До последней строки

Ночью, когда все уснули, я вышел к телеге. Могильщик уже ушёл, телега стояла одна, залитая лунным светом. Я нашёл её — по краю ткани, который всё ещё виднелся из-под других тел. Я не стал трогать. Просто стоял и смотрел, как луна серебрит эту белую полоску — единственное, что осталось от девочки, которая помогла мне и не попросила ничего взамен.

Маска по-прежнему на лице. Я не снимаю её. Не потому что боюсь запаха — потому что без неё мне нечем закрыть лицо от того, что я чувствую.

Глава 9

28 августа, 1349 год

Я не вёл записи — усталость валила с ног, и всё, о чём я мог думать, это сон. Но это утомление такое приятное. Я чувствую, что сделал за эти дни столько, сколько не сделал за всю свою жизнь.

Счёт тех, кому мы помогли в борьбе с чумой, идёт на сотни. Мальчишки бегают по узким, безлюдным улицам, слушают стоны и хрипы, затем, найдя нас, указывают путь к новому больному, которому мы ещё можем помочь. Освальд даёт детям указания: как разносить лекарства, как окуривать дома. Когда они разбегаются, он одобрительно кивает. Я думаю, это что-то вроде уважения — редко увидишь такую готовность помогать у тех, кто сам едва выживает.

Соседи помогают соседям: носят еду, воду, одежду, собирают травы.

Утром, глядя в потрескавшееся окно, я увидел, как старик, сам едва живой, спотыкается на неровной мостовой, но не отпускает руку своего товарища. Тот, в свою очередь, тянет его вперёд — они движутся, как единое целое, медленно, но упорно, будто сама жизнь не даёт им упасть. Не успел я опомниться, как дети обступили их и помогли добраться до нас в целости. На площади рядом старушка раздавала свой хлеб заражённым. Они жевали его — сухой и черствый, но на их лицах сияла улыбка. У некоторых текли слёзы — то ли от благодарности, то ли потому, что кто-то вспомнил о них в этом аду. Освальд, подошедший сзади, тихо, непривычно мягко произнёс: «Даже в аду есть ангелы».

В лечебнице стало чище — местные не просто помогают, они устроили дежурства: кто-то подметает, кто-то меняет тряпицы, смоченные уксусом, а кто-то готовит слабый отвар из трав для тех, кто ещё может пить. Кто-то даже ходит по улочкам вместе с могильщиком и помогает грузить тела в телегу. Вырыли ямы, чтобы не сваливать их куда попало.

Сегодня мы нагрузили телегу припасами до краёв — снова посетим детский приют — ветхое здание у старой стены. Окна выбиты, дверь держится на одной петле, крыша косится, но внутри, за этой разрухой, слышится детский смех. Когда-то там была школа, теперь же дети спят на соломе, но по вечерам они поют — тихо, дружно. Мы уже бывали там, что-то приносили, по мелочи. Сегодня повезём больше — надеюсь, этого им хватит надолго. Возчик убеждает, что его старая кобыла, потрёпанная временем и многими исхоженными милями, выдержит. Мы с Освальдом пойдём рядом. Не хочется совсем загнать бедную лошадь. За нами увяжутся соседские мальчишки. Думаю, и парочка местных не откажет помочь сиротам просто так, за спасибо.

Объехали ещё с десяток домов по пути, поделились с детьми припасами. Прижигатель не успевал остывать, практически вся мазь закончилась. Могильщик задыхался от усталости: на каждого выжившего приходилось закидывать в телегу троих, чья жизнь оборвалась.

Но среди этого хаоса я заметил другое. Люди приносили лекарства, травы, еду своим больным соседям. Те, кто не мог ходить, просили нас поделиться припасами с ближними. Кто-то носил дрова, чтобы топить печи, и в воздухе витал слабый аромат сосновой смолы.

Выдвинулись в сторону приюта. Я слегка отстал от них, занят записями. Освальд повёл нас всех вперёд, задавая темп. Слабый ветер, необычайно тёплый для этого времени года. Где-то вдалеке слышен шум и гул. Улочки узкие, изрытые ямами, заваленные мусором, но сегодня они не казались мёртвыми — в них было движение, жизнь.

Доехали. Дети выбежали нам навстречу — босые, грязные, но с такими лицами, будто мы принесли им не мешки с мукой и склянки с отваром, а целый мир. Мы разгрузили телегу, раздали припасы.

Закончили. Впервые с приезда в Лондон я слышу смех — детский, звонкий, а следом — взрослый, хриплый, но искренний. Сижу на пороге приюта. Солнце пробивается сквозь выбитые окна, окрашивая пыль в золотой цвет. Дети поют — тихо, дружно, и их голоса поднимаются к косой крыше, к облакам, к небу, которое наконец-то стало голубым. На душе потеплело.

