Головная боль Горыныча

Я помогла Егору надеть рубашку – самую длинную из бабушкиных запасов.

«Вот и пригодились вплетенные в вышивку обереги», – подумала, подныривая под руку измученного болью гостя.

За столом сидели недолго: я видела, как после отвара Егора клонило ко сну. Помогла сдвинуть скамьи, притащила тюфяк и застелила постель. Гость лег аккуратно. Раны после штопки ныли.

Я прикрутила фитилек в лампе на столе и, собрав одежду Егора, побежала к реке. Выполоскала все, кроме дорогого кафтана. Его побоялась трогать, решила пройтись щеткой и грязные места замыть. Сапоги тоже оттерла и, надев на штакетник, оставила сушиться.

Пока стирала и вываривала использованные бинты на костре, рубашка, штаны и исподнее, висящие близко к огню, почти высохли. Утром останется только с веревки снять.

Закончив дела, разделась и полезла в реку. Фонарь оставила у воды только для того, чтобы найти босой ногой берег. Оглянулась на окна, вспомнив, что не одна, а иду купаться нагишом. Но я зря беспокоилась. Голубчик спал богатырским сном.

Утром, пойдя проведать гостя, со стоном поняла, что беда нас не миновала. Егор метался по подушке, сжигаемый жаром лихоманки. Его трясло. Темные волосы прилипли ко лбу, губы высохли и покрылись коркой. Пришлось скинуть одеяло и обтереть его полотенцем, смоченным в ледяной речной воде. Голых мужчин я видела и не раз, поэтому мучительного стыда не испытывала.

С трудом перевернула Егора на бок, чтобы посмотреть, что происходит с самой опасной раной. Срезала бинты и убедилась, что не в ней беда. Хоть и выглядел шрам неприглядно, краснота дальше не пошла. Вновь намазала вонючей мазью, но перевязывать не стала. И так Егору дышалось тяжело.

Я отпаивала его отварами, шептала заговоры, которым научилась у бабушки, рисовала на груди руны, отпугивающие смерть, но жар не спадал. Егора лицо то краснело, то бледнело. Он забывался, и в такие моменты я думала, что конец близок, но Егор вдруг начинал истошно кричать. Нет, не от боли. Он бредил. Ему казалось, что он ведет кровавый бой.

– Обходи его! Будь осторожен, брат! У него в руках не плетка. Это Мертвый волос! Бей, бей!

Агония продолжалась день, два, три, а я не могла отойти от него ни на шаг. Меняла белье, если он обильно потел, протирала ледяной водой, чтобы сбить жар, ловила и укладывала назад, когда Егор соскакивал и бежал, пытаясь спасти неведомых братьев. Я уже сама падала от усталости.

Но была от непонятной лихоманки и польза – она выжигала страшные раны, начисто убирая последствия ранения. Я такое видела впервые. Даже нитки не пришлось срезать. Тело исцелялось само, выталкивая все, что было для него чужеродно.

Следы от когтей становились все тоньше и бледнее. И если у людей на заживление похожих ран уходило не меньше месяца, а шрамы утрачивали красноту и жесткость только через год, то Егору потребовалась всего неделя.

Сама лихоманка пошла на убыль только после того, как Егор, все еще находясь в бреду, оплакал погибших. Это было так страшно и горестно, что я присоединилась к его вою. В итоге мы оба выдохлись и замолчали. Окончательно обессилев, я пристроилась рядом с ним. Я просто не дошла бы до своей постели. Не заметила, как уснула на его плече, обняв рукой поперек груди.

Разбудил меня солнечный луч. Я открыла глаза и вздрогнула, когда встретилась взглядом с Егором. Он лежал на боку и рассматривал мое лицо.

– Ты знаешь, что во сне храпишь? – спросил он с улыбкой.

Я вытерла рукой щеку, почувствовав в уголке губ влагу. То ли плакала во сне, то ли… пускала слюни.

– Знаю. Особенно сильно, когда устану, – я опустила глаза.

– Не сильно, – успокоил он меня и убрал с моего лица витой локон.

Мне было неловко. Я лежала рядом с голым мужчиной в одной нижней рубашке. К тому же не совсем свежей и пахнущей отварами и мазями.

Я села и быстро заплела непослушные волосы в косу.

– Долго я болел? – Егор, чтобы не смущать меня, перевел взгляд на окно и сощурил от солнца глаза. Длинные ресницы – зависть любой женщины, дрожали.

