Чужая невеста

Он мог остановить. Не стал.

Сообщение состояло из одной фотографии.

Моя квартира.

Дверь открыта.

На полу разбросаны вещи.

Под снимком:

«Ищете не там». Вопрос «Кто отправил?» всё равно пришлось произнести.

Ночь вытягивалась, и вместе с ней менялось само значение доверия. Раньше мне казалось, что доверять — значит не сомневаться. Теперь это определение выглядело детским. Я сомневалась в каждом человеке в этой истории, включая себя, но всё равно должна была выбирать, с кем садиться в машину, кому показывать сообщение, кому позволить стоять за спиной. Решения приходилось принимать до того, как появлялась уверенность. Лев предлагал не верить ему на слово, и в этом было что-то почти обезоруживающее. Артём два года просил обратного — просто знать, что он никогда не причинит мне вреда. Сидя в чужой кухне под жёлтым светом, я впервые подумала, что любовь, требующая отказа от проверки, может быть не такой безопасной, как мне хотелось считать.

Мы распечатали фотографии, номера, куски переписки и разложили на полу. Я впервые увидела свою жизнь как чужое дело: дата знакомства с Артёмом, смерть отца, выставки, поездки, банковские документы. В центре лежала фотография Северного причала.

Лев стоял у окна и не вмешивался, пока я сама соединяла точки. Мне важно было сделать это без его подсказки. И когда линия всё-таки сошлась на имени Артёма, я почувствовала не торжество от найденной связи, а усталость от того, как легко любовь превращается в доказательство. На этот раз обошлись одним «Тот же номер». Нужная ясность начиналась с вопроса «Инга?»

— Или тот, кто хочет, чтобы я так думал.

Я уже надевала туфли. Оставалось выяснить, куда именно. Ответ был скупым — «Домой». Отрицание прозвучало сразу. Ответ не требовал длинной фразы: «Это не вопрос». Ответ прозвучал почти буднично: «Там вас ждут». Ответ не требовал длинной фразы: «Там мои документы, ноутбук, вещи отца». Ответ был скупым — «Именно поэтому туда нельзя».

— Лев, послушай внимательно. За последние два часа один мужчина сказал, что мой жених опасен. Жених исчез. Его отец мне угрожает. Мать знает тебя. Кто-то подделал мой брачный договор. Твоя умершая сестра фотографирует меня с другой стороны улицы. А теперь кто-то влез в мою квартиру. Если ты думаешь, что я после этого сяду здесь и буду пить кофе, пока мужчины выясняют, что со мной делать, ты плохо меня понял.

Он смотрел на меня секунды три. Ответ не требовал длинной фразы: «Кофе я всё равно сделаю». Пришлось переспросить.

— Дорога двадцать минут. Вы дрожите.

Вместо новой версии прозвучало «Я не дрожу».

— Ладно.

Он подошёл к кофемашине. Оставалось уточнить одно: «Ты издеваешься?»

— Нет. Через три минуты вы всё равно поедете. Я поеду с вами. Если там засада, мне удобнее, чтобы вы хотя бы не упали в обморок от сахара и стресса.

Собеседник ограничился коротким «Я никогда не падаю в обморок».

— Отлично. Тогда просто выпейте.

Я хотела возразить.

Потом поняла, что он прав: руки действительно дрожали.

— Без молока, — сказала я.

Ответ не оставил пространства для подробностей: «Уже понял».

— Откуда?

Он поставил чашку передо мной.

— На приёме вы трижды отказались от сливок.

Самым простым оставался вопрос: «Ты наблюдал за мной?» Согласие прозвучало без лишних слов. Дальше требовался конкретный ответ на вопрос «Это должно пугать?»

— Вероятно.

Я сделала глоток.

Кофе был именно таким, как я люблю.

Это напугало больше, чем хотелось признать.

Мы приехали к моему дому в два сорок.

Лев оставил машину за квартал. Ничего длиннее «Здесь сидите» в ответ не прозвучало. Ответ был отрицательным.

— Я должен проверить подъезд.

Ответ был скупым — «Проверяй. Я иду за тобой». Разговор на секунду остановило «Тогда хотя бы не впереди». Ответ не оставил пространства для подробностей: «Компромисс. Запиши дату».

Он впервые улыбнулся по-настоящему.

Совсем немного.

И это мгновенно сделало его лицо моложе.

Я почему-то заметила.

Потом разозлилась на себя за то, что заметила.

