Дом, в котором не умирали

Сенга посмотрел на медицинский шкаф.

— Лекарство есть?

— Мало. Но ему хватит. Должно хватить.

Она сказала это твёрже, чем чувствовала.

С улицы донёсся далёкий крик.

Не человеческий — чайка над водой. Анна всё равно замерла.

— Ночью ты слышал? — спросила она.

— Все слышали.

— Там женщина кричала. Долго. Потом молиться начала. Сначала громко, потом всё тише. Я каждое слово слышала, будто она у меня под окном стояла.

— Вода звук несёт.

— Да при чём здесь вода, Сенга? Там люди. Женщины там. Больные. Кто только там ни есть. Ночью стреляют, потом вопли, потом опять стреляют. Как деревня это выдерживает?

Сенга подал ей чистую тряпицу.

— Плохо выдерживает.

— Дети ведь тоже слышат.

— Все слышат.

— И что вы делаете?

— Двери закрываем. Свет гасим. Ружьё рядом кладём.

— От кого? От тех, кто на острове, или от тех, кто их сторожит?

Сенга посмотрел на неё.

— От беды.

Анна опустила руки в таз. Вода уже стала серой.

— Сколько это ещё будет? Ты не знаешь? Они ведь не могут держать там людей вечно. Их должны куда-то увезти. Расселить. Накормить. Там же каждый день умирают.

— Пока люди там — будет.

— А сколько их осталось?

— Много.

— Я не могу всех спасти.

Сенга посмотрел на лежащего мужчину.

— Всех нельзя спасти. Он тут. Тебе река его дала. Он твой. Ты спасти должна.

— Не река. Люди его принесли.

— Люди несли, — спокойно ответил Сенга. — Река дала.

Анна хотела возразить, но промолчала.

Она не верила, что река может распоряжаться человеческой жизнью. Река была водой — холодной, глубокой, опасной. В ней тонули не потому, что она кого-то выбирала, а потому, что человек уставал, течение было сильнее, помощь не приходила вовремя.

Так она привыкла думать.

Но мужчина лежал в её доме. Из всех изб выбрали именно эту. Из всех людей его донесли именно до неё.

Анна вылила грязную воду и принесла чистую.

— Хорошо, — сказала она. — Раз уж река дала, пусть теперь не мешает.

Сенга кивнул, будто другого ответа и не ждал.

Одежду больного Анна сложила в старый бак с крышкой. То, что можно было прокипятить, потом пойдёт в щёлок. Остальное придётся сжечь. В карманах не нашлось ничего: ни документа, ни письма, ни клочка бумаги с именем.

Она застелила кровать чистым полотном, укрыла мужчину простынёй, сверху положила два шерстяных одеяла. Под распухшие ноги подставила свёрнутую ткань.

— Теперь пусть лежит. Когда очнётся, воды дам. Есть сразу нельзя.

Анна выпрямилась и потёрла поясницу.

— Только если его увидят, что мы скажем? Сегодня он за одеждой лежал. Второй раз так не получится.

— Из Криволуцка привезли.

— Кто привёз?

— Родня. Ночью привезли, оставили. Человек умирает. Ты лечишь. Всё.

— Имя спросят.

— Скажешь имя.

— Какое?

Сенга пожал плечами.

— Какое знаешь.

— А бумаги? Я сама сведения подаю. Они это знают.

— Ты у каждого больного бумагу спрашиваешь?

Анна задумалась.

— Нет. Не у каждого.

— Они тоже не знают. Кто он, откуда. Больной лежит. Ты фельдшер. К тебе больных носят.

— До поры это сработает. А потом?

Сенга снова развёл руками.

Анна уже знала, что он скажет, и сама невольно улыбнулась.

— Да, помню. Потом ещё нет.

— Одежду принесу, — сказал Сенга. — Мою. Рубаху, штаны. Чуни найду.

— А сам в чём останешься?

— Есть ещё.

— Ладно. Неси. Только не всё сразу, чтобы по улице со свёртком не ходить.

Сенга кивнул.

Анна прошла в переднюю комнату, достала из стола бумагу и карандаш.

— Подожди. Ещё дело есть.

Она аккуратно, крупными буквами написала:

Баня — понедельник и четверг. К двенадцати часам. Дрова, вода и мыло — свои. Вечером баня закрыта.

Перечитала и протянула листок Сенге.

— Отнеси старшему.

Он медленно прочёл.

— Два дня?

