Чужая невеста

В конце коридора дверь открылась раньше, чем я успела коснуться ручки.

Лев втянул меня внутрь.

Я сразу ударила его ладонью по лицу.

Звук получился отчётливым.

Он даже не отшатнулся.

— Заслужил? — спросил он.

На этом месте ответ оказался простым: «На пробу». На этом мы временно сошлись. Без вопроса «Где Артём?» разговор не мог двигаться дальше. Пришлось признать, что ответа нет.

Я ударила бы ещё раз, если бы он не поймал меня за запястье.

Не больно. Просто остановил. После паузы прозвучало «Отпусти». В ответ осталось только «Если обещаете не бить».

— Не обещаю.

Он отпустил всё равно.

— Тогда быстро. Через две минуты Борис поймёт, куда вы ушли.

— Ты сказал, что знаешь моего жениха лучше меня. Так найди его.

Ночной Петербург за стеклом расплывался от дождя. Я мысленно разложила услышанное по полкам и обнаружила, что исчезновение Артёма заставляло каждую мелочь выглядеть уликой. Внутренне я злилась на себя за то, что Лев раздражал меня именно тем, что иногда оказывался прав. На это отозвались одним «Я пытаюсь». Смысл происходящего свёлся к вопросу: «Кто ты вообще такой?» Ответ не стал длиннее одного «Уже отвечал».

— Нет. Ты назвал имя и красивую формулировку про проблемы, которые нельзя доверить полиции. Я спрашиваю: кто ты для Артёма?

Лев посмотрел на дверь за моей спиной. Ответ прозвучал без украшений: «Был его другом». Разговор упёрся в короткое «Был?» Никакого объяснения не последовало — только «До Северного причала». Без вопроса «Что там произошло?» разговор не мог двигаться дальше. Ответ был коротким: «Погибла моя сестра».

Злость во мне на секунду провалилась куда-то вниз. Следующая неопределённость уместилась в вопрос «При пожаре?»

— Официально — да.

Разговор упёрся в короткое «Неофициально?»

— Её убили до того, как начался пожар.

Следом возник вопрос: «И при чём тут Артём?»

— Он был последним человеком, который видел её живой.

В коридоре хлопнула дверь.

Лев сразу выключил свет. Следом возник вопрос: «Что ты делаешь?» Ответ не стал длиннее одного «Тише».

Шаги приблизились.

Он встал между мной и дверью. Я почувствовала это даже в темноте — тепло его тела, запах дождя и табака, хотя сигарет я при нём не видела.

Кто-то дёрнул ручку.

Лев положил ладонь мне на плечо.

Я напряглась.

— Не двигайтесь, — прошептал он.

Ручку дёрнули снова.

— Заперто, — сказал мужской голос снаружи.

— Проверить соседнюю.

Шаги ушли.

Лев не убрал руку.

— Уже можно, — сказала я.

Смысл сказанного потребовал уточнения. Вместо объяснения осталось только «Убрать руку».

Он сделал это мгновенно. Вместо оправданий прозвучало «Простите».

Почему-то именно это раздражало сильнее, чем если бы он начал оправдываться.

Свет вернулся. Вместо предположений пришлось спросить прямо: «Кто нас ищет?» Ответ прозвучал почти буднично: «Люди Бориса». Причину всё равно пришлось уточнить.

— Потому что у вас была карта.

Ответ был коротким: «Она у Артёма». На несколько секунд всё свелось к одному «Была».

Лев достал из внутреннего кармана чёрный прямоугольник.

Тот самый.

На одном углу виднелась царапина, которую я заметила, когда вертела карту в руках. Самым простым оставался вопрос: «Где ты её взял?» Ничего длиннее «Нашёл возле служебного выхода» в ответ не прозвучало. Следом возник вопрос: «И там был Артём?» Отрицание прозвучало сразу.

— Кровь?

Согласия не последовало. Ясности всё ещё не хватало, поэтому пришлось спросить: «Следы борьбы?» Согласия не последовало.

— Тогда откуда ты знаешь, что он не ушёл добровольно?

Лев молчал.

Я подошла ближе. Ответ не стал длиннее одного «Отвечай».

— Потому что перед тем, как исчезнуть, он позвонил мне.

У меня зазвенело в ушах. Оставалось понять, когда это произошло. Разговор на секунду остановило «В двадцать три шестнадцать». Вопрос «Что сказал?» всё равно пришлось произнести. Ответ не оставил пространства для подробностей: «Чтобы я увёз вас из отеля».

