полудню бухта выглядела иначе, чем накануне вечером, когда Халид впервые за год зашёл в неё по щиколотку с транспарантом в руках. Сейчас, при дневном свете, вода казалась спокойнее, прозрачнее, а на берегу вместо праздничной суеты пятничного старта собралась небольшая, разношёрстная компания — человек пятнадцать, не больше, кто в неопрене, кто в самой обычной одежде для плавания.

Столик регистрации стоял там же, где Халид крепил транспарант. За ним сидел мужчина лет сорока, крепкий, загорелый, с коротко стриженной бородой, отмечавший участников в потрёпанном блокноте. Когда подошла очередь Халида, мужчина поднял голову, и в его взгляде мелькнуло узнавание.

— Так вы тот самый, из типографии, — сказал он, протягивая руку. — Омар. Спасибо ещё раз за транспарант — без него бы всё сорвалось.

— Халид.

— Решили попробовать? — Омар кивнул на воду. — Дистанция несложная, до второго буя и обратно. Хронометража нет, медалей тоже — только вода и хорошее настроение.

Пока остальные участники разминались у кромки воды, Омар снял футболку, и Халид невольно задержал взгляд на его левой руке — вернее, на том, что должно было быть рукой: виднелся протез, настолько искусно скрытый под облегающим гидрокостюмом, что при беглом взгляде его можно было принять за обычный длинный рукав. Только присмотревшись, можно было заметить лёгкую неестественность движения, чуть иной изгиб, которым Омар компенсировал недостающую конечность.

Заметив взгляд Халида, Омар не смутился и не стал ничего скрывать.

— Автомобильная авария, десять лет назад, — сказал он буднично, застёгивая шапочку. — После неё пришлось учиться плавать заново. Врачи говорили, что с одной рукой конкурентный результат не покажешь. Через два года я взял серебро на Паралимпийских играх.

Он сказал это без всякого пафоса, тем же тоном, каким сообщают о погоде, и Халиду стало неловко, что он вообще позволил себе так пристально смотреть.

— Простите, — сказал он. — Не хотел...

— Ничего, — отмахнулся Омар. — Все смотрят. Я привык. Хуже, когда стесняются спросить.

Они вошли в воду вместе с остальными по общему знаку, без выстрела стартового пистолета — просто чей-то голос крикнул «пошли!», и вся небольшая группа неровной цепочкой двинулась вдоль берега.

Халид, к своему удивлению, легко держал темп рядом с Омаром — тот плавал мощно, уверенно, компенсируя отсутствие руки особой, чуть асимметричной техникой гребка, которая со стороны могла показаться неправильной, но на деле работала не хуже классической.

У дальнего буя, где полагалось развернуться, часть пловцов остановилась передохнуть, держась за буй или просто зависнув на месте, лениво перебирая ногами. Омар подплыл ближе, откинул голову назад, отдышался.

— Знаете, ради чего этот заплыв? — спросил он, всё ещё немного сбивчиво после дистанции. Собираем на спортивный комплекс. Для детей. Таких, как я тогда, после аварии. Специально оборудованный — с пандусами, с поручнями в бассейне, с тренерами, которые умеют работать с протезами и колясками. В городе такого пока нет.

— Сколько нужно собрать? — спросил Халид, держась рядом, работая одними ногами, чтобы не сносило течением.

— Уже собрали половину, — сказал Омар. — Второй год этим занимаюсь. Спешу — мне кажется иногда, что если я хоть на день остановлюсь, то просто не успею. У меня же самого не так много времени было тогда, после аварии, чтобы решить, буду я жить дальше в полную силу или нет. Я решил быстро. И теперь тороплюсь дать другим детям возможность решить так же быстро, как я — а не годами сидеть и жалеть себя.

— Поплыли обратно, — сказал Омар, — а то остынем.

Оставшуюся часть дистанции они проплыли молча. У берега, когда все участники уже выходили на песок, отряхиваясь и переговариваясь, Омар вдруг замер на секунду, будто прислушиваясь к чему-то, чего не слышал никто вокруг.

— Пора идти, уже время, — сказал он, поднимаясь и отряхивая песок с ладони.

— Уже уходите? — спросил Халид, не ожидавший от себя этого вопроса.

— Дела не ждут, — улыбнулся Омар, пожимая ему руку. — Приходите завтра, если время будет. Народу соберётся больше — воскресенье всё-таки.