— Два раза в неделю им хватит. И только в полдень. Вечером у меня могут быть больные, роды, мало ли что. Я не хочу, чтобы они после темноты ходили по двору.

— Сердиться будут.

— Я их не гоню. Пусть моются. Но здоровые мужчины сами принесут и дрова, и воду. Мыла у меня на весь караул нет.

Она подумала и добавила:

— И скажи: баня не казённая. За пользование пусть старший рассчитывается. Дрова и вода — это для них самих, не плата. Пусть выдают мыло, керосин, щёлок. Что положено. Я весь караул на своих запасах не вымою.

— Скажу.

— В дом никого не веди. Даже если разговаривать захотят. Листок отдал — и всё.

— Понял.

Сенга убрал бумагу за пазуху и уже направился к сеням, когда Анна снова его остановила.

— Сенга.

Он обернулся.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что вернулся.

Он посмотрел на неё так, будто благодарить здесь было не за что.

— Ты позвала.

И ушёл.

Анна закрыла дверь на засов и вернулась к больному.

Он лежал неподвижно. После обмывания лицо изменилось: под грязью оказалась светлая кожа, высокий лоб, прямой нос. Мужчина был моложе, чем показалось ночью. Не старик и даже не пожилой — должно быть, ненамного старше самой Анны. Только голод и болезнь провели по лицу такие глубокие тени, что возраст угадывался с трудом.

Она смочила ему губы водой.

— Кто же ты такой?

Ответа не было.

Анна промыла таз, развесила чистые тряпицы возле печи и вынесла бак с одеждой в баню. На обратном пути задержалась во дворе.

День стал светлее, но солнца не было. Над Обью тянулись низкие облака. На берегу шумела вода, ломала остатки рыхлого льда в затонах. Далеко, за серой полосой реки, темнел остров.

С такого расстояния он выглядел совершенно обыкновенным.

Низкий берег. Кривые деревья. Дым от костров.

Если бы Анна не слышала ночных криков, можно было подумать, что там остановилась большая рыбацкая артель.

Она отвернулась и вошла в дом.

Через некоторое время в наружную дверь постучали.

Анна быстро закрыла дверь дальней комнаты, прислушалась и только потом вышла в сени.

На крыльце стояла женщина из соседнего дома. В одной руке держала прикрытую полотенцем крынку, в другой — небольшой свёрток.

— Заходи. Что случилось?

Женщина поставила на стол молоко и развернула ткань. Внутри лежал кусок масла, жёлтый, с каплями холодной воды на поверхности.

— Аннушка, порошок дай. Малой с ночи горячий.

— Сильно горячий? Пьёт?

— Пьёт. Утром поел маленько. Только щёки горят и жалуется, что голова болит.

— Кашляет? Горло?

— Носом шмыгает. Больше ничего.

Анна открыла медицинский шкаф.

На верхней полке лежали последние порошки. Она посмотрела на них, потом на закрытую дверь дальней комнаты и снова прикрыла шкаф.

— Порошка нет. Закончился.

— Совсем?

— Совсем. Да ему пока и не надо. У вас сушёной малины полный туес стоял. Сама зимой показывала.

— Есть ещё маленько.

— Вот и завари. Ягоду разомни, малинового листа добавь. Берёзовые веники мне сама вязала?

— Сама.

— Один возьми, листа немного общипи и тоже запарь. Поить будешь понемногу, часто. Сильно не кутай. Если пить перестанет, сыпь пойдёт или дышать тяжело станет — сразу за мной. Не жди утра.

Женщина подвинула к ней крынку.

— Молоко возьми. И масло. Корова раздаиваться начала.

— Масло себе оставь, вам самим надо.

— Ещё собью. Бери, Аннушка. У тебя люди ходят.

Анна больше не отказывалась.

— Хорошо. Спасибо. А мальчишку всё-таки приведи после обеда, если жар не спадёт. Я посмотрю.

Проводив женщину, она снова открыла шкаф.

Порошки там были.

Три свёртка.

Анна коснулась их пальцем и закрыла дверцу.

— Прости, — сказала она мальчику, которого сейчас не было рядом. — Тебе пока малина поможет. А этому больше нечем.

Она достала тетрадь учёта, перевернула несколько страниц и на чистом листе начала составлять требование: жаропонижающие порошки, хинин, йод, спирт, камфора, перевязочный материал, вата, новые иглы для шприца. Потом вернулась к началу и увеличила количество.

