Дом, в котором не умирали

— Мне надо закончить ведомость.

— Заканчивайте. Я не мешаю.

Он отошёл, но из конторки не вышел. Стоял у стены и смотрел, как Анна выводит цифры. Она дважды ошиблась в простом сложении и разозлилась на собственные руки.

Когда работу наконец удалось закончить, приёмщик отложил для неё небольшую стерлядь и горсть щучьей икры в берестяной туесок.

— Больному сваришь.

— Запиши на меня.

— Запишу.

Стрелок посмотрел на рыбу.

— На одну себя не много?

— Я не только себя кормлю. Ко мне вчера ребёнка привозили с жаром. Ещё старика с больной рукой ждут.

— Всех лечите?

— Кого привезут.

Он снова улыбнулся.

— Значит, и меня примете, если заболею?

— Если заболеете — приму.

— А без болезни?

Анна не нашлась, что ответить.

За её спиной раздался голос:

— Без болезни чего к фельдшеру ходить?

Петрович стоял на пороге с мокрой сетью через плечо. Невысокий, широкий, седая борода потемнела от воды. Он посмотрел сначала на стрелка, потом на Анну.

— Сенга тебя ищет, — сказал он ей. — На воду собираемся.

Анна сразу поняла, что Сенга никого за ней не посылал.

— Я уже закончила.

Петрович взял со стола стерлядь и туесок.

— Давай понесу. Тебе по грязи тяжело.

Стрелок проводил их взглядом.

До самого дома Анна молчала. Петрович тоже ничего не спрашивал. Только возле калитки отдал ей рыбу и сказал:

— Этот нехорошо смотрит.

— Я заметила.

— Сенге скажи.

— Скажу.

Петрович ушёл к реке, а Анна ещё некоторое время стояла у калитки. Ей всё казалось, что стрелок идёт следом.

В доме было тепло. Тоя сидела возле печи, перебирая высохшие тряпки. Мужчина спал.

Сенга закончил натягивать верёвку и теперь чинил расшатавшуюся ступеньку крыльца.

— Сенга, — позвала Анна.

Он поднял голову.

— Мне поговорить надо.

Они отошли под навес, к дровам.

— Тот высокий стрелок сегодня ко мне привязался.

— Что говорил?

— Спрашивал, одна ли я живу. Кто мне помогает. Почему хозяина нет. В баню вечером собрался.

Сенга перестал строгать доску.

— Придёт, — сказала Анна. — Не в баню. Сюда придёт. Я по глазам вижу.

— Придёт, — согласился Сенга.

От его спокойствия ей стало ещё тревожнее.

— И что мне делать? Я ведь не могу ружьём его встречать. Он пока ничего не сделал. Скажет, поговорить пришёл, воды попросить или лечиться. А если я дверь не открою, начнёт спрашивать почему.

Сенга некоторое время молчал.

— Баню открывать я буду. Ты туда не ходи.

— Хорошо. А дом?

— Тоя здесь ночевать будет.

— Не могу же я вашу семью к себе переселить.

— Не семью. Тойку.

— У вас свои дела.

— У тебя тоже.

Анна посмотрела на него.

— Если бы один только, Сенга. Их там несколько. Один войдёт — остальные решат, что сюда дорога открыта. Не пущу — могут вместе прийти. И кому я пожалуюсь? Пока до Александровского бумага дойдёт, они уже всё что угодно написать успеют. Скажут, беглым помогала. Скажут, на них с ружьём вышла.

— Потому никто не войдёт.

— Как ты их остановишь? У них оружие.

— У нас тоже.

Он сказал это без угрозы, как обычную вещь.

— Стрелять никто не будет, — продолжил Сенга. — Баню я открываю. Петрович вечером зайдёт. Утром Митря дрова принесёт. Тоя ночует. Люди увидят.

— Они поймут, что вы нарочно ходите.

— К фельдшеру всегда ходят.