Он ушёл быстрым шагом вдоль берега, и когда Халид, натягивая футболку, снова поднял голову, чтобы посмотреть ему вслед, фигура Омара уже растворилась среди прибрежных построек — то ли завернул за угол, то ли смешался с толпой отдыхающих, но Халид, как ни всматривался, больше его не увидел.

Он взглянул на часы — было уже время зухра, полуденной молитвы. Тело гудело приятной усталостью, той особой тяжестью в мышцах, что не изматывает, а, наоборот, будто вычищает изнутри, оставляя после себя странное, почти забытое ощущение расслабления. Вместе с усталостью пришёл и голод — резкий, честный, тот самый голод, что бывает только после настоящей физической нагрузки, а не после сидения за монитором.

Он постоял ещё немного, глядя на воду, потом медленно пошёл домой, думая о том, как странно устроен человек, способный из собственной беды выстроить не стену, а мост — для тех, кому только предстоит пережить нечто похожее.

Халид постелил молитвенный коврик.

Глава 6

В воскресенье на набережную пришло куда больше народу, чем накануне — должно быть, весть о заплыве разошлась по городу за выходные, и теперь у столика регистрации выстроилась целая очередь: семьи с детьми, несколько спортивных клубов в одинаковых шапочках, старики, пришедшие просто посмотреть.

Омар стоял за тем же столиком, только теперь рядом с ним появился большой лист ватмана, разграфлённый под благодарственную таблицу. Увидев Халида, он широко улыбнулся и кивнул на лист.

— Вчера полдороги прошли, — сказал он. — Сегодня, если повезёт, закроем сбор целиком.

Халид отметился, как и накануне, и вошёл в воду вместе с остальными. Дистанция в этот день была длиннее — организаторы, воодушевлённые количеством участников, растянули маршрут до дальнего мыса и обратно, — и Халид, непривычный ещё к такой нагрузке после стольких лет без тренировок, почувствовал, как на середине пути начинают гудеть плечи. Но тело, как ни странно, справлялось: то ли помогала память старых тренировок, засевшая глубже, чем казалось, то ли просто вода в это утро была особенно спокойной, без единой волны.

Ближе к финишу его нагнал молодой парень лет двадцати, из тех, что стояли в клубных шапочках, — он старательно держался вровень, поглядывая на Халида с явным уважением, будто принял его за такого же профессионала, как Омар.

— Вы тоже в клубе тренируетесь? — спросил он, отфыркиваясь.

— Нет, — сказал Халид. — Просто плавал когда-то.

— Оно и видно, — сказал парень и, прибавив темп, ушёл вперёд.

Эта короткая фраза, брошенная мимоходом, отчего-то согрела Халида сильнее, чем следовало бы от такой мелочи. Он не помнил, когда в последний раз кто-то смотрел на него с уважением, замечал в нём что-то, чем можно восхититься, а не просто мимо проходил, как проходят мимо тихого, безобидного соседа по улице.

На берегу, когда все участники уже собрались, вокруг Омара собралась небольшая суета совсем другого рода: две девушки с телефонами на стедикамах и один парень с настоящей камерой на плече — судя по всему, местные блогеры, снимающие сюжет для соцсетей, — обступили его полукругом, ожидая, пока он отдышится.

— Омар, скажи на камеру пару слов, — попросила одна из девушек, поправляя телефон. — Сколько в итоге собрали?

Омар, всё ещё мокрый, с полотенцем на плечах, повернулся к объективу с той же спокойной, без всякой наигранности улыбкой, с какой говорил и без камеры.

— За два дня мы собрали даже больше, чем планировали, — сказал он. — Комплекс будет построен. Первые дети смогут прийти туда уже следующим летом.

— А как Вы сами пришли к этой идее? — спросил парень с камерой, подступая ближе. — Расскажите для тех, кто не знает Вашу историю.

— Авария, десять лет назад, — сказал Омар всё так же просто, будто рассказывал это уже в сотый раз и давно перестал искать новые слова. — Тогда мне нужен был бассейн с поручнями и тренер, который умеет работать с протезом. Ничего такого рядом не было. Я добирался в Турцию три раза в неделю, два часа в один конец. Не все могут себе это позволить — ни по деньгам, ни по времени. Вот и решил сделать так, чтобы больше никому не пришлось так добираться.