Напротив деревни находились тысячи людей. Даже если власти не собирались подпускать её к острову, болезни уже переплывали реку вместе с беглыми, охраной, лодками и теми, кто носил продовольствие.

Внизу она приписала: Срочно. В связи с большим числом прибывших и угрозой заразных заболеваний.

Эта фраза могла помочь получить лекарства.

Могла и привести к ней лишнюю проверку.

Анна несколько секунд смотрела на написанное, потом всё-таки поставила подпись.

Из дальней комнаты донёсся глухой звук.

Она вскочила.

Мужчина пытался повернуться, сбросил край одеяла и тяжело дышал. Жар поднялся. Кожа на груди стала горячей, лицо снова налилось болезненной краснотой.

— Тише. Не двигайтесь.

Он открыл глаза.

На этот раз взгляд задержался на Анне. Ненадолго, но осмысленно.

— Воды, — выговорил мужчина.

Анна подсунула ладонь ему под затылок и поднесла кружку.

— Понемногу. Не торопитесь.

Он сделал несколько жадных глотков. Вода потекла по подбородку. Анна отняла кружку.

— Хватит пока.

Мужчина попытался поднять руку, но не смог.

— Где…

— В Назине. У фельдшера.

Он смотрел, не понимая.

— Остров?

— Напротив. Но вы не там.

В его глазах появился страх. Он дёрнулся, будто собирался встать, и сразу закашлялся. Кашель прошёл через всё тело, выжал слёзы, оставил его без сил.

Анна прижала ладонь к его плечу.

— Лежите. Куда вы пойдёте с такими ногами? Здесь вас никто не тронет.

— Не отдавайте…

— Не отдам.

Она ответила раньше, чем успела подумать.

Мужчина ещё несколько секунд смотрел на неё, затем веки закрылись.

Анна поправила простыню.

— А имя у вас есть? Как вас зовут?

Губы больного дрогнули, но разобрать ничего не удалось. Он снова провалился в тяжёлый сон.

К полудню вернулся Сенга.

На этот раз вошёл без верхней одежды, прижимая к боку небольшой свёрток. В нём лежали выстиранная рубаха, тёмные штаны, шерстяные носки и мягкие, уже ношенные чуни.

— Вот, — сказал он. — Подойдёт.

Анна развернула рубаху, проверила завязки у ворота.

— Подойдёт. Спасибо.

— Старшему лист отдал.

— Что сказал?

— Прочитал.

— И всё?

— Ругался.

Анна невольно улыбнулась.

— Но придут к двенадцати?

— Придут.

— Дрова и мыло принесут?

— Теперь принесут.

Он не стал объяснять, что именно сказал старшему. Анна не спросила. Если Сенга произнёс «теперь», значит, вопрос был решён.

Она отдала ему сложенный лист с требованием.

— Это надо передать с первой лодкой в Александровское. В районную больницу. Сможешь?

Сенга убрал бумагу за пазуху.

— Рыбный пойдёт — отдам.

— Скажи, что срочно. Пусть не держат у себя неделю.

— Скажу.

Он подошёл к дальней комнате и посмотрел на больного.

— Просыпался?

— Просыпался. Воды попросил. Понял, что не на острове. Имя спросила — не ответил.

— Значит, потом скажет.

— Если вспомнит.

Сенга посмотрел на неё.

— Голова забывает. Тело помнит.

Анна хотела спросить, что именно должно помнить это израненное тело, но Сенга уже повернулся к двери.

— К вечеру приду.

— Зачем?

— Дрова принесу.

— У меня есть дрова.

— Теперь двое.

Он ушёл.

Анна осталась возле кровати.

Днём с острова почти ничего не было слышно. Только вода, чайки и редкие далёкие голоса, которые нельзя было разобрать. Деревня жила: возле рыбного пункта стучали доски, женщины ходили к ледникам, на берегу переворачивали лодку. Но люди старались не смотреть через реку.

К вечеру ветер переменился.

Первой пришла стрельба — несколько сухих ударов, далеко разошедшихся над водой.

Потом мужской крик.

Ему ответили сразу с нескольких сторон. Кто-то звал мать. Кто-то ругался. Женский голос долго и надрывно просил Бога о помощи.

Анна закрыла наружную дверь, задвинула засов и прикрыла внутренние ставни.

Звуки всё равно входили в дом.

Мужчина на кровати застонал и открыл глаза.

Несколько мгновений он не понимал, где находится. Потом услышал реку, крики и судорожно вцепился пальцами в простыню.

Анна села рядом.