— И ты решил начать с загадочного предупреждения про свадьбу?

— Предупреждение было раньше.

Следом пришлось вернуться к самому простому: «Ты разговаривал с ним до приёма?» Согласия не последовало.

Лев раздражал меня своей уверенностью, но ещё сильнее — отсутствием попытки понравиться. Он не просил доверия, не обещал, что всё закончится хорошо, и не делал вид, будто знает ответы на каждый вопрос. От человека с его прошлым я ожидала манипуляции; вместо неё получила список фактов, каждый из которых можно было проверить. Это не делало его безопасным. Наоборот, проверяемая правда иногда опаснее убедительной лжи, потому что после неё уже нельзя вернуться к прежнему незнанию. По дороге я смотрела на мокрые улицы и думала о сестре Льва, о Северном причале и о том, сколько времени Артём провёл рядом со мной, ни разу не произнеся этих слов. Ещё вчера я знала, за кого собираюсь замуж. Теперь я даже не была уверена, знала ли человека, который сделал мне предложение.

Лев не пытался утешать меня, и неожиданно это помогало. Он не говорил, что всё будет хорошо, не обещал вернуть Артёма к завтраку и не называл происходящее недоразумением.

Вместо этого проверял двери, номера машин и время звонков. Рядом с ним страх превращался в список задач. Мне не нравилось, что именно незнакомый мужчина оказался единственным человеком, рядом с которым я могла позволить себе перестать изображать спокойствие.

— Тогда откуда знал, что нужно меня предупреждать?

На это отозвались одним «Потому что у меня есть документы». Нужная ясность начиналась с вопроса «Какие?»

— Те, после которых свадьба Лавровой и Ланского выглядит не романтическим решением, а частью сделки.

Я рассмеялась — резко, почти болезненно. Ответ был коротким: «Вот теперь хватит». По тому, как прозвучало моё имя, я поняла: спор только начинается. Смысл ответа уместился в «Не называй меня так». Ответ был коротким: «Вероника». Вместо оправданий прозвучало «Ещё хуже». Прозвучало одно только «Посмотрите на меня». Разговор на секунду остановило «Не указывай мне».

— Тогда просто слушайте. Ваш отец был связан с Velvet задолго до смерти. Борис Ланский — тоже. Через две недели, в день вашей свадьбы, меняется структура собственности фонда Лавровых. Вы получаете право подписи по архивным активам отца.

— Я получаю его в тридцать лет, а не после свадьбы.

— Вам тридцать через месяц.

Это подтвердили без оговорок.

Смысл ответа уместился в «В брачном договоре дата изменена».

Я замерла.

— Что?

— Право совместной подписи вступает в силу в момент регистрации брака.

Последняя реплика свелась к «Это невозможно. Я читала договор». Ответ прозвучал без украшений: «Вы читали версию, которую вам дали».

— Ты хочешь сказать, что Артём подменил брачный договор?

— Я хочу сказать, что кто-то подменил приложение к нему.

Имя всё равно пришлось потребовать.

— Если бы знал, я бы не стоял в кладовке с невестой человека, которого четыре года считал соучастником убийства сестры.

Тишина стала тесной.

— А теперь он позвонил тебе и попросил спасти меня?

Ответ был утвердительным. Смысл происходящего свёлся к вопросу: «И ты сразу поверил?»

— Нет.

— Но пришёл.

Ответ был утвердительным. Вопрос о причине повис между нами.

Лев посмотрел мне прямо в глаза.

— Потому что он сказал фразу, которую знали только трое. Я, он и моя сестра.

Самым простым оставался вопрос: «Какую?»

— «Если чёрная карта у невесты, значит, они уже внутри».

Снаружи снова послышались шаги.

Лев открыл вторую дверь. Ответ не требовал длинной фразы: «Пойдёмте». Оставалось выяснить, куда именно.

— Туда, где у Бориса нет камер.

Короткое «Я никуда с тобой не пойду» не потребовало пояснений.

— Тогда через минуту вас найдут его люди, заберут телефон, объяснят, что вы устали, и отвезут домой под охраной.

На это отозвались одним «Ты преувеличиваешь».

Уверенности в ответе не было.

Он открыл дверь шире. Без вопроса «Хотите проверить?» разговор не мог двигаться дальше.