– Вчера неделя случилась, – я прошлепала босиком к ведру, набрала в чайник воды и поставила на огонь.

– Много, – Егор досадливо цокнул языком.

Он сел, стыдливо прикрывшись простыней. Я оглянулась на него и поразилась, как сильно он похудел. Пусть не кожа и кости, но откармливать придется.

Отодвинув половик, я откинула крышку погреба и полезла за снедью. Всю неделю я варила кур. Теперь живых наседок осталось у меня семь. Егора отпаивала бульоном, сама ела мясо. На разносолы времени не хватало. Только и успевала задать курам корм, собрать яйца да корову подоить. Хорошо, что Сивка и Буренка весной не требовали особого ухода и находились на вольном выпасе.

«Караваев бы напечь. С хлебом все сытнее будет», – думала я, набирая в миску моркови и репы для супа. Срезала с висящего на крюке соленого окорока приличный шмат. Самой уже было тошно от куриного мяса. А мужика кормить надо.

Только поставила ногу на лестницу, как от двери кто–то позвал.

– Хозяйка! Дома ли?

Я сноровисто выбралась из погреба. На пороге мялся Петр. Я давно заметила, что никто из сельских в горенку заходить не смел. Жались к двери и пугливо оглядывались, хотя у нас ничем изба от деревенских не отличалась. Спрашивала у бабушки, но она только отмахивалась. «Пусть так, чем будут сапожищами наш половик топтать».

– Началось? – спросила я, сразу поняв, что ребеночек Агафьи на свет просится.

Наверняка Матрена и Андрон возле роженицы кружатся, а ко мне самого бесполезного члена семьи отправили.

Глава 6. Великая несправедливость

Я с беспокойством обернулась на печь, но Егора на скамье не оказалось. Перевела взгляд на окно и увидела, что он стоит по пояс в реке. На спине еще видны шрамы, но кажутся тонкими ниточками. Я выдохнула, отпустив беспокойство.

Петруша терзал в руках шапку.

– Сейчас–сейчас, милый! – крикнула я тугоухому, сложив на стол принесенное из погреба. Рядом поставила миску с сырыми яйцами. Уж их–то мой постоялец на завтрак пожарить сумеет?

Сняла полотенчико с вареной курицы, чтобы Егор нашел, что поесть. Наслышана уже от деревенских баб: еду, накрытую полотенчиком, мужик просто не видит. Для него кажется фокусом, когда жена над совершенно пустым столом встряхивает тряпочкой, и на нем появляется еда. Сродни чуду. А вот бутыль с самогоном, хоть в землю закопай, отыщут.

Когда я вышла из своей комнаты, переодевшись и взяв походную сумку, заметила в окно, что Егор выбирается из реки. А рядом даже простыни нет. Как спал голый, так и пошел купаться. Правильно, зачем меня стесняться? Я же знахарка.

Чтобы не пугать Петра видом своего гостя, я подтолкнула его к выходу и бегом побежала к телеге, на которой он приехал. Пришлось и мужу Матрены поторопиться.

Когда он сел на облучок и взял в руки вожжи, я обернулась и помахала Егору, застывшему на крыльце и глядящему на меня, прикрыв глаза ладонью. Хорошо, что догадался сдернуть с веревки чистую рубашку и облачиться в нее.

– Я в Мыски! Агафья рожает, – крикнула я, чтобы Егор знал, куда хозяйка дома укатила. –Еда на столе.

– Ась?! – спросил Петруша.

– Трогай! – приказала я ему, устраиваясь рядом.

Еще раз обернулась на крыльцо, пока телега не свернула на дорогу, уводящую из леса. Егор все еще стоял и смотрел на меня. А у меня сжалось сердце. Неужели воспользуется моим отсутствием и уйдет? Что его здесь держит? Брошенное на него хозяйство?

– Чего нос повесила? – спросил Петр, вспугнув громким голосом птиц. Те заполошно вспорхнули с деревьев. Тугие на ухо всегда говорят громко. Пришлось и мне кричать.

– Устала. Больного выхаживала. А как там Агафья?

– Орет почем зря на всех. Андрон сам хотел за тобой поехать, лишь бы убежать от ее ругани, но она вцепилась в него мертвой хваткой. Смогла бы, на шею ему забралась бы.

– Ей больно, – коротко объяснила я.