В подъезде было тихо.

Дверь квартиры не взломана. Замок открыт аккуратно.

— У кого есть ключи? — спросил Лев.

«У меня. У мамы. У Артёма» прозвучало без продолжения.

Он посмотрел на меня. На это последовало сухое «Ничего не говори».

— Я молчу.

Ответ не требовал длинной фразы: «Лицо говорит». Никакого объяснения не последовало — только «Где-то я уже это слышал». Пришлось переспросить. Прозвучало одно только «Ничего».

Мы вошли.

Разгром выглядел выборочно. Подушки вспороты, ящики выдвинуты, книги сняты с двух полок. Но дорогая техника, украшения и наличные лежали на месте.

— Искали что-то конкретное, — сказал Лев.

Ответ не стал длиннее одного «Спасибо, Шерлок».

— Нервничаете — становитесь язвительной?

Вместо оправданий прозвучало «Я всегда такая». Разговор на секунду остановило «Тогда хорошо».

Я прошла в кабинет.

Шкаф был открыт.

На полу валялись папки.

Среди них — та самая старая папка фонда отца с фотографии.

— Она была здесь, — сказала я.

Лев надел перчатки. Ответ был коротким: «Не трогайте».

— Это мой дом.

Никакого объяснения не последовало — только «И чужие отпечатки». Ясности всё ещё не хватало, поэтому пришлось спросить: «Ты всегда носишь перчатки?»

— После одной очень дорогой ошибки — да.

Он поднял папку.

Внутри были счета, фотографии картин, старые договоры аренды.

Ничего особенного.

Я уже хотела сказать это вслух, когда увидела внутренний карман. Уйти так просто не получилось.

Из кармана торчал уголок бумаги.

Я вытащила лист.

Почерк отца.

Я узнала сразу. Крупные буквы с сильным наклоном вправо.

Три строки:

«Если это найдёт Ника — значит, я не успел.

Не доверяй тому, кто первым предложит защиту.

Ключ не в фонде. Ключ — у невесты».

Мы с Львом прочитали одновременно.

Я подняла глаза.

— Очень вовремя насчёт человека, который первым предложил защиту.

Он кивнул. Последовало лишь короткое «Согласен». Следом пришлось вернуться к самому простому: «И что теперь?» Последовало лишь короткое «Теперь вы не должны доверять мне». На это отозвались одним «Удобно».

— Но вы всё равно поедете со мной.

— Почему?

Лев указал на окно.

На противоположной стороне улицы стоял автомобиль с выключенными фарами.

Внутри сидели двое мужчин.

— Потому что они уже нашли вас.

ГЛАВА 4 — ДОМ ЛАНСКИХ

Я не спала до рассвета.

Лев тоже.

Он не пытался сделать вид, что квартира принадлежит нам обоим, не предлагал мне свою спальню с тем театральным благородством, которое часто означает ожидание благодарности. Просто принёс чистое постельное бельё в гостевую комнату, показал, где ванная, и сказал: Короткое «Замок изнутри работает» оказалось исчерпывающим ответом.

Я посмотрела на него.

— Это должно успокоить?

На несколько секунд всё свелось к одному «Надеюсь». Короткое «А если ты захочешь войти?» оказалось неизбежным. Короткое «Постучу» не потребовало пояснений.

Дом Ланских хранил тишину людей, привыкших решать проблемы без свидетелей. В другой жизни я бы сочла происходящее нелепым, но теперь каждая дверь здесь выглядела частью семейного договора. Я могла спорить с логикой, но не с тем, что я всё сильнее чувствовала, что вошла в семью не как невеста, а как неизвестная переменная. Разговор упёрся в короткое «А если я не открою?» Прозвучало одно только «Не войду».

— Даже если решишь, что мне угрожает опасность?

Он задержал взгляд. На этот раз обошлись одним «Даже тогда сначала постучу».

Это был странно точный ответ.

Наверное, потому что последние сутки все вокруг были уверены, что опасность даёт им право распоряжаться мной.

Я закрыла дверь.

Но вместо сна полтора часа читала старые новости о Северном причале, фонде отца и Ланских. К шести утра знала больше, чем хотела, и меньше, чем нужно.

В семь Лев постучал один раз. Ответ оказался утвердительным.

— Ваш телефон.

Я открыла.

Он протянул аппарат.

— Пятнадцать пропущенных. Самый настойчивый — Борис.