Я ненавидела, что выбор выглядел именно так.

— Если ты меня похитишь, — сказала я, проходя мимо него, — я сделаю твою жизнь очень короткой.

— Рад, что мы сразу обсудили границы.

Ничего длиннее «Не шути со мной» в ответ не прозвучало.

— Я не шучу. Вы только что ударили меня через десять секунд после встречи.

На это последовало сухое «Это была вторая встреча». Ничего длиннее «Тем более» в ответ не прозвучало.

Он пошёл первым.

На улице лил дождь.

Чёрный автомобиль стоял в узком переулке. Лев открыл пассажирскую дверь.

Я не села. Ответ не оставил пространства для подробностей: «Последний вопрос».

— У вас их будет ещё много.

— Почему ты не предупредил меня раньше? Если знал про договор, про Velvet, про Артёма — почему пришёл за две недели до свадьбы?

Впервые он отвёл взгляд.

— Потому что до вчерашнего дня я думал, что вы участвуете в этом добровольно.

Ответ ударил сильнее пощёчины. Короткое «Ты считал меня частью их сделки?» оказалось неизбежным.

— Да.

Без вопроса «И что изменилось вчера?» разговор не мог двигаться дальше.

Лев достал телефон и показал фотографию.

Я стояла у витрины своей галереи с папкой в руках. Снимок сделан с другой стороны улицы.

На обороте папки виднелась старая наклейка фонда отца.

— Эта папка была у меня дома, — сказала я.

Стало ясно, что это уже известно. Источник информации внезапно стал важнее самой информации.

— Потому что человек, который сфотографировал вас, через час прислал снимок мне.

Главным теперь было понять, о ком идёт речь. Последняя реплика свелась к «Моя сестра».

Я посмотрела на него.

— Ты сказал, она погибла четыре года назад.

После паузы прозвучало «Я так думал».

Дождь бил по крыше машины.

Лев открыл дверь.

— Теперь понимаете, почему я не хочу снова опоздать?

На этот раз я села.

ГЛАВА 3 — ОПОЗДАВШИЙ

Квартира Льва оказалась не похожа на убежище.

Я ожидала полуподвальное помещение, три монитора на стене и стол, заваленный оружием. Вместо этого мы приехали в обычный старый дом на Петроградской стороне. Высокие потолки, тёмный паркет, книги вдоль стены, кофемашина, которая стоила, вероятно, дороже всей мебели вместе взятой.

— Здесь ты прячешь женщин после неудачных помолвок? — спросила я, снимая мокрые туфли.

Лев бросил на кресло мой плащ. Вся реакция уместилась в короткое «Только по четвергам». Прозвучало одно только «Сегодня суббота». Вместо оправданий прозвучало «Поэтому сервис хуже».

Я посмотрела на часы. Было уже за час ночи. После паузы прозвучало «Мне нужно позвонить маме».

В квартире Льва было слишком тихо для места, где обсуждали исчезновения и смерть. Самое неприятное заключалось в том, что я всё ещё пыталась отличить факты от чужих версий. Я напомнила себе держать дистанцию, потому что между мной и Львом возникало опасное доверие, которому я не собиралась давать имя. Вместо спора осталось короткое «С моего телефона». Ответ был коротким: «Даже не начинай». Короткое «Ваш может отслеживаться» оказалось исчерпывающим ответом.

— «Может» — твоё любимое слово?

— После «нет».

Я достала телефон.

Лев протянул руку. Он произнёс моё имя вместо возражения.

— У тебя три секунды, чтобы перестать вести себя как человек, который имеет право отбирать у меня вещи.

На это отозвались одним «Две из них уже прошли». Слово прозвучало без всякого восторга.

Я нажала вызов маме.

Лев выругался едва слышно, но не попытался остановить.

Мама ответила сразу. Нужная ясность начиналась с вопроса «Где ты?» «У знакомого» прозвучало без продолжения.

Лев поднял бровь.

Я отвернулась.

— Какого знакомого? Борис сказал, что ты исчезла через кухню.

Ничего длиннее «Борис много говорит» в ответ не прозвучало.

— Вероника.

— Со мной всё нормально.

Самым простым оставался вопрос: «Артём?»

Я посмотрела на Льва. Вся реакция уместилась в короткое «Пока не знаю».

— Полиция была здесь. Они говорят, оснований считать его пропавшим нет.

