До последней строки

Мы с Освальдом переглянулись. Он тяжело вздохнул и поправил маску. Работы будет много…

Люди пришли к нам не потому, что здесь исцеляют, а потому, что здесь не прогоняют.

Мы повели их в лечебницу, и там начался день, который не укладывался в слова.

Руки двигались сами: я смачивал тряпицы, менял повязки, подносил воду, слушал хрипы, кивал, когда кто-то шептал из последних сил: «Спасибо». Но внутри всё сжималось от понимания – мы не успевали. Их было слишком много. И новые приходили каждый день, каждый час.

Ближе к полудню я вышел во двор, чтобы перевести дух. Там, у телеги, копошился могильщик. Он укладывал тела одно за другим, стараясь не смотреть на лица. Утром, уезжая вглубь трущоб, его телега была пуста, а теперь – почти до краёв заполнена телами…

Я отвернулся, но что-то заставило меня взглянуть снова. Из-под груды тел, из-под чужого плаща, выглядывал край ткани… Серой, грязной, как стены вокруг, а когда-то – белой. Обуви не было… Я замер.

Могильщик заметил мой взгляд, коротко вздохнул, будто извиняясь. Он глухо сказал, что нашёл её у колодца. Бездыханной. Никто не знает, чья она.

Земля под ногами словно качнулась. Я вспомнил её босые пятки, шлёпающие по грязи, её молчание… А теперь она здесь, среди чужих, безымянная, как ещё одна тень этого города.

Я не нашёл слов. Только кивнул. В этот момент вышел Освальд и положил мне руку на плечо. Я сжал зубы, кивнул снова, и мы вернулись внутрь.

День тянулся, как бесконечная верёвка, и каждый её узел был чьим-то последним вздохом, последним взглядом.

Уже вечер, а толпа не уменьшилась – она лишь стала тише. Люди сидят на ступенях, стоят у стен, прижимают к себе детей и ждут. Ждут, что мы выйдем и сделаем хоть что-то.

Эта ночь будет бессонной. Я жду, что принесёт мне утро.

Глава 9

28 августа, 1349 год

Я не вёл записи – усталость валила с ног и всё, о чём я мог думать, это сон. Но это утомление такое приятное. Я чувствую, что сделал за эти дни столько, сколько не сделал за всю свою жизнь.

Счёт тех, кому мы помогли в борьбе с чумой, идёт на сотни. Мальчишки бегают по узким, безлюдным улицам, слушают стоны и хрипы, затем, найдя нас, указывают путь к новому больному, которому мы ещё можем помочь. Освальд даёт детям указания: как разносить лекарства, как окуривать дома. Когда они разбегаются, он одобрительно кивает. Я думаю, это что-то вроде уважения – редко увидишь такую готовность помогать у тех, кто сам едва выживает, да ещё и охотно.

Соседи помогают соседям: носят еду, воду, одежду, собирают травы. Люди сплотились против общего врага.

Утром, глядя в потрескавшееся окно, я увидел, как старик, сам едва живой, спотыкается на неровной мостовой, но не отпускает руку своего товарища. Тот, в свою очередь, тянет его вперёд — они движутся, как единое целое, медленно, но упорно, будто сама жизнь не даёт им упасть. Не успел я опомниться, как дети обступили их и помогли добраться до нас в целости. На площади рядом старушка раздавала свой хлеб заражённым. Они жевали его - сухой и черствый, но на их лицах сияла улыбка. У некоторых текли слёзы – то ли от благодарности – просто кто-то вспомнил о них в этом аду. Освальд, подошедший сзади, тихо и непривычно мягко произнёс: «Даже в аду есть ангелы».

В самой лечебнице стало чище — местные не просто помогают, они устроили дежурства: кто‑то подметает, кто‑то меняет тряпицы, смоченные уксусом, а кто-то готовит слабый отвар из трав для тех, кто ещё может пить.

Кто-то даже ходит по улочкам вместе с могильщиком и помогает грузить тела в телегу. Вырыли ямы, чтобы не сваливать их куда попало. Всё чаще мне приходит мысль, что в этой грязи и нищете больше человечности, чем во всём золоте Сити.

Сегодня мы нагрузили телегу припасами до краёв – снова посетим детский приют – ветхое здание у старой стены. Окна выбиты, дверь держится на одной петле, крыша косится, но внутри, за этой разрухой, слышится детский смех. Когда-то там была школа, теперь же дети спят на соломе, но по вечерам они поют – тихо, дружно. Мы уже бывали там, что-то приносили, по мелочи. Сегодня повезём больше – надеюсь, этого им хватит надолго. Возчик убеждает, что его старая кобыла, потрёпанная временем и многими исхоженными милями, выдержит. Я и Освальд пойдём рядом. Не хочется совсем загнать бедную лошадь. За нами обязательно увяжутся соседские мальчишки. Думаю, и парочка местных не откажет помочь сиротам просто так, за спасибо. Просто потому, что иначе они перестанут быть собой. Потому что милосердие – это то, что ещё держит их на ногах.