Вопрос «Артём?» повис между нами.

Ответ был отрицательным.

Я проверила сообщения.

От мамы: «Позвони».

От Софьи: «Нам нужно поговорить до того, как ты сделаешь что-нибудь необратимое».

От Бориса — семь вариантов одного приказа вернуться.

Последнее:

«Я знаю, что ты с Арсеньевым. Он использует тебя».

Я показала Льву. Оставалось только одно уточнение: «Что скажешь?» Уверенности в ответе не было. Вместо оправданий прозвучало «Ненавижу это слово». Последняя реплика свелась к «Оно честнее большинства уверенных ответов».

Я набрала Бориса.

Лев нахмурился. Смысл происходящего свёлся к вопросу: «Что вы делаете?»

— Договариваюсь о завтраке.

Отрицание прозвучало сразу.

— Ты можешь остаться дома.

— Ника.

Я подняла палец.

Борис ответил после первого гудка. Разговор упёрся в короткое «Где ты?» На этот раз обошлись одним «Доброе утро и вам».

— Ты с Арсеньевым?

Вместо объяснения осталось только «Хочу приехать к вам».

Пауза. Без ответа на вопрос о цели всё остальное теряло смысл.

— Забрать вещи Артёма и поговорить с Софьей.

— Ты не ответила.

— А вы не ответили, где ваш сын.

На это отозвались одним «Я уже сказал».

— «В безопасности» — не адрес.

Ответ прозвучал без украшений: «Приезжай. В десять».

— В девять.

Вопрос о причине повис между нами. Ответ был коротким: «Не люблю, когда мне назначают время».

Я отключилась.

Лев смотрел на меня как человек, которого только что заставили наблюдать самоубийственную импровизацию. Смысл ответа уместился в «Даже не начинай». Ответ был скупым — «Вы собираетесь в дом Бориса Ланского». На этот раз спорить никто не стал.

— После того как он прислал людей к вашей квартире.

— Мы не знаем, что это были его люди.

По тому, как прозвучало моё имя, я поняла: спор только начинается. Вместо новой версии прозвучало «Ты сам учил меня фактам».

Дом Ланских хранил тишину людей, привыкших решать проблемы без свидетелей. Нормальность обстановки только сильнее подчёркивала, что каждая дверь здесь выглядела частью семейного договора. Я напомнила себе держать дистанцию, потому что я всё сильнее чувствовала, что вошла в семью не как невеста, а как неизвестная переменная.

Он сжал губы. Смысл ответа уместился в «Не используйте мои слова против меня». Собеседник ограничился коротким «Поздно». Оставалось только одно уточнение: «Хорошо. Допустим. Зачем?»

— Потому что Софья боится.

Ответ прозвучал почти буднично: «Она мать пропавшего человека».

— Нет. Она боялась карты до того, как поняла, что Артём пропал.

Лев молчал.

— И ещё потому, что Борис уверен: я побегу от них. Я сделаю обратное.

«Это не шахматы» прозвучало без продолжения.

— А он думает, что шахматы. Значит, пусть ошибётся в моём ходе.

— Вы понимаете, что он может просто не выпустить вас?

— Поэтому ты поедешь со мной.

На этот раз обошлись одним «Только что предлагали остаться». Вместо спора осталось короткое «Я передумала». Ответ не стал длиннее одного «Впечатляет скорость».

— Ты же хотел, чтобы я тебе не доверяла. Поздравляю: теперь будешь сидеть за рулём и ждать моего сообщения каждые пять минут.

Он провёл ладонью по лицу. Вопрос «Вы всегда настолько упрямы?» всё равно пришлось произнести.

— Нет. Иногда я сплю.

В девять без трёх я стояла перед домом Ланских на Каменном острове.

Лев остановил машину в конце улицы.

— Если через пять минут не напишете точку — я захожу.

На этот раз обошлись одним «Ты сказал, что сначала постучишь».

Дом Ланских был устроен так, чтобы человек чувствовал себя гостем даже после нескольких лет знакомства. Слишком широкие коридоры, слишком тихий персонал, закрытые двери без табличек.

Раньше я принимала эту холодность за семейный стиль. Теперь замечала камеры в углах, считыватели на дверях, привычку Бориса Ланского говорить просьбами, которые невозможно было принять за просьбы. Я шла по дому и впервые понимала, сколько власти может скрываться в хорошем воспитании.

— Это касалось спальни.

