Дом, в котором не умирали

Наталия Власова

Дом, в котором не умирали

ДОМ, В КОТОРОМ НЕ УМИРАЛИ

Роман

Наталия Власова

Глава 1. Дом, в котором не умирали

В три часа ночи над Назином всё ещё стоял серый свет.

Не день и не темнота — мутная северная полутьма, в которой река угадывалась за домами широкой холодной полосой, а ближние деревья казались нарисованными углём на сыром небе.

От Оби тянуло туманом. Он лежал низко, цеплялся за берег, просачивался между редкими домами. После недавнего снега земля раскисла. В колеях стояла вода, на затенённых местах белели рыхлые ноздреватые клочья, а с крыш мерно капало.

Спрятаться в такую ночь было трудно. Пришедших спасало другое: в третьем часу посёлок спал крепче всего.

Анна проснулась от стука.

Не громкого — осторожного, будто человек за дверью боялся разбудить не её одну, а всю деревню.

Она открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно.

Стук повторился.

Теперь уже в наружную дверь сеней.

Анна откинула одеяло, сунула ноги в мягкие суконные чуньки, которые прошлой зимой сшили ей местные женщины, и накинула поверх длинной холщовой сорочки шерстяную кофту. Светло-русая коса за ночь растрепалась, на лицо выбились тонкие пряди, но поправлять волосы она не стала.

Сняла со стены ружьё.

— Кто там?

За дверью помолчали.

— Я, Аннушка. Открой. Люди. Плохо.

Анна узнала голос проводника, но засов сразу не отодвинула.

— Какие люди? Сколько вас? Что случилось?

— Трое. Открой.

— Ты один их привёл?

— Я.

Она приоткрыла внутреннюю дверь, всматриваясь через сени в тусклое окно.

— Откуда они?

Проводник ответил не сразу:

— С острова.

Анна невольно прижала ладонь ко рту.

Несколько секунд просто стояла, чувствуя, как холодеют пальцы. Потом поставила ружьё возле косяка и отодвинула засов.

В сени вместе с туманом вошёл тяжёлый запах мокрой одежды, дыма, грязи и человеческого тела.

Мужчин было трое.

Двое ещё держались на ногах, хотя один опирался плечом о стену, а второй дышал открытым ртом, словно бежал всю дорогу. Третьего они тащили между собой. Его руки лежали у них на плечах, голова безвольно моталась, носки разбухших кожаных ботинок волочились по полу.

Сени в доме были просторные — остались от заготовительной конторы. Вдоль стен стояли лопаты, вилы, грабли, вёдра, багры и пешни. Под потолком висели мотки верёвки, старая сеть и связки высушенных трав. В дальнем углу лежали берёзовые поленья, приготовленные для растопки. Но даже в таких сенях мужчины сразу заняли собой всё пространство.

— Господи, да что же вы стоите? — опомнилась Анна. — В дом его несите. Осторожнее с ногами. Не тяните так, вы же ему всё последнее переломаете.

Они внесли больного в переднюю комнату и опустили на широкую лавку.

Анна зажгла вторую керосиновую лампу, прикрутила фитиль и поставила свет ближе.

Только теперь она увидела их как следует.

На одном ещё держалось городское пальто. Когда-то, наверное, серое, теперь оно стало одного цвета с землёй. Брюки залоснились от грязи и были разорваны на коленях. У второго под тонкой курткой виднелась рубашка с когда-то жёстким воротником. Оба были небриты, с провалившимися щеками и воспалёнными глазами.

Тот, что лежал на лавке, выглядел хуже.

Лицо распухло. На губах засохла кровь. Ботинки — городские, осенние — насквозь промокли и так врезались в отёкшие ноги, что снять их было уже невозможно. Из-под задравшейся штанины проступала синюшная кожа с мокнущими расчёсами и язвами.

— Давно он такой? Как зовут-то его? Вы хоть имя знаете?

Один из спутников покачал головой.

— Вчера ещё говорил. Потом начал нести всякое. Мать звал. Домой собирался. В воду хотел идти. Говорил, через Неву перейдёт.

— Через какую Неву?

— Не знаем. Может, оттуда он.

— А сегодня?

— К вечеру упал.

Анна коснулась его лба.

— Горячий какой… Миленький, вы меня слышите?

Мужчина не отозвался.

Она приложила пальцы к шее, нашла частый, слабый пульс. Наклонилась ниже, прислушалась. В груди у него сипело и перекатывалось. Каждый вдох давался с усилием.