— Тихо. Вы у меня. Слышите? Вы уже не там.

Он повернул к ней голову.

— Не отдавайте.

— Я же сказала: не отдам.

Анна положила ладонь ему на грудь, чувствуя частое биение сердца.

За рекой снова закричали.

Она не могла помочь тем людям. Не могла остановить выстрелы, перевезти больных, накормить голодных. От этого бессилия хотелось выйти на берег и кричать вместе с ними.

Но один человек был здесь.

Его принесла не река — Анна всё ещё была в этом уверена. Его притащили двое измученных мужчин, донесли из последних сил и оставили в её доме.

Только теперь это уже ничего не меняло.

Он был здесь.

И она должна была его спасти.

Глава 3. Дом, в котором не умирали

К утру третьего дня жар немного отступил.

Мужчина уже не проваливался в беспамятство после каждого глотка воды. Открывал глаза, следил за Анной, понимал обращённые к нему слова. Иногда даже пытался отвечать, хотя голос оставался слабым и хриплым.

Анна подложила ему под плечи сложенное одеяло и поднесла миску с жидкой рыбной похлёбкой.

— Давайте ещё немного. Хотя бы три ложки.

Он проглотил одну, вторую, после третьей отвернулся.

— Хватит.

— Тошнит?

— Нет.

— Живот болит?

— Нет.

— Тогда почему хватит?

Он промолчал.

Анна подождала, но мужчина так и не повернул головы. Только сильнее сжал губы. На нижней выступила кровь: кожа потрескалась от жара, и теперь тонкая красная полоска медленно потянулась к подбородку.

Она поставила миску на табурет.

— Вы ведь не еды боитесь.

Его веки дрогнули.

Анна посмотрела на ведро с крышкой, стоявшее возле печи, потом снова на него.

— Понятно.

— Ничего вам не понятно.

Голос прозвучал неожиданно твёрдо, но сил хватило только на эти несколько слов. Мужчина закрыл глаза.

Анна села рядом.

— Посмотрите на меня.

Он не повернулся.

— Я сказала — посмотрите.

На этот раз он подчинился.

Сознание вернулось в его глаза почти полностью. И вместе с ним вернулся стыд. Тот самый, которого не было, пока он лежал в горячке и не понимал, кто его раздевает, обмывает и меняет под ним простыни.

— Я фельдшер, — спокойно сказала Анна. — Для вас сейчас — врач. Не женщина. Не хозяйка этого дома. Врач. Я работала в больнице, в лазарете, в заразном бараке. Мы за больными выносили всё: кровь, гной, рвоту, кал. Меня этим не удивить и не испугать.

Он отвёл глаза.

— Тогда я был без сознания.

— Были. А теперь пришли в себя и решили второй раз уморить себя голодом?

— Я не хочу, чтобы вы…

Он не договорил.

— Чтобы я что?

Мужчина медленно покачал головой.

Анна поняла, что вытягивать из него каждое слово нельзя. И без того было видно, чего ему стоил этот разговор.

— Слушайте меня внимательно. Пока вы не сможете выйти из дома, будете пользоваться ведром. Сами сядете — я уйду в другую комнату. Не сможете — позовёте, и я подам судно или утку. Так было прежде, так будет и дальше. Я не стану стоять над вами и смотреть. Работы у меня без этого хватает.

Он лежал неподвижно, только на виске выступила капля пота.

— До нужника вам всё равно сейчас нельзя, — продолжила Анна. — Даже если вдруг сумеете подняться. Вы вообще понимаете, где находитесь?

— Нет.

— В тайге. В Назино. Нужник за баней. До него через весь двор идти. Земля сырая, по ночам холодно, вокруг чужие люди. Вас никто не должен увидеть. А вы на ногах и трёх шагов не сделаете.

— Я попробую.

— Ничего вы пока пробовать не будете. У вас ступни в ранах. Отёк только начал сходить. Встанете — всё снова откроется и закровит. Потом я ещё месяц буду исправлять то, что вы за одну минуту испортили.

Он снова отвернулся к стене.

Анна помолчала, затем добавила уже мягче:

— Вы думаете, мне самой удобно? Я своё ночное ведро в сени вынесла, потому что теперь вы здесь лежите. Третью ночь туда хожу и зубами от холода стучу. Так что неудобства у нас общие. Только я почему-то от похлёбки не отказываюсь.

Он не улыбнулся, но напряжённые губы немного разжались.