Засунула палец в ухо и потрясла им. От крика Петра в голове стоял звон. Больше разговаривать не решилась, иначе доехала бы до Мысков оглохшей на одно ухо.

Роды были тяжелыми, ребенок ножками вперед шел, но мальчонка родился здоровым. Управились только к утру. Оставив Матрену переодевать сестру в чистое, я взяла ребеночка и вышла с ним на крыльцо. Важно было показать его солнышку, чтобы то засвидетельствовало явление новой жизни. Андрон и Петр сидели на ступенях. Услышав шаги, развернулись ко мне.

– Гляди, батя, какой у тебя богатырь родился, – сказала я Андрону и откинула край пеленки. Тот боязливо наклонился. Увидев такие же, как у него, голубые глазки, заулыбался. – Хочешь подержать?

– Нет–нет. Маленький больно. Боюсь навредить, – он сделал шаг в сторону.

Протяжно заскрипели несмазанные петли ворот. Мы все трое обернулись на них. Я так и застыла, открыв рот. Во двор въехал на Сивке Егор. Словно не вчерашний, готовый отдать богам душу доходяга, а принц заморской страны. Черные волосы заплетены в косу, сам в расшитом золотом кафтане. В начищенных до блеска сапогах отражается солнце. Конь только подвел. Хоть Сивка и относился к крепким скакунам, для столь величественного всадника смотрелся простовато.

– Откуда ты здесь? – спросила я, отмерев. Андрон и Петр удивленно оглянулись на меня.

– Переживал, – откликнулся Егор и, легко спрыгнув с коня, поднялся на крыльцо. Обнял меня за плечи и поцеловал в висок. Глянув на малыша, улыбнулся.

– Богатырем будет, – заметил одобрительно.

– Ты подожди меня здесь, – попросила я Егора, а сама поспешила в дом. Только сейчас почувствовала, как сильно устала. Пора убираться восвояси. Как там моя Буренка и курочки?

Когда вышла на крыльцо, заметила, что все трое переглянулись. Егор улыбнулся, Андрон и Петр же, посерев лицом и пряча глаза, поспешили в дом.

– Вы знакомы? – спросила я, чувствуя, что здесь был серьезный разговор.

– Нет. Но выяснили, что эти двое тоже у Горыныча время коротали.

Егор, легко подняв меня, посадил на коня. Взял за уздцы и повел Сивку со двора.

– Садись сзади. У коня спина широкая, двоим места хватит, – позвала я. Знала, что после долгой болезни сил не так много, как кажется. Но Егор помотал головой.

Конь не спеша вышагивал по главной деревенской улице, а я с удивлением замечала, как недобро сельчане поглядывают на нас. Некоторые даже отворачивались, делая вид, что заняты.

– Чего это с ними? – не выдержав, спросила я. – Вроде ни с кем не ссорилась…

– Из–за меня сердятся, – не оборачиваясь, ответил Егор.

– Ты со всеми ними знаком? – я уже не знала, что подумать.

– Нет. Но они уже меня ненавидят.

– С чего бы такая немилость?

– Считают, что я твой жених. Им было бы лучше, если бы ты жила одна, без мужа и детей. Пока ты не замужем, бежишь к ним по первому зову. Днем и ночью. А станешь мужнею женой, уже не будешь так свободна.

– Но себе–то они не отказывают в семье, – я растерялась. Откуда такая людская жестокость?

– Никогда не задумывалась, почему твоя бабушка замуж не вышла? Мне уже рассказали, что ты ей неродная.

Я не стала спрашивать, кто наболтал. И так понятно: Андрон и Петр. Или Ульяна– пасечница. Знатная сплетница.

– Бабушка не любила о своем прошлом рассказывать, – я насупилась и отвела глаза в сторону.

– Так я тебе открою. Ей не дали выйти замуж. И от тебя всячески женихов отгоняли.

– А тебе откуда известно? – кисло спросила я. Настроение вконец испортилось.

– Пока искал нужный дом, поспрашивал о тебе. Ты же, кроме названия деревни, никаких других направлений не дала.

– Наговорили деревенские, значит, – я досадливо сплюнула.

Люди в наших деревнях всякие живут. Кто–то помнит добро, которое мы с бабушкой творили, а кто–то обиделся, что не смогли помочь. Не отказали, а просто не в наших силах было справиться с хворью. Мы же не боги. Но разве людям объяснишь?

– Наговорили, – подтвердил Егор.