— Долго вы шли?

Мужчины переглянулись.

— Не знаем.

— Когда ели последний раз?

Они опять промолчали.

Анна быстро вымыла руки, достала ножницы и опустилась возле ног больного.

— Подержите его. Только осторожно. Ботинки придётся резать — иначе я их не сниму.

Она вспорола шнурки, потом надрезала размокшую кожу сбоку. Когда первый ботинок наконец поддался, мужчина захрипел и попытался выдернуть ногу, но сил не хватило даже на это.

Под ботинком оказалась почерневшая мокрая тряпка вместо носка. Ступня распухла так, что почти потеряла человеческую форму. Между пальцами кожа побелела и отслаивалась. На голени темнели гнойные ранки и расчёсы.

Анна покачала головой.

— Это не от ботинок одних. Голодный отёк. Холод, вода… Ещё немного — ноги начнут гнить. Да куда же вас привезли-то в таком виде?

Никто ей не ответил.

Она сняла второй ботинок и укрыла мужчину старым одеялом.

Потом посмотрела на двоих.

— Теперь вы. Руки покажите. И не говорите, что вам некогда. Упадёте через версту — много времени сэкономите?

У одного были обморожены пальцы. У другого на предплечье воспалился глубокий порез. Анна промыла рану кипячёной водой, обработала края йодом и туго перевязала.

Сама продолжала спрашивать:

— На острове сколько пробыли? Вас кормили? Воду давали? Там врач есть? Хоть кто-нибудь больных смотрит?

Ответы были обрывочные. Мука. Холод. Костры. Люди умирали рядом. Стреляли в тех, кто пытался уйти.

Анна слушала и всё чаще прижимала пальцы к губам.

— Господи… И это напротив нас. Всё напротив нас, а сделать ничего нельзя.

Она дала мужчинам по кружке горячей воды с сахаром, потом достала два порошка аспирина.

— Выпейте после воды. Желудки у вас пустые, поэтому больше ничего не дам.

Из шкафа вынула две небольшие буханки.

Мужчины посмотрели на хлеб так, что Анна сразу убрала его подальше от их рук.

— Нет, миленькие, сразу нельзя. Я понимаю, что вы голодные. Но если сейчас целую буханку съедите, живот встанет — и ляжете рядом с ним. Отламывайте понемногу, долго жуйте. Через время ещё съедите.

Она завернула хлеб в чистую ткань и только тогда передала им.

Один прижал свёрток к груди.

— Спасибо.

Второй всё это время смотрел на лежавшего товарища.

— Он с нами не дойдёт.

— Я вижу, что не дойдёт. Куда вы его теперь?

Мужчина опустил глаза.

— Оставим здесь.

Анна не сразу поняла.

— Где — здесь?

— У тебя.

— У меня?

Она оглянулась на проводника, словно надеялась, что тот сейчас возразит и объяснит, что мужчины сказали не то.

Проводник молчал.

— Подождите, — заговорила Анна быстрее. — Как это — у меня? Вы же с острова. Вас уже ищут. Утром пойдут по домам, начнут спрашивать. А я одна здесь. Он без сознания, он стонет, у него жар. Куда я его дену? Что я скажу, если его найдут?

— Мы его не бросили, — проговорил один из мужчин. — От самого берега тащили. Он там уже разум терял. Но дальше болото. Мы сами едва держимся.

— Я понимаю. Всё понимаю. Но вы на меня посмотрите. Я одна его даже поднять не смогу.

Анна снова повернулась к проводнику.

— Что же делать-то теперь? Скажи. Ты их привёл — скажи, куда мне его?

Проводник посмотрел на больного.

— Оставить, Аннушка.

— А утром?

— Спрячем.

— Где?

Он кивнул в сторону печи.

Большая русская печь была сложена в простенке и обогревала обе комнаты. С задней стороны, в жилой половине, над тёплой лежанкой тянулись широкие полати. Дом прежде служил заготовительной конторой, поэтому за печью оставалась глубокая верхняя ниша, закрытая от двери печным выступом. Зимой там сушили варежки и валенки, держали тулупы, мешки с шерстью и свёрнутые одеяла.

Из передней комнаты ниша не просматривалась. Через окно её тоже нельзя было увидеть.

— Туда? — переспросила Анна. — А если он упадёт? Если очнётся и закричит?

— Не упадёт.

Ответ не успокоил её.