В этот момент возле калитки снова появился Петрович. Он нёс две шурагайки, связанные через жабры.

— На реку сегодня не вышли, — сообщил он. — Вода дурная. Завтра пойдём.

Сенга коротко рассказал ему про стрелка.

Петрович выслушал, посмотрел на старую ограду и подёргал верхнюю жердь.

— Два года тебе забор ставим, — сказал он Анне. — Всё никак не поставим.

— Мне и этого забора хватало.

Сенга отпустил жердь.

— Раньше тут медведи только ходили.

— И что изменилось?

— Теперь не только медведи.

Петрович хмыкнул и принялся считать старые столбы.

— Столбы ещё крепкие. Землю трогать не надо. Между ними плахи поставим — глухо будет.

— А плах вы где столько возьмёте? — спросила Анна.

— У меня шесть лежит, — ответил Петрович. — У Митри ещё есть. Сенга тёс принесёт.

— Медведь через ваш заплот всё равно перелезет.

— Пусть сначала полезет, — сказал Петрович. — Услышим.

Тоя рассмеялась из дома.

Анна тоже невольно улыбнулась.

— Вы мне весь двор разломаете, чтобы потом ходить ремонтировать.

— Разломаем, — согласился Петрович. — Дел много будет.

Мужчина в комнате не спал.

Он слышал разговор почти полностью. Лежал неподвижно, глядя в потолок, и понимал каждое слово.

Какой-то чужой мужчина собирался прийти к Анне. Она боялась. Не истерила, не храбрилась — просто просила совета у людей, которым доверяла.

А он ничего не мог сделать.

Не мог выйти во двор. Не мог встать рядом с Сенгой и Петровичем. Не мог даже показать стрелку, что в доме находится мужчина. Если его обнаружат, Анна окажется виновата вместе с ним.

Он сжал край одеяла.

Вчера ему казалось, что хуже подкладного судна и собственной наготы ничего уже не будет. Сегодня выяснилось, что есть: лежать в доме молодой женщины, слышать, как другие мужчины решают, каким образом её защитить, и не иметь права даже подать голос.

Анна вошла с рыбой в руках и сразу увидела, что он не спит.

— Давно проснулись?

— Давно.

Она посмотрела в сторону сеней.

— Слышали?

— Да.

Анна положила стерлядь на стол.

— Не тревожьтесь. Сенга всё устроит.

— Из-за меня вы не можете никого впустить.

— Я и без вас не собиралась его впускать.

— Но если он придёт с обыском?

Анна не ответила сразу.

— Тогда будем думать.

— Вам страшно.

— Страшно, — честно призналась она. — Я же не деревянная.

Он отвернулся.

— А я даже встать не могу.

— И не надо.

— Вам легко говорить.

— Мне опять легко говорить?

Она подошла ближе и поправила сползшее одеяло.

— Послушайте. Сенга прожил здесь всю жизнь. Петрович — почти всю. Они знают тайгу, реку и людей лучше нас с вами вместе взятых. Если говорят, что будут ходить, значит, будут. Вам сейчас другое надо сделать.

— Что?

— Поправиться.

— Очень мужественное занятие.

— А вы попробуйте. Умереть на острове у вас почти получилось. Теперь попробуйте сделать то, что труднее.

Она взяла рыбу и понесла её к столу.

На следующий день работа началась с утра.

Петрович принёс шесть тяжёлых плах. Митря приволок ещё четыре и моток старой проволоки. Сенга снял с ограды жерди, оставив крепкие столбы, и стал подгонять между ними дерево. Тоя устроилась под навесом с топором поменьше и очищала плахи от остатков коры.

Анна пыталась помогать, но её быстро отправили в дом.

— У тебя там работа, — сказал Сенга, кивнув на окно.

— А здесь, значит, не моя?

— Здесь наша.

К полудню со стороны реки двор уже закрыли наполовину. За новым заплотом исчезли верёвки с бельём, крыльцо и дверь в сени. Снаружи оставались видны только крыша дома, печная труба и верхушки сложенных под навесом дров.