– Было бы за кого замуж выходить. Мне двадцать шесть, а еще ни один в мою сторону с серьезными намерениями не посмотрел. Точно я собой дурна и хозяйка никудышная, – в моем голосе, вопреки желанию, слышалась обида.

– Смотрели на тебя женихи. И не раз. Только местные их от тебя отвадили. И меня пытались отговорить.

– Как это? – встрепенулась я.

– Сказали, беги, пока цел. Никто из тех, кто в лес за тобой пошел, назад не вернулся.

– Враки все это! – воскликнула я, убитая такой несправедливостью. – Я, кроме богатырей, что спрашивали дорогу к Черной горе, никого и не видела.

– Про Змея и слова не было сказано. А вот то, что ты ведьма, упомянули.

– Вот же… За что они так? – у меня запершило в горле.

– Люди по натуре самолюбивы. Уедешь ты за мужем, с кем они останутся? Ближайший лекарь в городе живет, сам он в такую глушь не поедет, сколько ни зови. Любому больному придется на дорогу туда–обратно день терять. Если, конечно, живой доберется.

Я смахнула слезу. Как же так? Мы с бабушкой душу вкладывали, с каждым, как с родным, возились, а они… Если бы Матрена не шепнула, где жениха взять, так и не узнала бы, что мне людьми определено остаться бобылихой. Никакого тебе счастья, Веселина. Ни женского, ни материнского, а все из–за того, что полезной быть старалась.

Сивка остановился.

– Ну чего ты? – Егор подошел ко мне и потрепал по колену.

– Больно мне. И обидно. Я же понимаю, что нет у меня счастья и не будет. Я не пара тебе. Побудешь рядом, пока душно не станет, и полетишь соколом в родные края. А я… А мне…

Я закрыла лицо ладонями и горько разрыдалась. И так силы были на исходе, а тут такое предательство от людей.

Егор протянул руки и снял меня с коня. Слабый–слабый, а какая силища! Прижал мою голову к груди и позволил выплакаться. Гладил по волосам, вздыхал и целовал в макушку. Будто я дитя. И ведь слова не сказал, чтобы успокоить. А я ждала что–то вроде: «Не плачь, Веселина. Я твой навеки и никуда от тебя не денусь».

А он мне нравился. Крепко нравился. Чего уж от самой себя скрывать?

Наплакавшись, я вытерла глаза краешком косынки, что болталась у меня на шее. Схватилась за луку седла, чтобы забраться на коня, но Егор снова помог и сам устроился сзади. Обнял под грудь одной рукой, в другую взял поводья и стукнул каблуками по бокам Сивку. Тот потрусил знакомой дорогой домой.

Я не заметила, как уснула. Глаза открыла, когда уже приехали.

– Храпела? – спросила я, стыдливо отводя взор.

– Устала сильно, – улыбнулся мне Егор и, взяв Сивку за уздечку, повел в конюшню, чтобы расседлать.

Скинув сумку и быстро переодевшись в домашнее, я вышла во двор. Корова хоть и не подавала голоса, наверняка маялась. Надо бы ее подоить. И курам корма задать. Когда дошла до задних дворов, увидела, что куры кормлены, а Буренка доена.

Я так и ахнула. Неужели Егор похозяйничал?

Кто–то хрюкнул в загончике, и я поспешила посмотреть, что за зверь к нам забрался.

– Откуда ты здесь? – спросила я у свиньи, хлюпающей носом в большой чаше с ботвиньей. – Да ты, милая, еще и на сносях?

Я побежала в конюшню. В нее прямиком можно было попасть через хлев. Там, раздевшись по пояс, чистил копыта Сивки Егор.

– Откуда у нас свинья?

– Я на охоту сходил, – он, не подняв головы, ловко орудовал крюком. – Она дикая. Пригнал, думая, что пригодится. Нас же теперь двое.

Я прислонилась спиной к воротам. «Нас же теперь двое». Улыбалась, словно дура.

Егор, повесив на место крюк, взял щетку и прошелся ею по спине Сивки. Конь довольно тряхнул гривой. Поняв, что я слишком долго молчу, постоялец повернулся в мою сторону.

– Что не так?

– Скажи, что со всеми вами делал Змей? Почему после плена у него мужики сплошь работящие и домовитые?

– Может, просто влюбились? – с улыбкой предположил Егор.

– Я однажды докопаюсь до сути, – пообещала я. – Не иначе, как колдовство какое–то.