Согласие последовало без колебаний.

— Что происходит?

— Мам, у папы когда-нибудь были дела с Ланскими?

На линии стало тихо.

Слишком тихо.

Я закрыла глаза. Ответ не требовал длинной фразы: «Значит, были». Ясности всё ещё не хватало, поэтому пришлось спросить: «Кто тебе это сказал?» Собеседник ограничился коротким «Ответь».

— Это старые дела.

Дальше требовался конкретный ответ на вопрос «Какие?» На это последовало сухое «Не по телефону».

Лев перестал делать вид, что не слушает.

— Почему ты никогда не рассказывала?

— Потому что твой отец умер одиннадцать лет назад, а я надеялась, что вместе с ним закончились и некоторые его ошибки.

Следом возник вопрос: «Ошибки?» Ответ был коротким: «Ника, возвращайся домой». Согласия не последовало. Никакого объяснения не последовало — только «Я не прошу». После паузы прозвучало «А я не двенадцатилетняя».

— Тогда веди себя как взрослая и пойми, что иногда незнание — форма безопасности.

В квартире Льва было слишком тихо для места, где обсуждали исчезновения и смерть. Ни один из нас не произносил этого вслух, однако я всё ещё пыталась отличить факты от чужих версий. Мне не нравилось признавать, что между мной и Львом возникало опасное доверие, которому я не собиралась давать имя.

Я почувствовала, как внутри поднимается злость.

— Вот это вы все умеете. Решать за меня, что мне безопасно знать.

— Кто «все»?

Ответ не оставил пространства для подробностей: «Неважно».

— Ты сейчас с кем-то?

На этот раз спорить никто не стал. Дальше требовался конкретный ответ на вопрос «С Арсеньевым?»

Я медленно повернулась к Льву.

Он смотрел на меня так же внимательно. Следом пришлось вернуться к самому простому: «Откуда ты знаешь его фамилию?»

Мама молчала. Вместо объяснения осталось только «Мам». Ответ был коротким: «Уходи от него». Причину всё равно пришлось уточнить.

— Потому что всё, к чему прикасается этот человек, заканчивается плохо.

Лев усмехнулся без веселья. Нужная ясность начиналась с вопроса «Это мнение Ланских или твоё?» На этот раз обошлись одним «Моё». Разговор упёрся в короткое «Вы знакомы?» На этот раз обошлись одним «Я видела его дважды. Этого хватило». Следующим вопросом стало место. Никакого объяснения не последовало — только «После смерти его сестры».

Я села на край дивана.

— Ты знала Ингу?

Лев резко поднял голову.

— Ника, — сказала мама. — Сейчас ты положишь трубку, закажешь такси и приедешь ко мне. Я объясню всё, что могу.

— «Что можешь» — это сколько процентов от правды?

Ничего длиннее «Не начинай» в ответ не прозвучало. Ответ был коротким: «Я уже начала».

Я завершила вызов.

Через две секунды мама перезвонила. Я выключила звук.

Лев стоял у окна.

— Она была на похоронах, — сказал он.

Следующей важной деталью стал вопрос: «Ты помнишь?»

— Я помню всех, кто был на похоронах, которых не должно было быть.

Вопрос о причине повис между нами. Вся реакция уместилась в короткое «Потому что гроб был закрыт».

Я замерла.

— Ты не видел тело?

Ответ был отрицательным. Ответ прозвучал без украшений: «Но полиция подтвердила личность».

В квартире Льва было слишком тихо для места, где обсуждали исчезновения и смерть. Нормальность обстановки только сильнее подчёркивала, что я всё ещё пыталась отличить факты от чужих версий. Именно поэтому следующий вопрос пришлось формулировать осторожнее: между мной и Львом возникало опасное доверие, которому я не собиралась давать имя. Собеседник ограничился коротким «По ДНК».

— Тогда как она может быть жива?

Он повернулся. Прозвучало одно только «Вот это я и хочу узнать».

Лев открыл ноутбук. На экране появилась папка с десятками файлов. В ответ осталось только «Сядьте».

— Я уже сижу.

— Тогда постарайтесь не перебивать хотя бы две минуты.

Последняя реплика свелась к «Невыполнимое требование». Разговор на секунду остановило «Я заметил».