Высокий стрелок появился после обеда.

Шёл неторопливо, будто оказался возле дома случайно. Увидев работающих мужчин, остановился у дороги.

— Целую крепость строите, — сказал он.

Петрович не перестал тесать плаху.

— Весна.

— И что?

— Медведь просыпается.

Стрелок посмотрел на Сенгу, на Митрю, затем на Анну, стоявшую возле крыльца.

— Разве медведь забора боится?

— Не боится, — ответил Сенга. — Но думает дольше.

Стрелок усмехнулся.

— Баня завтра?

— Завтра, — сказала Анна. — К полудню.

— Вечером зайду.

Она почувствовала, как внутри всё сжалось, но ответить не успела.

— Вечером закрыто, — сказал Сенга. — Ключ у меня.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Потом стрелок бросил папиросу в грязь и пошёл обратно к рыбпункту.

Никто не произнёс ни слова, пока он не скрылся за домами.

Петрович первым поднял следующую плаху.

— Ставим дальше.

К вечеру с реки уже нельзя было увидеть ни дверь, ни окна первого этажа, ни людей во дворе.

Анна стояла возле новой ограды и проводила ладонью по шероховатому дереву.

Ещё вчера ей казалось, что старого забора вполне хватало.

Но раньше возле дома действительно ходили только медведи.

Теперь — не только медведи.

Глава 4. Чужое имя

В тот вечер мужчины собрались в пустой половине рыбного сарая.

Дневной улов уже перебрали. На столах осталась серебристая чешуя, под настилом тяжело ходила высокая вода, а под потолком сохли сети — тёмные, пахнущие рыбой и речной тиной. Петрович сидел у открытой двери и курил. Митря вырезал из сосновой коры поплавок. Сенга распутывал сеть, не глядя на собственные руки.

Федотыч пришёл последним. Снял шапку, вынул из-за пазухи серую книжицу и положил на перевёрнутый ящик.

— Жёнина брата, — сказал он. — Зимой на заимке помер.

Петрович придвинул паспорт к свету.

— Как звали?

— Николай Семёнович Айпин. На речном работал, потому бумагу имел. Годами малость старше нашего.

Митря перестал скоблить поплавок.

— О смерти уже знают?

— Аннушка записала. А в сельсовет ещё не возили — не на чем.

Петрович раскрыл книжицу. Фотографии в ней не было. В строке о национальности значилось: остяк. Место работы — речной транспорт.

— На остяка он не похож, — заметил Митря.

Сенга поднял глаза от сети.

— Айпины разные. Русская мать бывает.

— А если спросят по-остяцки?

— Скажем, с русскими вырос. Я тоже по-русски говорю.

— Ты и сети вязать умеешь.

Сенга снова опустил голову. Узел под его пальцами распался сам собой.

— Научим.

За дверью хлопнула о настил рыба, оставленная кем-то в лодке. Мужчины прислушались, потом опять стало слышно только воду.

Петрович долго смотрел на паспорт.

— Бумагу дадим — отвечать всем. Не только Анне.

— Потому все здесь, — сказал Федотыч.

— А жена твоя согласна?

— Она и принесла. Сказала: мёртвому брату бумага не поможет, а этот, может, останется жить.

Митря отложил нож.

— Останется — что дальше?

— Встанет, работу найдёт, — ответил Петрович. — Руки у него не пустые. Видно же.

— Может, его дома жена ждёт.

— Сначала пусть доживёт до разговора про жену, — сказал Федотыч.

Сенга подтянул сеть к коленям.

— Одной Аннушке теперь нельзя. Чужие ходят. Жаров возле неё крутится.

Петрович нахмурился.

— Видел.

— Мы все видели, — тихо сказал Митря. — Она отойдёт — он следом.