— А если умрёт?

Проводник помолчал.

— Умрёт — ночью вынесем. У дороги положим. Утром скажем: нашли беглого, мёртвого. Ты не виновата.

Анна опять закрыла рот ладонью.

— Господи… Вы хоть понимаете, что говорите?

— А если выживет, — вмешался один из мужчин, — мы человека пришлём. Не забудем его. Вместе туда попали, вместе вышли. Если сами доберёмся — вернёмся.

Он говорил искренне.

Анна это видела.

Видела и другое: сейчас они едва стояли перед ней. Никто из них не знал, что будет через час.

Она подошла к больному и положила ладонь ему на лоб.

— Как же тебя угораздило, миленький… Ни имени, ни документов, ничего.

Мужчина не слышал.

Анна долго смотрела на него, потом вытерла ладони о передник.

— Поднимайте. Только осторожно. Ноги не заденьте.

Мужчины подхватили товарища. Он оказался тяжёлым не от тела — тела в нём почти не осталось, — а от полной беспомощности. Руки свисали, голова запрокидывалась.

Проводник подставил лавку. Втроём они уложили больного в нишу за печью.

Анна укрыла его старым тулупом, рядом положила два свёрнутых полушубка, мешок с шерстью и зимнюю одежду. Из комнаты теперь казалось, что наверху просто навалены вещи.

— Я их отведу, — сказал проводник. — До протоки. Потом назад.

Анна схватила его за рукав.

— Ты вернёшься?

— Вернусь, Аннушка.

— Скорее возвращайся. Я не знаю, что с ним делать, если он очнётся.

Проводник накрыл её руку своей широкой ладонью.

— Знаешь. Ты лечить умеешь.

— Лечить умею. Людей прятать — нет.

— Вернусь.

Двоих спутников Анна больше не задерживала.

Они ушли так же тихо, как пришли. Сначала растворились в сенях, потом скрипнула наружная дверь. Несколько мгновений слышалось тяжёлое чавканье шагов во дворе, но и оно скоро пропало.

В доме остался один чужой человек.

Анна закрыла за уходившими засов, прислонилась к двери и несколько раз глубоко вдохнула.

С полатей донёсся глухой стон.

— Тише, миленький, тише. Я здесь.

Она поднялась на лавку и снова посчитала пульс. Мужчина метался, не открывая глаз. Из горла вырывался хриплый кашель.

Если утром станут обходить дома, его услышат ещё из сеней.

Анна достала из медицинского шкафа маленькую картонную коробку.

Ампул пантопона оставалось четыре.

Она долго смотрела на них. Пантопон берегла для тяжёлых ран, камней, мучительных родов — для той боли, которую человек уже не мог вынести сам. В его состоянии препарат мог не только усыпить. Мог ослабить дыхание настолько, что мужчина больше не проснётся.

Но если он начнёт кричать или бредить, его найдут.

Анна отломила головку ампулы, набрала лекарство в стеклянный шприц и выпустила воздух.

— Послушай меня, — тихо заговорила она, хотя мужчина не мог ответить. — Мне нужно, чтобы ты поспал. Только поспал, слышишь? Не вздумай ничего другого. Я и так не знаю, что с тобой делать.

Она ввела небольшую дозу под кожу плеча и осталась рядом.

Считала вдохи.

Проверяла пульс.

Поправляла тулуп.

Постепенно мужчина затих. Дыхание стало реже, но оставалось ровным. Анна просидела возле него почти четверть часа и только тогда спустилась.

Посмотрела на часы.

Без четверти четыре.

Спать уже было нельзя.

Она затопила печь, поставила греться воду и начала мыть дом.

В передней комнате на полу осталась жидкая грязь, смешанная с кровью. Следы тянулись от сеней до лавки, от лавки — к печи. Анна собрала грязные тряпки в ведро, вынесла разрезанные ботинки, потом вернулась с горячей водой и щёлоком.

Пока мыла пол, несколько раз останавливалась, прислушиваясь к дыханию за печью.

— Спи, спи. Хоть в этом помоги мне.

Она оттирала половицы до тех пор, пока на них снова не проступило светлое дерево. Промыла лавку, стол и дверные ручки. Потом тщательно вымыла руки.

Сени отмыть до чистоты было невозможно. Там земля въелась в старые доски за годы работы заготовительной конторы. Анна переставила вёдра, протащила по полу мешок с поленьями, несколько раз прошлась сама, смешивая чужие следы со своими.