Ночью квартира Льва постепенно раскрывала его лучше любых признаний. Книги стояли в два ряда, кружки были разными, на подоконнике засыхал базилик, который явно пытались спасти слишком поздно. Ни одной семейной фотографии.

Ни одной вещи, оставленной просто ради красоты. Человек, который предупреждал меня о цене ошибки, жил так, словно давно перестал разрешать себе случайности. Это знание не делало его безопаснее, но делало живым — и поэтому опаснее для моей осторожности.

Он открыл первый документ.

Скан брачного договора.

Мой.

Я узнала каждую страницу, каждую правку юристов, даже дату на последнем листе. Нужная ясность начиналась с вопроса «Откуда он у тебя?» Ответ прозвучал почти буднично: «Артём прислал три дня назад». Без вопроса «Вы общались?» разговор не мог двигаться дальше. На этот раз обошлись одним «Одно сообщение. Без приветствий».

Лев прокрутил вниз. Вместо объяснения осталось только «Это версия, которую подписали вы». Ответ был утвердительным.

— А это — версия, зарегистрированная в закрытой системе юридического холдинга Ланских.

Квартира Льва постепенно разрушала образ, который я успела придумать. В ней не было ничего демонстративного: ни коллекции оружия, ни фотографий с влиятельными людьми, ни дорогих вещей, выставленных напоказ. Зато были книги с карандашными пометками, старый проигрыватель, аптечка в кухонном шкафу и кружка с трещиной на ручке, которую он почему-то не выбрасывал. У опасных людей, как выяснилось, тоже бывает бытовая жизнь. Эта мысль не успокаивала. Она делала всё сложнее. Гораздо проще бояться человека, если у него нет привычек, усталости и сестры, фотографию которой он хранит в закрытом ящике. Я заметила, что начинаю рассматривать Льва не как функцию в чужой тайне, а как человека, однажды принявшего решение и прожившего четыре года внутри его последствий.

Он открыл второй файл.

Внешне документы были одинаковыми.

Потом Лев выделил приложение номер четыре.

В моей версии там перечислялись картины, доли в галерее, квартира матери и фонд отца — всё, что оставалось личным имуществом.

Во второй версии появился дополнительный пункт.

«Право совместного управления архивными и депозитарными активами Фонда Михаила Лаврова возникает у супругов с момента государственной регистрации брака».

Я перечитала дважды.

— Это подделка.

На этот раз спорить никто не стал. Прозвучало одно только «Моя подпись тоже». Ничего длиннее «Очень хорошая» в ответ не прозвучало. Следующей важной деталью стал вопрос: «И нотариус?» На это последовало сухое «Умер месяц назад».

Я посмотрела на него. Согласие последовало без колебаний. Ответ не оставил пространства для подробностей: «Инфаркт». Согласие последовало без колебаний.

Лев закрыл файл.

— Ваш отец создал фонд за год до смерти. На бумаге — культурные проекты и хранение коллекции. Реально через фонд проходили права на три складских терминала, два депозитария и архив страховых сертификатов.

В ответ осталось только «Он занимался логистикой до галереи».

Это подтвердили без оговорок.

Нужная ясность начиналась с вопроса «И что в этом криминального?»

— Само по себе — ничего. Но один из терминалов назывался «Северный причал».

Я почувствовала, как холод снова ползёт вдоль спины. Разговор упёрся в короткое «Тот самый?» Согласие прозвучало без лишних слов. Оставалось уточнить одно: «Который сгорел?»

— Частично.

Самым простым оставался вопрос: «Что хранили там?»

— Людей, которые не должны были существовать в официальных базах.

Я молчала. Вместо предположений пришлось спросить прямо: «Что это значит?»

— Новые документы. Паспорта. биографии. Банковские истории. Иногда компромат. Иногда людей буквально держали там несколько часов или дней перед выездом из страны.

— Ты сейчас рассказываешь мне про какой-то подпольный центр смены личности?

— Я рассказываю, что видел.

— И Артём был частью этого?

Лев не ответил сразу.

— Четыре года назад он помог мне попасть на причал.

Оставалось понять, зачем.

— Инга работала в юридическом отделе Ланских. Она нашла переводы и документы, которые не сходились. Пришла ко мне. Я в то время работал в службе безопасности семьи и, как идиот, считал, что смогу решить всё внутри.

Короткое «Ты рассказал Артёму» оказалось исчерпывающим ответом. Согласие прозвучало без лишних слов.

— А он?