Они замолчали. Никому не требовалось объяснять, чем Анна стала для Назино. До неё рожали как придётся, раны зашивали кто чем умел, при горячке ждали: поднимется человек или нет. Теперь в её доме были чистые бинты, игла, лекарства и руки, которые знали, когда ещё можно бороться. Сенга носил на голове шрам от медвежьих когтей и каждое утро просыпался только потому, что однажды Анна не дала ему умереть. У Петровича она принимала внука. Федотыч помнил, как она среди зимы подняла его жену после воспаления.

Отдать её на волю Жарова означало лишиться не только молодой женщины, которую они считали своей. Означало снова остаться перед болезнью в одиночку.

Петрович закрыл паспорт.

— Отнесём утром. А там Анна скажет, как сделать.

— Если скажет нельзя? — спросил Митря.

Сенга покачал головой.

— Не скажет. Бояться будет. Всё равно сделает.

На следующее утро Федотыч и Петрович пришли к Анне с двумя новыми плахами. Паспорт Федотыч положил на стол только после того, как Петрович прикрыл за собой дверь в сени.

Анна вытерла руки о передник, открыла книжицу и сразу узнала фамилию.

— Айпин… Тот, что умер на верхней заимке?

— Он, — ответил Федотыч. — Жёнин брат.

Она сверила год рождения, место работы, национальность. Вернулась к первой странице и прочла всё ещё раз. Пальцы задрожали, и Анна села, прижав паспорт обеими ладонями к столу.

Перед ней лежало спасение. Неполное, ненадёжное, опасное для каждого, кто о нём знал, — но всё-таки спасение.

— Что делаем? — спросила она.

Спрашивать, зачем мужчины это сделали, было поздно и бессмысленно. Николая уже вытащили из смерти; теперь ему требовалось имя, с которым можно было выйти за калитку.

Анна достала из шкафа толстую тетрадь, быстро перелистнула страницы и нашла нужную строку.

— Вот запись. Николай Семёнович Айпин, причина смерти, место погребения. Всё моей рукой. Убрать её я не могу, вы понимаете? Человек жил. У него родные, могила. Его смерть всё равно должна попасть в сельсовет.

— Убирать не надо, Аннушка, — сказал Петрович. — Пусть пока у тебя лежит.

Она посмотрела на него, потом на Федотыча. Мужчины ждали не согласия — расчёта.

— До сельсовета лодка ещё не ходит, — проговорила Анна, уже думая вслух. — Сведения всё равно не на чем передать. Если Жаров пошлёт запрос с первой оказией, Айпин там пока будет числиться живым. Паспорт подтвердят. Но как только туда попадёт эта запись, прикрытие кончится.

— Значит, раньше надо его отсюда увезти, — сказал Федотыч.

— Раньше надо поставить его на ноги. Сейчас он до сеней не дойдёт. Потом выучить всё про Айпина: где жил, с кем работал, как звали родных. Он русский, по-остяцки ни слова, сети вязать не умеет. Кто-нибудь внимательный разговорит — и всё.

— Расскажем, — пообещал Федотыч. — Мать у Айпина русская была. Сам больше с русскими жил. Здесь его в лицо только мы с женой знали.

Анна провела пальцем по строке о смерти.

— Жена сама отдала паспорт?

— Сама. Всю ночь думала. Утром сказала нести.

Анна закрыла тетрадь, но руки с неё не убрала.

— Вы ведь понимаете, чем рискуете? Если раскроют, придут не только ко мне. Дойдут до вашей семьи, до Сенги, до каждого, кто подтвердит его имя.

— Понимаем, — ответил Петрович. — Потому это не ты одна решила и не Федотыч один. Мужики ночью собрались.

Он говорил спокойно, глядя Анне прямо в глаза.

— Сегодня этого уведут, завтра в другой дом полезут. А если тебя заберут или вынудят уехать, легче кому станет? Кто детей лечить будет? Кто к роженице зимой поедет? Мы его прячем, Аннушка. А заодно и тебя не отдаём.

— И себя, — добавил Федотыч. — Без тебя нам худо.