На улице становилось светлее.

Туман не ушёл, но поредел. За домами проступила река. Над водой висело бесцветное небо, и от этого казалось, будто весь посёлок медленно поднимается со дна.

Во дворе следы были видны хорошо.

Слишком хорошо.

Трое пришли со стороны проводникова дома, прошли к её крыльцу. Потом двое с проводником ушли обратно. Глубокие вмятины от волочившихся ног доходили почти до самых сеней.

Анна взяла грабли.

Разровняла размокшую землю возле крыльца, протащила через двор несколько поленьев, рассыпала щепу, потом принесла из-за бани еловую ветку и заметала следы до самой тропы.

Получилось грубо.

Но во дворе фельдшера всегда ходили люди, а после ночного дождя земля и без того была истоптана.

К седьмому часу внизу по улице залаяли собаки.

Анна замерла.

С полатей не доносилось ни звука.

Собаки лаяли всё ближе.

Она вошла в дом, сняла кофту, поправила косу и надела поверх сорочки тёмное платье. Руки дрожали, и пуговица дважды выскользнула из пальцев.

Когда в ворота ударили прикладом, Анна уже стояла на крыльце.

Пришли двое стрелков. Винтовки висели за плечами, сапоги были в глине почти до голенищ. С ними шёл проводник.

Он успел вернуться до рассвета, но теперь не смотрел на Анну, только остановился чуть позади.

— Ночью троих на берегу видели, — сказал старший. — След сюда ведёт. Никто не приходил?

Анна крепче запахнула платье на груди.

— Ко мне люди и ночью приходят. Я фельдшер. Но кто с острова, а кто из соседней деревни — я по лицам не определяю.

— Мужчины приходили?

Она почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Больных ко мне приводят всяких. Что случилось-то? Вы кого-то конкретного ищете?

— Беглых ищем.

— Я понимаю. Только вы мне скажите, как их узнать? У вас имена есть? Описание?

Стрелок не ответил.

Он оглядел крыльцо, сени и сарай.

— Где можно человека спрятать?

Второй обращался уже к проводнику.

Тот пожал плечами.

— Тайга большая.

Стрелки прошли во двор.

Анна осталась на крыльце, хотя больше всего ей хотелось броситься в дом и проверить, дышит ли человек на полатях.

Они осмотрели сарай, заглянули под перевёрнутую лодку, открыли баню. Один прошёл внутрь, пошевелил полки, заглянул за каменку.

Потом добрались до ледника.

Тяжёлую крышку подняли вдвоём. Из глубины пахнуло холодом, рыбой и сырым деревом. Внизу, между пластами льда, стояли бочонки, крынки и ящики с припасами.

— Подпол в доме есть? — спросил младший.

Проводник не понял.

— Что?

— Подпол. Люк в полу. Погреб под домом.

Тот покачал головой и показал на открытый ледник.

— В доме нет. Погреб здесь. В земле.

— И все там хранят?

— Во льду. Рыба, мясо, молоко.

Младший заглянул вниз.

— Кто там прятаться станет? Замёрзнет к вечеру.

— Всё равно полезу.

Он спустился по лестнице, долго шарил внизу, ругался, двигал ящики. Вернулся злой, с мокрыми коленями.

— В доме посмотрим.

Анна сошла с крыльца и пошла впереди. Возле порога остановилась, положила мокрую тряпку.

— Сапоги, пожалуйста, оботрите. Здесь больных на пол кладут. Я понимаю, что вы при исполнении, но мне потом всё перемывать, а я с ночи не ложилась.

Стрелок посмотрел на неё внимательнее.

Анна опустила глаза, чтобы он не заметил страха.

Он усмехнулся, но сапоги всё-таки провёл по тряпке.

— Чисто у тебя.

— Иначе нельзя. Зараза быстрее человека ходит.

Он вошёл в переднюю комнату.

Осмотрел лавку, стол, шкаф с лекарствами. Открыл его, перебрал несколько коробок, заглянул за занавеску.

Потом прошёл в жилую половину.

Там стояла аккуратно застеленная кровать, сундук, стул с тазом и небольшой столик возле окна. В печи потрескивали дрова. Над лежанкой, в глубокой нише за печным выступом, темнела груда зимней одежды.

Человек находился совсем рядом.

Так близко, что Анна видела край тулупа, которым укрыла его плечо.

Стрелок шагнул к печи.