Вместо оправданий прозвучало «Условия меняются быстро».

— С людьми Бориса — да.

— И что ты сделаешь, если войдёшь? Уложишь охрану по одному?

На этом месте ответ оказался простым: «Постараюсь вежливо».

— Очень убедительно.

Он протянул мне маленький наушник. Согласия не последовало. Причину всё равно пришлось уточнить.

— Потому что я не буду ходить по дому будущего свёкра с тобой в ухе.

На несколько секунд всё свелось к одному «Формулировка ужасная».

Дом Ланских всегда казался мне слишком большим, но раньше я списывала это на деньги. Теперь пространство выглядело частью системы. Коридоры позволяли людям проходить, не встречаясь; двери закрывались без звука; камеры были спрятаны так хорошо, что их замечал только тот, кто знал, куда смотреть. Я бывала здесь десятки раз, ужинала на террасе, выбирала ткань для штор в нашей будущей спальне и ни разу не задавалась вопросом, почему у семьи есть комнаты, существование которых никто не обсуждает. В богатых домах легко принять секретность за приватность. Разница становится заметна только тогда, когда тебе запрещают задавать вопрос. Я двигалась по знакомому коридору и чувствовала себя гостем в месте, которое ещё неделю назад собиралась назвать своим домом. Сказанное подтвердили без оговорок.

Последняя реплика свелась к «Возьмите хотя бы кнопку тревоги». Нужная ясность начиналась с вопроса «Это что?»

Он вложил мне в ладонь тонкий брелок.

— Нажимаете дважды — я знаю, что надо заходить.

Следом возник вопрос: «Один раз?»

Дом Ланских хранил тишину людей, привыкших решать проблемы без свидетелей. Ни один из нас не произносил этого вслух, однако каждая дверь здесь выглядела частью семейного договора. Мне не нравилось признавать, что я всё сильнее чувствовала, что вошла в семью не как невеста, а как неизвестная переменная.

— Ничего. Поэтому не нервничайте и не щёлкайте им.

Собеседник ограничился коротким «Я очень спокойный человек».

Лев посмотрел на меня. Собеседник ограничился коротким «Вчера вы ударили меня».

— Ты заслужил.

Никакого объяснения не последовало — только «Именно это говорят спокойные люди».

Я вышла из машины.

Дом Ланских я знала хорошо. Здесь были семейные ужины, дни рождения, переговоры о свадьбе. Я ночевала в комнате Артёма, спорила с ним на кухне в три ночи, помогала Софье выбирать картины для гостиной.

Сегодня всё выглядело иначе.

Охранник открыл дверь, не спросив имени.

Борис ждал в кабинете.

— Где Артём? — спросила я вместо приветствия.

— Сядь.

Ответ был отрицательным. Разговор на секунду остановило «Хорошо. Стой».

Он налил кофе себе, не предложив мне. Короткое «Ты провела ночь с Арсеньевым?» оказалось неизбежным.

— Формулировка специально такая?

— Я задаю вопрос.

Последняя реплика свелась к «А я не обязана отвечать».

— Через две недели ты входишь в мою семью.

Ответ был скупым — «Пока ещё нет».

Это задело.

Едва заметно, но задело. Без вопроса «Лев рассказал тебе про Северный причал?» разговор не мог двигаться дальше.

— Значит, ты знаешь, что он рассказывал.

Вместо оправданий прозвучало «Я знаю, чем он одержим». Ясности всё ещё не хватало, поэтому пришлось спросить: «Его сестрой?» Собеседник ограничился коротким «Виной». Следом возник вопрос: «Она жива?»

Борис замер с чашкой у губ.

Я поняла всё по этой паузе. Никакого объяснения не последовало — только «Ты знал». Вместо спора осталось короткое «Не делай выводы».

— Ты знал, что Инга Арсеньева жива.

— Я знал, что её смерть не была подтверждена так однозначно, как считает Лев.

Самым простым оставался вопрос: «Четыре года молчал?» Ответ не требовал длинной фразы: «Было необходимо». Следом возник вопрос: «Для кого?» «Для неё» прозвучало без продолжения.

— Удивительно, как часто люди у вас защищены именно тогда, когда никто не знает, живы ли они.

Борис поставил чашку.

— Лев не рассказал, почему его сестре пришлось исчезнуть?

Короткое «Расскажи ты» оказалось исчерпывающим ответом. Вместо оправданий прозвучало «Она украла архив». Без вопроса «У Velvet?» разговор не мог двигаться дальше.