Возчик, крайне редко слезавший с кареты, соорудил из старых досок и поношенных тряпок детям что-то наподобие лошадей. Они залезают на них, пришпоривают, кормят глиной и палкой. Я первый раз вижу его таким… умиротворённым, с улыбкой на лице.

Задержались тут до самого вечера. Собираемся возвращаться. Старшая девочка подбежала ко мне и молча протянула кусок хлеба. Свой. Я хотел отказаться, но Освальд покачал головой. Я взял. Она улыбнулась и убежала к остальным.

Мы тронулись обратно. Возчик хлещет кобылу, мальчишки бегут впереди. Освальд идёт рядом с телегой. Тихий вечер. Тёплый бриз — щедрость природы. Эти записи дорогого стоят…

Чувствую какой-то слабый запах. Будто горелая древесина… Потом сильнее — уксус, сера. Потом — сладковатый, тяжёлый, тот самый запах, который ни с чем не спутаешь. Жжёное мясо.

Над улочками, позади нас, поднимается столб дыма — густой, чёрный, ровный. Не от костра. Горит здание.

Освальд остановился. Переглянулись. Мы возвращаемся.

Глава 10

29 августа, 1349 год

Ночь выдалась долгой. Мы только вернулись в лечебницу — я, Освальд и несколько мальчишек. Буквы выходят криво, рука дрожит, то ли от страха, то ли от ненависти к людям…

Лёгкий бриз был тёплым из-за пожара... Горел приют. Уже на подъезде мы почуяли недоброе. Толпа, крики, стоны, треск сухих досок, резкий громкий звук обрушившейся крыши. Всё это вернуло меня на землю, пропитанную чернотой чумы и человеческих сердец. Со страниц его дневника до сих пор осыпается пепел того приюта.

Группа мужчин в старых лохмотьях, покрытых сажей, стояла с факелами и ухмылялась. За их спинами я увидел гружёную зерном и хлебом повозку. Одни стояли неподвижно с ужасом в глазах от осознания того, что натворили, другие метались от старушки к старушке, отбирая последнее, кто-то снимал башмаки с бедолаг, которым не повезло выбраться из огня — женщин, детей…

Я стоял как вкопанный и смотрел на это с комом в горле. Жар как из преисподней, будто я в жерле вулкана. Он будто обжигал лицо даже под маской, в десятках шагов от самого пожара. Огонь пожирал приют с жадностью голодного зверя. Пламя взмывало вверх, освещая улицы зловещим оранжевым светом, а искры, как рой разъярённых пчёл, разлетались во все стороны. Вонь, как из пасти огромного чудища, питающегося падалью. Всюду обломки, дым, искры, тела… Детские тела. Я будто до сих пор слышу их крики, слышу треск пламени, похожий на шёпот тысячи голосов.

Мы с Освальдом, с возчиком и остальными, кто брёл до приюта с нами, бросились спасать тех немногих, кто смог выйти сам из полыхающего здания. Некоторые почти не пострадали — повезло, кто-то корчился от боли, лёжа на холодной земле, а многие, издав последний хрип, больше не дышали.

Наши попытки потушить пламя успехом не увенчались. Из-за некоторой отдалённости приюта огонь не смог перескочить на другие дома.

От некогда ветхого здания остались лишь обугленные балки и дымящиеся руины. Крыша обрушилась, стены покосились и местами просели, будто устав держать на себе тяжесть случившегося. Чёрный дым валил из-под обломков, воздух пропитан запахом, от которого першит в горле — смесь гари, гнили и чего-то ещё, неуловимого, сладковато-приторного — запах смерти.

Вокруг суетились люди: кто-то пытался оттащить уцелевшие доски, кто-то стоял, закрыв лицо руками, кто-то беззвучно шевелил губами, словно молился. Дети, которых мы надеялись спасти, теперь метались между взрослыми, плакали, звали матерей. Один мальчонка, весь в саже, цеплялся за подол женщины и кричал: «А где Марта? Где Марта?»

Но хуже всего было то, что мы начали находить тела. Сначала — женщину у самого входа. Она, видимо, пыталась кого-то вынести и упала, задохнувшись дымом. Её руки всё ещё сжимали край детского одеяла. Чуть дальше — двое малышей, прижавшихся друг к другу, словно искали защиты даже после смерти. Рядом — старик, который, похоже, пытался разобрать завал голыми руками.