– Ну–ну, – сказал Егор и вернулся к чистке коня.

– Знаешь, а я даже жалею, что Горыныча больше нет, – я подошла ближе и села, перевернув пустое ведро. Устала. – Не нам, жителям Прихребетья, на него жаловаться. Если и разбойничал, то только за Мамоновым кряжем. Богатырей изводил, скажешь? Так они сами к нему лезли. Нас Змей никогда не обижал. Вдов женихами обеспечивал. Пусть Андрон и Петр малость потрепанные, но в хозяйстве вполне годные.

– Впервые слышу, чтобы кто–то хорошо о Змее отзывался, – откликнулся Егор, будто совсем недавно сам не защищал его.

Глава 7. Правда

Пора было делом заняться, а я никак не могла заставить себя уйти. Хотелось подольше побыть рядом с… Сивкой.

– Знаешь, как жутко было, когда Змей над лесом летал? Деревья от взмаха крыльев до земли гнулись, столько в нем мощи было. Но мне он нравился. Красивый. Такой же зеленый, как и наш лес.

– Когда он злился, становился красным, – подал голос Егор.

– Так и я, когда злюсь, краснею, – с улыбкой ответила я.

Егор рассмеялся и с большим усердием принялся чистить коня. Я, вздохнув, поднялась с ведра, и пошла в дом. Надо бы тесто поставить, чтобы к вечеру напечь хлеба.

В доме меня ждало еще одно удивление. На столе лежало два ощипанных и опаленных фазана. А в ушате билась, расплескивая воду, живая рыба.

Я села на скамью.

– Неужто повезло? – спросила саму себя. Мои губы растянула улыбка.

Наш совместный быт потихоньку налаживался. Я на себе почувствовала, что значит иметь в доме мужские руки. Двери больше не скрипели, полки висели ровно, стершиеся на крыльце ступени были обновлены свежими досками.

И со скотиной Егор обходился умело. Теперь она не разбредалась, норовя попасть хищникам на зубок, а содержалась в огороженном со всех сторон выпасе. Старые деревья Егор вырубил и пустил на дрова, увеличив наши владения за счет леса. Я даже успела забыть, как держать в руках топор.

– Не думала я, когда платила Змею выкуп, что ты такой умелый. Выглядел как князь: одежды дорогие и волосы длинные, – я в который раз пыталась выудить из него хоть какие–то сведения о себе. Понятно же, что из знати. И однозначно чужестранных кровей. Наши мужики стриглись коротко, кос не плели и поголовно были белобрысыми, веснушчатыми и со светлыми глазами. – Откуда у тебя столько умения?

Егор отмалчивался. Иногда бросал короткое:

– Со мной всякое в жизни случалось. Приходилось работать и руками.

Я вздыхала. Время откровений еще не пришло. О том, что он в бреду кричал, я тоже помалкивала. Понимала, какую боль испытал, хороня друзей. А то, что руками и прежде работал, было заметно по мозолям. Но похожие появляются не только от топора и лопаты, но и от частого применения оружия.

Летели дни, которые я для себя определила, как счастливые. Не заметила, как настало жаркое лето. Все в нашей жизни шло своим чередом. Егор занимался хозяйством, пропадал на охоте, я пекла–стряпала, собирала целебные травы, ну и ездила к хворым.

Если я задерживалась, то у порога дома, куда меня вызвали, неизменно появлялся Егор, и мы вместе возвращались к себе. Эти мгновения были моими самыми любимыми: я, уставшая, могла без стеснения прижаться к Егору, а он поддерживал меня под грудь, чтобы я, задремав, не свалилась с коня.

Еще со времен бабушки повелось, что к нам в лес люди со своими болячками не совались. Мы сами в деревни наведывались. Да и местные не особо любили в наш лес заходить. Их оторопь брала. И чем ближе к нашей избушке, тем сильнее.

Бабушка их страх объясняла заговоренным петушком на крыше. В каждом человеке, каким бы он ни был хорошим, темные чувства имелись. Та же зависть, к примеру. Вот и свербело у них, пока лес не покидали. К нам даже охотники редко забредали.

– Скажи, Егор, тебя в нашем лесу ничего не пугает? – спросила я как–то. Мало ли, вдруг человек мается, а я держу его на привязи?

– Я сам кого хочешь напугаю.

Его ответ меня рассмешил, а Егор посмотрел на меня так серьезно, что я осеклась.