Он посмотрел на меня. На этот раз обошлись одним «Значит, уже знаешь название».

— Немного.

Прозвучало одно только «Недостаточно». Ответ не оставил пространства для подробностей: «Просвети». Ответ был отрицательным.

Я рассмеялась. Следующая неопределённость уместилась в вопрос «Серьёзно?»

— Чем меньше ты знаешь, тем выше шанс, что доживёшь до свадьбы.

Ничего длиннее «Вот теперь свадьба звучит особенно привлекательно» в ответ не прозвучало.

Дверь открылась.

Софья вошла без стука.

— Борис, выйди.

Он даже не повернулся. Разговор на секунду остановило «Мы разговариваем». Смысл ответа уместился в «Теперь я буду разговаривать». В ответ осталось только «Софья». Ответ не стал длиннее одного «Выйди».

Я никогда не слышала от неё такого тона.

Борис медленно поднялся. Ничего длиннее «Пять минут» в ответ не прозвучало.

— Столько, сколько потребуется.

Он посмотрел на меня. После паузы прозвучало «Арсеньев не тот человек, которым кажется».

— Забавно. Он говорит про тебя то же самое.

Борис ушёл.

Софья закрыла дверь на ключ.

— Телефон, — сказала она.

Согласия не последовало. Собеседник ограничился коротким «Я не собираюсь отбирать. Выключи».

Я показала экран и включила авиарежим. Без ответа на «Достаточно?» остальное теряло смысл. Ответ был утвердительным.

Она села напротив.

Вблизи я увидела, что она не спала. Тональный крем не скрывал усталость под глазами.

— Артём жив, — сказала она.

У меня перехватило дыхание. Вместо предположений пришлось спросить прямо: «Ты говорила с ним?»

— Вчера. За двадцать минут до того, как он ушёл.

Разговор упёрся в короткое «Где он?» Пришлось признать, что ответа нет. Ответ прозвучал без украшений: «Софья». Короткое «Клянусь» не потребовало пояснений. Вопрос «Что он сказал?» повис между нами.

Она сжала пальцы.

— Что наконец понял, как они собираются использовать вашу свадьбу.

На несколько секунд всё свелось к одному «Кто «они».?»

— Борис и люди, которых он слишком долго называл партнёрами.

Смысл происходящего свёлся к вопросу: «Velvet?»

Софья закрыла глаза.

— Никогда не произноси это слово в этом доме вслух.

Мне нужно было понять, почему.

— Потому что я не знаю, какие комнаты ещё принадлежат нам.

Я почувствовала, как кожа покрывается мурашками. Следующей важной деталью стал вопрос: «Артём знал про поддельный договор?» Никакого объяснения не последовало — только «Узнал несколько дней назад». Разговор упёрся в короткое «Почему не сказал мне?»

— Потому что пытался понять, кто его подменил.

В ответ осталось только «И решил довериться Арсеньеву вместо меня».

— Он решил не втягивать тебя.

— Все сегодня очень заботливые.

— Ника, он испугался.

— Артём?

Софья Ланская умела сохранять достоинство даже тогда, когда вокруг рушился сценарий, написанный ею самой. Она не плакала, не спрашивала, боюсь ли я, и не пыталась убедить меня в невиновности Артёма. Вместо этого перечисляла факты, выбирая их так же тщательно, как украшения к вечернему платью. Впервые я увидела в ней не будущую свекровь, а женщину, которая слишком долго жила рядом с опасными решениями и научилась выживать, называя их необходимостью. Мне не хотелось становиться похожей на неё. Но я уже понимала, как это происходит: сначала человек молчит ради семьи, потом ради безопасности, потом ради того, чтобы не разрушить слишком многое одним признанием. И однажды обнаруживает, что вся его жизнь построена вокруг вещей, о которых нельзя говорить.

Софья говорила осторожнее остальных, но именно поэтому я слушала её внимательнее. Она не защищала Артёма и не обвиняла Льва; вместо этого каждый раз возвращала разговор к тому, кто что видел и когда.

Рядом с ней семейная легенда Ланских начинала распадаться на отдельные решения отдельных людей. Это давало надежду: если система строилась из решений, значит, её тоже можно было разобрать не одним героическим поступком, а десятком точных выборов. На этот раз спорить никто не стал.