Хоть иногда и ловлю на себе взгляды тех, кто смотрит на наши припасы с голодным блеском в глазах, хочется верить в это единство, пусть и хрупкое.

Я дышу полной грудью, и даже сквозь окуляры маски чувствую тепло солнца. Впервые за долгое время я благодарен — не за себя, а за них, за эту хрупкую надежду, что родилась здесь, в самом сердце чумы. И пусть она пока лишь искра – но если её беречь, она разгорится в пламя.

Мы с Освальдом, возчиком, ребятишками и несколькими взрослыми выдвинулись в сторону приюта. Я слегка отстал от них, занят записями. Освальд повёл нас всех вперёд, задавая темп. Слабый ветер, необычайно тёплый для этого времени года. Где-то вдалеке слышен шум и гул. Люди кричат, что-то слегка похрустывает, как сухая солома, когда переворачиваешься с боку на бок. Может, это трещат сухие доски? Нам предстоит пройти несколько улочек, идущих вдоль широкой, но низкой стены. Она покосилась от времени, непогоды и озорных мальчишек. Улочки узкие, изрытые ямами, заваленные мусором. Вдалеке виднеется дым — видимо, кто-то снова сжигает вещи. Дым поднимается неровно, то разгораясь, то притухая, и пахнет горелой древесиной и чем‑то едким — уксусом или серой, — и ещё чем-то сладковатым, неприятным, будто жжёное мясо. Идя по улице, уткнулся в дневник. Споткнулся и сразу замер. Сердце ёкнуло — дневник едва не упал в грязную лужу. Опасно – едва не потерял записи. Надо быть осторожнее. Сделаю записи позже, когда доберёмся до приюта.

Глава 10

29 августа, 1349 год

Хрупкая надежда, искры, пламя… Я не знал тогда, что эта искра, которую я так бережно хранил, станет предвестницей пожара, который поглотит всё.

Ночь выдалась долгой. Мы только вернулись в лечебницу – я, Освальд и несколько мальчишек. Буквы выходят криво, рука дрожит, то ли от страха, то ли от ненависти к людям…

Лёгкий бриз был тёплым из-за пожара, а не из-за благости природы. Горел приют. Уже на подъезде мы почуяли недоброе. Толпа, крики, стоны, треск сухих досок, резкий громкий звук обрушившейся крыши. Всё это вернуло меня на землю, пропитанную чернотой чумы и человеческих сердец. Со страниц его дневника до сих пор осыпается пепел того приюта.

Группа мужчин в старых лохмотьях, покрытых сажей, стояла с факелами и ухмылялась. За их спинами я увидел гружёную зерном и хлебом повозку. Одни стояли неподвижно с ужасом в глазах от осознания того, что натворили, другие метались от старушки к старушке, отбирая последнее, кто-то снимал башмаки с бедолаг, которым не повезло выбраться из огня, женщин, детей…

Я стоял как вкопанный и смотрел на это с комом в горле. Жар как из преисподней, будто я в жерле вулкана. Он будто обжигал лицо даже под маской, в десятках шагов от самого пожара. Огонь пожирал приют с жадностью голодного зверя. Пламя взмывало вверх, освещая улицы зловещим оранжевым светом, а искры, как рой разъярённых пчёл, разлетались во все стороны. Вонь, как из пасти огромного чудища, питающегося падалью. Всюду обломки, дым, искры, тела… Детские тела. Я будто до сих пор слышу их крики, слышу треск пламени, похожий на шёпот тысячи голосов.

Мы с Освальдом, возчиком и остальными, кто брёл до приюта с нами, бросились спасать тех немногих, кто смог выйти сам из полыхающего здания. Некоторые почти не пострадали – повезло, кто-то корчился от боли, лёжа на холодной земле, а многие, издав последний хрип, больше не дышали.

Наши попытки потушить пламя успехом не увенчались. Из-за некоторой отдалённости приюта огонь не смог перескочить на другие дома.

От некогда ветхого здания остались лишь обугленные балки и дымящиеся руины. Крыша обрушилась, стены покосились и местами просели, будто устав держать на себе тяжесть случившегося. Чёрный дым валил из‑под обломков, воздух пропитан запахом, от которого першит в горле – смесь гари, гнили и чего-то ещё, неуловимого, сладковато‑приторного — запах смерти

Вокруг суетились люди: кто‑то пытался оттащить уцелевшие доски, кто‑то стоял, закрыв лицо руками, кто‑то беззвучно шевелил губами, словно молился. Дети, которых мы надеялись спасти, теперь метались между взрослыми, плакали, звали матерей. Один мальчонка, весь в саже, цеплялся за подол женщины и кричал: «А где Марта? Где Марта?