— Одежду я вам тоже пока не дам, — сказала Анна. — Сенга рубаху и штаны принёс, они лежат в сундуке. Но если вы их испачкаете, стирать всё равно мне. Под одеялом вам тепло, а обтереть и перевязать так гораздо легче. Сможете вставать — оденетесь.

— Вы меня…

— Обмывала. Подмывала тоже. Простыни из-под вас стирала. Всё выносила. Что именно вы хотите узнать?

Мужчина закрыл глаза рукой.

Анна увидела, как из-под его ладони выкатилась слеза и ушла в волосы возле виска. Она сделала вид, что не заметила.

— Мне стыдно, — проговорил он.

— Я понимаю.

— Нет. Не понимаете.

— Понимаю. Вы мужчина. Привыкли сами решать, сами ходить, сами за себя отвечать. А теперь даже воды без чужих рук не выпьете. Это тяжело. Только есть время, когда надо показывать свою настойчивость, а есть время, когда следует с благодарностью принять то, что для вас делают другие.

Он убрал руку от лица.

— Легко вам говорить.

— Мне вообще легко говорить. Я женщина разговорчивая.

На этот раз он всё-таки едва заметно улыбнулся.

— Вот и хорошо, — сказала Анна. — Значит, не всё в вас умерло.

Она взяла миску и снова поднесла к его губам.

— Ещё две ложки.

Он подчинился.

Когда похлёбка закончилась, Анна поставила рядом кружку с водой и поднялась.

— Я выйду во двор. Ведро возле печи. Если сумеете сами — хорошо. Если нет, позовёте меня. И давайте больше к этому разговору не возвращаться.

У двери он окликнул её:

— Анна.

Она обернулась.

— Где находится Назино?

— На Оби. Александровский район. Нарымский край.

Он попытался представить услышанное, но названия ничего ему не сказали.

— Далеко от Ленинграда?

— Очень далеко.

— Я вышел из дома за хлебом.

Анна осталась стоять возле двери.

— В Ленинграде?

— Да. Думал, через полчаса вернусь.

Он смотрел в потолок.

— А оказался здесь.

— Как вас забрали?

— Остановили на улице. Документов при мне не было. Потом отделение, поезд, баржа… Дальше всё перемешалось.

— Имя своё помните?

Он назвал имя и фамилию без запинки.

Анна повторила их про себя, чтобы не забыть, но расспрашивать дальше не стала.

— Значит, с памятью у вас всё в порядке.

— Лучше бы не всё.

— Не говорите так.

— Вы не были на острове.

— Не была. Но слышала его каждую ночь.

Он повернул к ней голову.

— Здесь слышно?

— Всё слышно.

Анна вышла, прикрыв за собой дверь.

Он остался один.

Ещё несколько недель назад у него была комната, чертежи на столе, пальто на крючке возле двери. Был завод, недостроенный мост, знакомая улица. Он действительно вышел за хлебом. Обыкновенный вечер, каких прежде случались сотни. Ему казалось, что через полчаса он вернётся, поставит хлеб на стол и продолжит жизнь с того места, на котором остановился.

Домой он больше не вернулся.

Теперь лежал неизвестно где, голый под шерстяным одеялом. Не мог самостоятельно выйти во двор, одеться, справить нужду. Каждый глоток воды и каждая ложка еды означали, что Анне снова придётся выносить за ним, мыть, стирать.

Пока он был без сознания, стыдиться было некому.

Теперь сознание вернулось.

Особенно тяжело оказалось понять, что Анна молодая.

Хорошенькая.

В горячке он видел только руки: прохладные пальцы на лбу, кружку возле губ, белую ткань над раной. Теперь разглядел светлые волосы, выбившиеся из-под платка, серые от усталости глаза и лицо женщины, которой вовсе не полагалось делать для него всё то, что она делала.

На острове смерть казалась самым страшным, что может произойти с человеком.

Здесь он впервые подумал, что иногда остаться в живых бывает тяжелее.

Анна вернулась не одна.

В сенях послышались женские голоса, тихий смех, затем в дверях появилась невысокая женщина с круглым смуглым лицом. Она держала крынку молока, прикрытую чистой тряпицей.

— Это Тоя, — сказала Анна. — Жена Сенги. Тойечка, поставь молоко на стол.

Тоя посмотрела на мужчину внимательно, но без любопытства.

— Глаза открыл, — сказала она.

— Открыл. Разговаривает уже.

— Хорошо.

— Хорошо будет, когда есть перестанет бояться.