Она услышала, как наверху мужчина сделал вдох.

Медленный.

Шершавый.

Громкий настолько, что у Анны похолодели ладони.

Проводник заговорил с порога:

— Здесь нет. Анна одна живёт. Несколько деревень лечит. Чужой придёт — она запишет. Она скажет.

Стрелок обернулся.

— А ты откуда знаешь, кто к ней приходит?

Проводник коснулся изуродованного уха, над которым под шапкой тянулся старый рваный шрам.

— Она меня смерти не отдала. Я знаю.

С улицы раздался крик:

— След к реке ушёл! Эй, сюда! Быстро!

Старший стрелок ответил из сеней:

— Идём!

Тот, что стоял возле печи, ещё раз посмотрел на груду одежды.

Потом развернулся и вышел.

Анна проводила их до ворот.

Не торопилась. Не захлопывала дверь. Стояла на крыльце, пока они не дошли до тропы и не свернули к реке.

Проводник задержался на несколько шагов.

Посмотрел на неё.

Анна хотела что-то сказать, но не смогла. Только прижала ладони ко рту.

Он вернулся, поднялся на крыльцо и ненадолго прижал её к своему плечу.

— Тихо, Аннушка. Ушли.

— Они ведь вернутся, — прошептала она, цепляясь пальцами за его рукав. — Сегодня не нашли, а завтра найдут. Что мне теперь делать? Я больных лечить умею, а людей прятать — нет.

Проводник погладил её по голове, как младшую родственницу.

— Не одна. Мы рядом.

Потом осторожно отстранил её.

— Я сейчас идти должен. Вернусь.

Анна кивнула.

Закрыла за ним дверь и задвинула засов.

Дом был тих.

Она прислонилась спиной к двери. Ноги вдруг стали мягкими, и ей пришлось ухватиться за косяк.

С полатей донёсся слабый стон.

Анна поднялась к мужчине, отодвинула тулуп и положила ладонь ему на грудь.

Сердце билось.

Редко, неровно, но билось.

— Ну вот, — прошептала Анна. — Теперь попробуй выжить.

Мужчина не ответил.

Он спал в доме, в котором ему не позволили умереть.

Глава 2. Дом, в котором не умирали

Анна ещё немного подержала ладонь на груди мужчины.

Сердце билось.

Редко, тяжело, словно каждый удар приходилось вытаскивать из глубины, но билось.

Она убрала руку, посидела рядом ещё несколько мгновений, потом выпрямилась.

— Ну и ладно, — сказала себе. — Бояться после будем. Сейчас работать надо.

Дрожь всё ещё оставалась в пальцах, однако теперь она уже не мешала. Анна туже переплела косу, закатала рукава и открыла внутренние ставни в передней комнате. Дом не должен был выглядеть запертым среди белого дня. В дальней половине, где за печью лежал мужчина, створки оставила закрытыми.

Утро разгоралось медленно. После ледохода Обь стояла высокая, мутная, несла коряги, серые пласты подмытого берега и целые кусты с торчащими корнями. В низинах ещё лежал снег. Там, где он сошёл, из чёрной земли поднимался примятый за зиму мох. Между его мокрыми прядями блестели жёсткие прошлогодние листья брусники.

До новой ягоды было далеко.

Морошка только потом поднимется по болотам белыми цветами, нальётся красным и пожелтеет. Пока же люди доедали то, что сумели сохранить с прошлого лета: сушёную малину, мочёную бруснику, последние горсти черники. Весна на Севере всегда казалась щедрой только со стороны. Воды вокруг делалось больше, света больше, а есть становилось почти нечего.

Анна поставила на плиту два ведра воды. Из медицинского шкафа достала ножницы, чистое полотно, йод, бинты и эмалированный таз. Пересчитала оставшиеся порошки, ампулы, перевязочный материал.

Запас был плохой.

Зимой она расходовала всё понемногу, рассчитывая пополнить шкаф с первой навигацией. Ледоход прошёл совсем недавно. По Оби уже потянулись лодки и баржи, но до районной больницы ещё надо было добраться, получить положенное и каким-то образом привезти обратно.

Раньше это казалось обычной весенней заботой.

Теперь в доме лежал человек, которого нельзя было оставить одного.

Анна отрезала длинную полосу полотна и снова посмотрела на полати.

— А с тобой, миленький, запасов и до завтра не хватит.

За окном послышались шаги.