Это слово звучало почти неправдоподобно. Я видела Артёма злым, раздражённым, уставшим, даже пьяным однажды после похорон друга. Испуганным — никогда. Следующей важной деталью стал вопрос: «Чего?»

— Что свадьба нужна не ему.

Я села. Ответ не требовал длинной фразы: «Объясни».

Софья посмотрела на дверь.

— Твой отец оставил не только фонд. Он оставил доступ к архиву.

Ясности всё ещё не хватало, поэтому пришлось спросить: «Какому?»

— Никто точно не знает. Михаил был одним из людей, которые строили старую систему хранения для Velvet. Потом захотел выйти.

— И умер.

— Да.

Вопрос «Ты думаешь, его убили?» всё равно пришлось произнести.

— Я думаю, он умер слишком вовремя для некоторых людей.

Комната стала маленькой. Следом возник вопрос: «А Борис?»

Она не ответила.

— Софья.

— Я не знаю, — сказала она наконец. — И это самое страшное, что могу тебе сказать о собственном муже.

У меня завибрировал брелок в кармане.

Один короткий импульс.

Я нахмурилась. Без ответа на «Что это?» остальное теряло смысл. Ответ был скупым — «Ничего».

Брелок снова завибрировал.

Лев не говорил, что он может подавать сигнал мне.

На маленьком экране появилась строка:

«У тебя 60 секунд. Камеры ожили».

— Мне надо идти.

Софья схватила меня за руку.

— Подожди.

Она сняла с шеи тонкую цепочку. На ней висел маленький серебряный ключ.

— Это было у Артёма.

Вопрос «От чего?» повис между нами. Смысл ответа уместился в «Он сказал отдать тебе, если исчезнет».

— Когда?

На это отозвались одним «Вчера».

Я взяла ключ. Следом возник вопрос: «Почему сразу не отдала?» Ответ не требовал длинной фразы: «Потому что надеялась, что он вернётся».

— А сейчас?

Софья посмотрела в сторону двери.

— Сейчас Борис уже знает, что ты приехала не одна.

Снаружи послышались шаги.

Брелок снова завибрировал.

«30 секунд».

— Куда ведёт ключ?

На это отозвались одним «В старый винный подвал под домом».

— И что там?

— Комната, которой нет на планах.

Дверная ручка опустилась.

Борис обнаружил, что закрыто.

— Софья.

Она встала.

— Второй выход через гардероб.

На несколько секунд всё свелось к одному «Ты идёшь со мной».

— Нет.

Причину всё равно пришлось уточнить.

— Потому что если я уйду, он поймёт, что я помогла.

Ответ не стал длиннее одного «Он и так поймёт». Вместо объяснения осталось только «Пусть не сегодня».

В дверь постучали.

— Открой.

Софья подтолкнула меня к панели за книжным шкафом. Моё имя прозвучало предупреждением.

Я остановилась. Пришлось переспросить. Короткое «Если увидишь Артёма…» не потребовало пояснений.

Её голос сломался впервые.

— Скажи, что я всё-таки выбрала его.

Следующая неопределённость уместилась в вопрос «Вместо кого?»

Она посмотрела на дверь.

Ответ был очевиден.

В узком проходе пахло пылью и холодным камнем. Я спустилась на один пролёт и увидела свет телефона.

Лев ждал внизу.

— Вы очень плохо выполняете инструкции, — прошептал он.

В ответ осталось только «Я успела за двадцать секунд».

— Вы приехали сюда. Это уже провал инструкции.

Я показала ключ.

— Зато не зря.

Его лицо изменилось. Оставалось выяснить источник.

— Софья. Артём оставил.

Следом возник вопрос: «Вы знаете, от чего он?» Ответ не требовал длинной фразы: «От комнаты в подвале».

Лев посмотрел наверх, где Борис уже повышал голос. Ответ не требовал длинной фразы: «Тогда у нас две проблемы». Вместо предположений пришлось спросить прямо: «Какие?» Никакого объяснения не последовало — только «Первая: до подвала отсюда другой коридор». Следом пришлось вернуться к самому простому: «Вторая?»

Он показал на экран телефона.

Камера у заднего выхода транслировала изображение двух мужчин с оружием под куртками. На это отозвались одним «Они тоже знают про комнату».

ГЛАВА 5 — ЧУЖАЯ ВЕРСИЯ

— Ты умеешь стрелять? — спросил Лев.

— Это сейчас обязательный вопрос перед знакомством с семьёй жениха?