Мужчина отвернулся.

Тоя ничего не спросила. Поставила крынку, сняла платок и начала помогать Анне собирать грязное бельё. Вскоре во дворе раздались удары молотка.

Сенга пришёл с мотком верёвки.

— Одну в сенях натяни, — попросила Анна. — Вторую под навесом, возле дров. Только так, чтобы с реки бельё не было видно.

Сенга оглянулся на мокрые простыни в тазу.

— У печной стены лучше.

— Там и натяни. В сенях сыро, оно иначе до зимы сохнуть будет.

Он принялся забивать крюк в верхнее бревно.

— Ты сегодня на Улатюшку собирался? — спросила Анна.

— Собирался.

— Один не ходи.

— Петровича позову.

— Обязательно позови. Вода высокая, течение после ледохода дурное. Потом опять принесут тебя ко мне, а у меня и без тебя больных хватает.

Сенга посмотрел на мужчину в комнате.

— Этот один много места занял.

— Не только места.

Тоя тихо засмеялась.

Через час она осталась с больным, а Анна пошла на рыбпункт.

За несколько дней дорога успела измениться. Под ногами уже не хрустел ночной наст, но земля ещё не просохла. В низинах стояла талая вода, тёмная, с прошлогодней травой и хвоей. От Оби тянуло холодом. Река после ледохода шла тяжёлая, серая, несла ветки, щепу и целые вывороченные кусты.

Аннины чуньки вязли в грязи.

Она вспомнила светлые туфли, оставленные в городе. В них она когда-то ходила на службу и сердилась, если на носок попадала уличная пыль. Здесь те туфли не выдержали бы и десяти шагов.

Рыбпункт слышался раньше, чем показался.

Кто-то кричал у воды, ругался из-за порванной сети. По настилу грохотали деревянные ящики. В корытах билась рыба, серебряными хвостами разбрасывая воду. Пахло чешуёй, тиной, мокрой древесиной и дымом.

На приёмку принесли чебаков, несколько щук и небольшую стерлядь. В отдельном корыте метались шурагайки. Одна выпрыгнула на настил и забилась возле Анниных ног.

— Живая, зараза, — сказал рыбак, ловя её за жабры. — Не хочет государству сдаваться.

Мужики засмеялись.

Анна прошла в конторку, сняла платок и открыла ведомость. За дни её отсутствия записи расползлись: вес не сходился, две фамилии были написаны на слух, а одна сдача вообще стояла без числа.

— Кто это вёл?

Приёмщик виновато развёл руками.

— Я вёл.

— Вижу, что не Пушкин. Вот здесь сколько было: двадцать семь или семьдесят два?

— Двадцать семь.

— А написал зачем семьдесят два?

— Карандаш плохо пишет.

— Карандаш у тебя хороший. Рука торопится.

Анна села исправлять ведомость.

Она почувствовала взгляд раньше, чем подняла голову.

Возле двери стоял тот самый высокий стрелок, который входил в её дом во время обыска. Без полушубка он казался моложе. Волосы были мокрыми, будто он только что умывался над ведром. В одной руке держал папиросу.

— Не виделись давно, Аннушка.

От того, как он произнёс её имя, внутри стало неприятно.

— Больные были.

— Много?

— Мне и одного хватает, чтобы двое суток не спать.

— А я думал, прячетесь от нас.

Он улыбнулся, словно сказал что-то безобидное.

Анна опустила глаза к ведомости.

— Мне незачем от вас прятаться.

— Одна живёте?

Вопрос был задан легко, почти между прочим. Но Анна услышала в нём совсем не любопытство.

— Одна.

— Не страшно?

— Здесь все друг друга знают.

— Теперь не все.

Он вошёл в конторку и остановился рядом со столом. Слишком близко. От него пахло табаком, мокрой шерстью и дешёвым мылом.

— Говорят, баня у вас хорошая.

— Обыкновенная баня.

— В четверг можно?

— В четверг. К полудню её натопят.

— Я бы вечером пришёл. Когда народу нет.

Анна медленно закрыла чернильницу.

— Вечером баня закрыта.

— А вы откройте.

— Ключ у Сенги. Он топит и запирает.

Стрелок затянулся папиросой.

— Значит, Сенга у вас за хозяина?

— Он мне помогает. Как и другие.

— А настоящий хозяин не нашёлся?

Анна почувствовала, как кровь прилила к лицу. Хотелось встать и уйти, но тогда пришлось бы пройти совсем близко от него.