На этот раз Анна не испугалась. Она знала походку Сенги: он ступал неторопливо, почти бесшумно, но перед крыльцом всегда задевал носком одну и ту же выступавшую половицу.

Он постучал дважды.

— Входи, Сенга.

Проводник появился в сенях, снял шапку и долго вытирал обувь о старый половик.

Анна подошла к нему.

— Ушли?

— Ушли.

— Куда?

— Двое к Улатюшке пошли. Там лодку смотрят. Другие — к рыбному пункту.

— А в деревне ещё остались?

— Остались.

— Много их?

Сенга повёл плечом.

— Хватает.

Анна кивнула. Несколько секунд молчала, собираясь с мыслями.

— Они вернутся сюда?

— Если захотят.

— А если завтра опять придут?

Сенга развёл руками.

— А завтра нет.

Анна посмотрела на него.

Он не утешал её и не обещал, что опасность миновала. Просто завтрашнего дня пока не существовало. Был этот дом, лежащий за печью человек и сегодняшнее утро, с которым ещё можно было что-то сделать.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, будем разбираться с тем, что есть сегодня. Помоги мне его снять. Я одна не удержу.

Сенга подставил лавку и поднялся к полатям. Анна встала ниже, поддерживая больного за ноги.

— Осторожнее. Не тяни за плечо. Там, кажется, рёбра ушиблены. Голову держи. Вот так.

Мужчина оказался тяжёлым не от собственного веса, а от полной беспомощности. Тело не помогало тем, кто его нёс. Голова падала, руки свисали, распухшие ноги едва помещались на лавке.

Они перенесли его в дальнюю комнату и уложили на широкую кровать возле печи.

Анна сразу наклонилась к его лицу.

— Дышит. Пантопон ещё держит. Хорошо. Пусть пока держит.

Она взяла ножницы.

— Одежду снимать будем всю. Иначе я до ран не доберусь.

Ткань на мужчине высохла неравномерно: сверху задубела, на спине и под поясом оставалась влажной. Рубаха прилипла к телу. Анна разрезала её по швам, смачивала присохшие места тёплой водой и отделяла понемногу, стараясь не содрать кожу.

Под одеждой открывались всё новые следы последних дней. Ссадины. Укусы. Расчёсы, воспалившиеся от грязи. Большой синяк на боку. Две глубокие ранки на голени, из которых сочилась мутная жидкость. На плечах проступали старые полосы, похожие на следы верёвки или тяжёлой ноши.

Анна работала молча, только изредка просила:

— Таз подвинь. Нет, ближе. Воду холодную добавь, эта горячая. Полотно дай, которое справа лежит.

Когда она разрезала брюки и мужчина остался нагим, Сенга отвернулся к окну.

Анна заметила это и улыбнулась.

— Ты чего отвернулся?

— Голый он.

Она махнула рукой.

— Ой, Сенга, чего я там не видела? Ты сам у меня такой лежал, когда медведь тебе голову располосовал. Я тебя и мыла, и раны зашивала. И не отворачивалась.

— Я тогда не видел.

— Зато я видела, — тихо рассмеялась Анна. — Давай воду подавай. Нашёл время стесняться.

Сенга повернулся. В его лице ничего не изменилось, но Анна знала: он тоже улыбается. Только у него улыбка редко доходила до губ — появлялась возле глаз и тут же исчезала.

Она обтирала больного постепенно. Сначала лицо и шею, потом грудь, руки, спину. В баню его нельзя было нести: после холода, голода и лихорадки сильный жар мог добить быстрее болезни. Анна смывала грязь тёплой водой, меняла тряпицы, осторожно очищала воспалённые ранки.

Волосы на груди у мужчины слиплись. Под ними обнаружилась тонкая белая полоска старого шрама. Руки, несмотря на истощение, оставались крупными. На пальцах — не мозоли пахаря и не следы постоянной работы топором. Кожа была грубой на подушечках, а на правом большом пальце чернела въевшаяся полоска, похожая на графит.

Анна заметила, но ничего не сказала.

Сейчас это не имело значения.

— Поверни его немного. Только медленно.

Сенга поддержал мужчину за плечо.

— Так?

— Так. Держи.

В груди у больного хрипело. Иногда дыхание будто застревало, и тогда Анна останавливалась, ждала следующего вдоха. Один раз мужчина открыл глаза, но ничего не увидел. Губы шевельнулись без звука, голова снова упала набок.

— Жар поднимается, — сказала Анна. — К вечеру будет хуже.