Ничего длиннее «Сказал, что поможет» в ответ не прозвучало. Без ответа на «Помог?» остальное теряло смысл.

Лев провёл большим пальцем по шраму на скуле.

— В ту ночь Инга должна была передать нам копию реестра. Вместо этого начался пожар. Я получил ножом в лицо, Артёма вытащили его люди, а Ингу нашли мёртвой.

Ответ прозвучал почти буднично: «Но теперь она жива». Уверенности в ответе не было. В ответ осталось только «Фотография могла быть старой».

— На витрине за вами афиша выставки, которую открыли вчера.

Он увеличил снимок. Действительно. Следом пришлось вернуться к самому простому: «Кто прислал?»

— Номер, зарегистрированный в Эстонии. Через пять минут отключился.

Вопрос «Ты ответил?» всё равно пришлось произнести. Ответ свёлся к ««Где ты?»». Продолжения всё равно пришлось потребовать. На этом месте ответ оказался простым: «Ничего».

Я встала и прошлась по комнате.

Слишком много фактов. Каждый объяснял один вопрос и создавал три новых. Вопрос «Почему Артём прислал тебе договор?» повис между нами. Пришлось признать, что ответа нет.

— Почему не пришёл и не сказал мне?

Пришлось признать, что ответа нет.

— Почему позвонил именно тебе, если вы четыре года враги?

Пришлось признать, что ответа нет.

— Удивительно полезный человек.

Прозвучало одно только «Я не обещал быть удобным».

— Ты вообще редко что-то обещаешь?

Прозвучало одно только «То, что могу выполнить». Вместо предположений пришлось спросить прямо: «Например?»

Он посмотрел на меня. Ответ не стал длиннее одного «Я не буду вам врать».

Я рассмеялась. Вместо оправданий прозвучало «Уже врёшь». Оставалось выяснить, где именно.

— «Я не знаю». Ты слишком много знаешь, чтобы всё время ничего не знать.

Он закрыл ноутбук. Вопрос «Хорошо. Что именно хотите услышать?» всё равно пришлось произнести. Короткое «Правду про Артёма» не потребовало пояснений.

— Я не могу дать вам правду про человека. Только факты.

— Давай факты.

— Он скрывал от вас связь наших семей. Он не рассказал о поддельном приложении сразу. Он был на Северном причале в ночь, когда я потерял сестру. После этого он остался работать с отцом ещё четыре года.

Каждое предложение било точно туда, куда я не хотела смотреть. Короткое «Ещё» не потребовало пояснений.

— За последние шесть месяцев он трижды переводил деньги компании, связанной с Velvet.

Прозвучало одно только «Может, не знал». На это последовало сухое «Может». Никакого объяснения не последовало — только «Ты же обещал факты».

— Факт: переводы были.

Вся реакция уместилась в короткое «Ещё».

Лев посмотрел на меня дольше.

— Он начал искать меня через неделю после вашей помолвки.

Оставалось понять, зачем.

— Сказал, что хочет закончить то, что не закончил четыре года назад.

Следом возник вопрос: «А ты?» Ответ не стал длиннее одного «Послал его». На этот раз обошлись одним «Очень зрело». В ответ последовала короткая благодарность.

— Почему потом всё-таки взял договор?

— Потому что он приложил фотографию вашей подписи на оригинале и фотографию поддельной страницы. И написал: «Теперь это касается не только нас».

Я сжала пальцы. Короткое «Ты мог связаться со мной сразу» оказалось исчерпывающим ответом. Вместо объяснения осталось только «Мог».

— Но не связался.

Отрицание прозвучало сразу.

— Почему?

Он не отвёл взгляд. Короткое «Потому что думал, что вы знаете» оказалось исчерпывающим ответом. На несколько секунд всё свелось к одному «Ты уже говорил».

— И потому что не хотел снова иметь ничего общего с Ланскими. Даже через вас.

Это было неприятно честно.

— Значит, ты всё-таки способен отвечать прямо.

Разговор на секунду остановило «Иногда».

Телефон на столе завибрировал.

Не мой.

Лев схватил свой аппарат.

На экране появилось сообщение.

Он прочитал, и лицо стало жёстким. Смысл сказанного потребовал уточнения. Ответ был скупым — «Ничего». Оставалось уточнить одно: «Ты серьёзно?»

Я подошла и выхватила телефон прежде, чем он успел убрать.