Хоть и нравились мы друг другу и в быту постоянно проявляли заботу, но наши отношения были сродни тем, как ведут себя брат с сестрой. Или даже отец с дочерью, что, конечно же, приводило меня в уныние. Душа просила любви. Мое сердце, когда я смотрела на Егора, замирало. Или, наоборот, пускалось вскачь. И такие снились сны…

Сам он попыток к сближению не делал, а моя смелость тем утром, когда я проснулась с ним на одной лежанке, кончилась. Я понимала, почему он не хотел большего: мы были слишком разными. Если он ваза из фарфора, то я глиняный горшок.

Я полагала, что Егор старше меня, пусть и выглядел на тридцать с небольшим. Не удивилась бы, если бы у него за Мамоновым хребтом осталась семья. Жена, дети. Может, в этом дело? Верен им, но по какой–то причине не возвращается? Но что тогда держит его в нашем краю?

– Егор, а сколько тебе лет?

– Хочешь со мной на «вы» говорить? Нет? Тогда и начинать не стоит, – он ответил, не поднимая на меня глаза. Был занят делом – натягивал тетиву на новый лук.

Мышцы бугрились под рубахой с моей корявой вышивкой. И даже такая простая одежда его не портила. Красивый человек и в рубище будет прекрасен, и… без одежды вовсе.

«Что за глупости лезут в голову?»

Я опустила глаза, чувствуя, как краска заливает лицо.

– А вдруг ты глубокий старик? – сама не верила, но все же спросила.

– Я еще тебя переживу.

В нашем мире не редкостью было встретить человека, которому за двести лет, хотя по лицу не скажешь, что перед тобой глубокий старец. Молодильные яблочки, если деньги водятся, всякому доступны. Правда, что творилось на душе у вкусившего сей волшебный плод и чем он расплачивался за долгие годы жизни, никому не известно.

Не зря же долгожители, раз попробовав яблочко, во второй притронуться к нему не смели. Иначе жили бы по пять сотен лет. Колдовство оно такое – где–то прибавится, а где–то обязательно убудет.

Вот и в Егоре я чувствовала тайну прошлого, которую он тщательно скрывал. Но как бы ни старался, былое прорывалось наружу весьма странным образом: иногда с ним случались приступы головной боли. Они были до того сильными, что Егор уходил в лес, лишь бы я не слышала, как он страдает.

Я пробовала его расспросить, но он порывисто обнимал меня, шептал, что к утру вернется, и исчезал в чаще. Ничего не помогало. Ни отвары, ни припарки. Я знала каждый шрам на его теле, но не могла заглянуть в голову. А он отказывался рассказывать, как давно с ним случаются приступы и с чего они начались. Причину хвори всегда нужно искать в ее истоках.

Однажды я не выдержала. Как только заметила, что он морщится и торопливо одевается, закрыла дверь и прижалась к ней спиной.

– Не выпущу, пока не признаешься, что с тобой произошло. Что тебя мучает? Я же помочь хочу…

Его лицо исказила судорога. Пальцы сжались в кулаки. Все тело напряглось так, что казалось, он сейчас разнесет дом по бревнышку. Когда Егор подошел ко мне и навис, тяжело дыша, я вжала голову в плечи. Его прищуренный взгляд заставил встать дыбом все волоски на моем теле.

– Правду знать хочешь? Не в твоих силах помочь мне, знахарка, – зло процедил он через зубы. – Потому что я не человек.

У меня подогнулись колени. Но я не сползла на пол, а лишь крепче вжалась в дверь.

– А ты… А ты… – мне хотелось ответить ему так же через зубы и так же грозно сузить глаза, но мой голос сорвался на петушиный крик: – Не буди во мне ведьму!

Он взял меня за плечи, чтобы оторвать от двери, но я уже не могла отступить. Я срослась с ней в единое целое. Поэтому от отчаяния пнула его под коленную чашечку. Знала, где будет больнее.

Егор зашипел и отпустил меня. По красивому лицу пошли пятна.

– Говори, кто ты такой, демон тебя побери! – в этот раз у меня получилось грознее. – Спасла от лихоманки, спасу и сейчас!

– А ты разбираеш–ш–шься в чудовищ–щ–щах? – слонив голову к плечу, прошипел он. Меня передернуло от его красных глаз и режущего ухо звука.

«Щах–щах–щах!» – прокричало в голове эхо.

Я моргнула тридцать три раза, прежде чем ответить.