Анна опустила голову. В горле вдруг стало тесно. Эти мужчины не умели утешать и не обещали, что всё обойдётся. Они просто принесли по доске, по слову, по чужому документу и сложили из этого защиту, какая у них была.

Она тоже понимала собственную выгоду — и не стыдилась её. Николай уже не был для неё одним только больным, которого следовало выходить. Он был человеком её лет, грамотным, из знакомого ей большого мира. С ним дом переставал быть пустым. Если его уведут, Анна снова останется одна среди стариков, семейных мужчин и тех, от чьего взгляда хотелось запирать внутренние ставни.

— Хорошо, — сказала она, смахнув ребром ладони выступившую слезу. — Запись остаётся у меня до надёжной лодки. Я ничего не вычёркиваю и не подделываю — просто пока не отправляю. За это время ставим его на ноги и делаем так, чтобы люди привыкли видеть в нём Айпина. Потом решим, куда везти.

Петрович кивнул.

— Вот теперь дело.

— А вы принесите всё, что знаете о настоящем Айпине. Даже мелочи. И одежду местную подберите. Одной фамилии мало.

— Сегодня принесём.

Петрович вынес плахи во двор. Федотыч задержался возле двери и оглянулся.

— Спасёт его бумага?

Анна сжала паспорт в ладони.

— Сейчас спасёт. А дальше мы должны успеть раньше тех, кто начнёт задавать вопросы.

Николай не спал. По его лицу Анна поняла, что голоса из сеней он слышал, но слов не разобрал. Она подошла к кровати, села рядом и положила паспорт поверх одеяла.

— Есть выход, Николай Андреевич.

Он посмотрел на серую книжицу, потом на неё.

— Настоящий?

— Другого пока не нашли. Для всех, кто войдёт в этот дом с проверкой, вы Николай Семёнович Айпин. Тридцать шесть лет. Работали на речном транспорте. Зиму провели у родни на верхней Пане, там заболели, и вас привезли ко мне.

— А сам Айпин?

— Умер в конце зимы. Родные отдали его паспорт, чтобы вы могли жить.

Николай взял книжицу обеими руками. Долго смотрел на неё, затем зажмурился и прижал к груди. Из него вышел неровный, тяжёлый выдох. Словно всё это время он лежал, ожидая шагов за дверью, и только теперь позволил себе поверить: остров действительно остался на другом берегу.

— Дай бог, чтобы получилось.

— Получится, если не подведём друг друга. Рискуют все: Федотыч, его жена, Сенга, Петрович. Вся деревня вас прикрывает.

Николай открыл глаза. В них больше не было обречённости — только усталость и внезапная, почти мальчишеская надежда.

— Я всё сделаю. Выучу, отвечу, куда скажете — пойду. Только дайте на ноги подняться.

— Для начала запомните имя.

— Николай Семёнович Айпин, — произнёс он, глядя не на паспорт, а на Анну.

Она улыбнулась.

— Вот и хорошо.

Николай положил книжицу на грудь и протянул руку. Анна решила, что он хочет отдать паспорт, и подала ладонь. Он неожиданно сжал её пальцы, потянул к себе и прикоснулся губами к костяшкам.

Поцелуй вышел неловким: сил у него ещё не хватало, губы были сухими и горячими. Но Анна застыла, будто это прикосновение прошло от руки прямо к сердцу.

— Спасибо, Аннушка, — сказал он.

Она могла напомнить, что всё сделали мужчины, что благодарить рано, что теперь предстоит самое опасное. Вместо этого осталась сидеть, не отнимая руки.

— Аннушкой меня здешние зовут.

— Я тоже теперь здешний. Хотя бы на бумаге.

Анна тихо рассмеялась и опустила глаза на их соединённые руки.

— Тогда хватит вам меня на «вы» величать. После всего, что я из-под вас вынесла, поздно нам чиниться.

— А тебе меня как звать? Николаем или Айпиным?