Чуть поодаль, у самой стены, лежали трое детей. Самый младший, лет пяти, свернулся клубочком, будто спал, сжимая обгоревшего игрушечного медведя — последнего друга в этом аду. Рядом с ним — девочка постарше, её рука всё ещё тянулась к нему. Третий ребёнок лежал чуть в стороне, лицо чёрное от копоти, но по очертаниям можно было понять, что это мальчик лет десяти. Рядом женщина, видимо, их мать. Лицо застыло. Она сидит неподвижно, гладит девочку по обожжённой спине.

Я замер, глядя на них. В груди что-то сжалось…

Я смотрел на эту мать, полностью ушедшую в своё горе, и внезапно в памяти всплыло воспоминание из детства. Мне было лет семь. Мы с матерью сидели у камина, она расчёсывала мои волосы и напевала какую-то старую колыбельную. Её пальцы были такими тёплыми, а голос — мягким и успокаивающим. «Всё будет хорошо, — шептала она. — Пока я рядом, ничего плохого не случится». Я тогда прижался к ней, чувствуя себя самым защищённым на свете.

Теперь же я стоял над телами детей, и это воспоминание резануло по сердцу острой болью. Эти малыши никогда больше не услышат маминых колыбельных, не почувствуют её рук, не прижмутся к её плечу. Они остались одни — в дыму, в огне, в холоде смерти.

Помню в этой суматохе крики Освальда: «Разбирайте завалы! Ищите живых! Осмотрите все углы!»

Он не терял надежды найти и спасти как можно больше людей.

Мы бросились к развалинам. Мальчишки, что шли с нами, не отставали: таскали небольшие обломки, помогали женщинам оттаскивать пострадавших. Я заметил, как один из них, совсем юный, дрожащими руками накрыл чьё-то неподвижное тело куском обгоревшей ткани.

Из-под груды досок донёсся слабый стон. Мы с Освальдом бросились туда, начали разбирать обломки. Под ними оказалась женщина — она дышала, но лицо было в ожогах, руки дрожали. Рядом, чуть дальше, нашли двоих детей: они жались друг к другу, глаза широко раскрыты от ужаса.

Я посмотрел на Освальда. Он кивнул. Мы снова полезли в завалы. Каждый стон, каждый шорох заставлял сердце сжиматься, ладони — потеть. Мы искали, звали, разбирали доски — и находили. Кого-то живого, кого-то уже нет…

Нашли девочку лет восьми. Она была без сознания, но, когда Освальд поднял её на руки, она слабо вздохнула. На миг появилась надежда в этой непроглядной тьме.

Сквозь дым я увидел, как дама в большой шляпе и богатом наряде своими руками вытаскивала детей. Это придало мне сил — добро не имеет статуса. В который раз убеждаюсь, что чума обнажает в людях худшее, но и лучшее. Вопрос лишь в том, чего окажется больше.

Спустя час после нашего прихода с треском обвалилась крыша. Тогда ни у кого уже не осталось надежды найти ещё хоть несколько выживших. Грохот был такой силы, будто земля разверзлась. Летящая вниз крыша подняла ветер, раздувая пожар, разнося горячие искры и пепел далеко по округе. Странно, но в тот момент меня посетила мысль, что где-то, когда-то, именно в таком жаре зародилась чума, а значит, этот огонь её и утихомирит. Но как только пепел накрыл меня — я перестал об этом думать.

К вечеру пламя стихло, и я вновь поймал взглядом ту группу мужчин. При свете заходящего солнца, пусть и заслонённого клубами дыма и пепла, я сумел разглядеть их лучше. Их было пятеро или шестеро, все в тёмных плащах, лица скрыты капюшонами. Один из них поднял факел выше, и я увидел, как пламя отражается в его глазах — холодно, безжалостно.

Освальд, глядя на них, сжал кулаки так, что его кожаные перчатки заскрипели и будто разошлись по швам. К тому моменту суматоха немного стихла, всё больше народа начало обращать на них своё внимание. С земли подбирались палки, камни, кованое железо. Гнев народа, как гигантская волна в море, набирал обороты. Однако компания людей с факелами и не думала убегать, несмотря на выкрики и угрозы в их сторону.

Я подумал, что сейчас начнётся самосуд, и даже был готов сам замарать руки — рвать этих подлецов на части. Уверен, что Освальд поддержал бы меня. Невозможно оставаться в стороне, когда в голове мелькают образы сгоревших дотла детей, женщин. Когда в носу всё ещё ощущается запах горелой плоти, уксуса и досок.

Толпа сделала шаг навстречу. Освальд положил мне руку на плечо. Мы переглянулись. Что будет дальше — решит не огонь, а мы.

Г