Но хуже всего было то, что мы начали находить тела. Сначала — женщину у самого входа. Она, видимо, пыталась кого‑то вынести и упала, задохнувшись дымом. Её руки всё ещё сжимали край детского одеяла. Чуть дальше — двое малышей, прижавшихся друг к другу, словно искали защиты даже после смерти. Рядом — старик, который, похоже, пытался разобрать завал голыми руками.

Чуть поодаль, у самой стены, лежали трое детей. Самый младший, лет пяти, свернулся клубочком, будто спал, сжимая обгоревшего игрушечного медведя – последнего друга в этом аду. Рядом с ним — девочка постарше, её рука всё ещё тянулась к нему. Третий ребёнок лежал чуть в стороне, лицо чёрное от копоти, но по очертаниям можно было понять, что это мальчик лет десяти. Рядом женщина, видимо их мать. Лицо застыло, сидит неподвижно, гладит девочку по обожжённой спине.

Я замер, глядя на них. В груди что‑то сжалось…

Я смотрел на эту мать, полностью ушедшую в своё горе, и внезапно в памяти всплыло воспоминание из детства. Мне было лет семь. Мы с матерью сидели у камина, она расчёсывала мои волосы и напевала какую‑то старую колыбельную. Её пальцы были такими тёплыми, а голос — мягким и успокаивающим. «Всё будет хорошо, — шептала она. — Пока я рядом, ничего плохого не случится». Я тогда прижался к ней, чувствуя себя самым защищённым на свете.

Теперь же я стоял над телами детей, и это воспоминание резануло по сердцу острой болью. Эти малыши никогда больше не услышат маминых колыбельных, не почувствуют её рук, не прижмутся к её плечу. Они остались одни — в дыму, в огне, в холоде смерти.

Помню в этой суматохе крики Освальда: «Разбирайте завалы! Ищите живых! Осмотрите все углы!».

Он не терял надежды найти и спасти как можно больше людей.

Мы бросились к развалинам. Мальчишки, что шли с нами, не отставали: таскали небольшие обломки, помогали женщинам оттаскивать пострадавших. Я заметил, как один из них, совсем юный, дрожащими руками накрыл чьё‑то неподвижное тело куском обгоревшей ткани.

Из‑под груды досок донёсся слабый стон. Мы с Освальдом бросились туда, начали разбирать обломки. Под ними оказалась женщина — она дышала, но лицо было в ожогах, руки дрожали. Рядом, чуть дальше, нашли двоих детей: они жались друг к другу, глаза широко раскрыты от ужаса.

Я посмотрел на Освальда. Он кивнул. Мы снова полезли в завалы. Каждый стон, каждый шорох заставлял сердце сжиматься, ладони - потеть. Мы искали, звали, разбирали доски — и находили. Кого‑то живого, кого‑то уже нет…

Нашли девочку лет восьми. Она была без сознания, но, когда Освальд поднял её на руки, она слабо вздохнула. На миг появилась надежда в этой непроглядной тьме.

Сквозь дым я увидел, как дама в большой шляпе и богатом наряде своими руками вытаскивала детей. Это придало мне сил – добро не имеет статуса. В который раз убеждаюсь, что чума обнажает в людях худшее, но и лучшее. Вопрос лишь в том, чего окажется больше.

Спустя час после нашего прихода с треском обвалилась крыша. Тогда ни у кого уже не осталось надежды найти ещё хоть несколько выживших. Грохот был такой силы, будто земля разверзлась. Летящая вниз крыша подняла ветер, раздувая пожар, разнося горячие искры и пепел далеко по округе. Странно, но в тот момент меня посетила мысль, что где-то, когда-то, именно в таком жаре зародилась чума, а значит, этот огонь её и утихомирит. Но как только пепел накрыл меня – я перестал об этом думать.

К вечеру пламя стихло, и я вновь поймал взглядом ту группу мужчин. При свете заходящего солнца, пусть и заслонённого клубами дыма и пепла, я сумел разглядеть их лучше. Их было пятеро или шестеро, все в тёмных плащах, лица скрыты капюшонами. Один из них поднял факел выше, и я увидел, как пламя отражается в его глазах — холодно, безжалостно.

Освальд, глядя на них, сжал кулаки так, что его кожаные перчатки заскрипели и будто разошлись по швам. К тому моменту суматоха немного стихла, всё больше народа начало обращать на них своё внимание. С земли подбирались палки, камни, кованое железо. Гнев народа, как гигантская волна в море, набирал обороты. Однако компания людей с факелами и не думала убегать, несмотря на выкрики и угрозы в их сторону.

Я подумал, что сейчас начнётся самосуд и даже готов был сам замарать руки. Был готов рвать этих подлецов на части. Уверен, что Освальд поддержал бы меня. Невозможно оставаться в стороне, когда в голове мелькают образы сгоревших дотла детей, женщин. Когда в носу всё ещё ощущается запах горелой плоти, уксуса и досок.

Толпа сделала шаг навстречу. Освальд положил мне руку на плечо. Мы переглянулись. Что будет дальше – решит не огонь, а мы.