Человек Шатун

Витя проснулся.

Он лежал на полу возле дивана. Всё лицо было мокрым от слёз.

Он нащупал рацию. Она по-прежнему была в нагрудном кармане.

Кошмар закончился.

Он с трудом перелез на диван. Всё тело по-прежнему болело, но разум наконец-то прояснился.

За окном ещё было темно, и потому он решил дать сну ещё один шанс.

Рация издала лёгкое шипение.

— Спи крепко, Вить, — раздался голос Евы.

Но Витя этого не услышал. Он уже спал.

Глава 7 «Исход»

Его разбудил сильный запах гари.Он смутно помнил, какие кошмары снились ночью. Но сон с матерью запомнил. Да, они никогда не были близки. Но после начала вспышек действительно сблизились. Мать даже позволила занять роль главы семьи, а сама начала заботиться о нём, как о сыне.Вставать не хотелось. Впервые за долгое время хотелось просто лежать и отдыхать. Витя закрыл глаза и позволил мыслям идти своим чередом.Он никогда не хотел этого признавать, но то время после вспышек было лучшим их временем вместе. Тогда он ещё не знал, хватит ли этого, чтобы простить маму за годы холода.— Люблю я тебя, мам. Бог простит нас. И кто я такой, чтобы не простить тебя.Вздохнул. Мысли утонули в образах матери. В её редкой улыбке. В нелепых попытках позаботиться о сыне. Он даже снова почувствовал запах её духов.— И почему я всю жизнь ненавидел её, даже не попытавшись поговорить? Быть может, если бы я заставил её поговорить по душам после ухода отца, мы были бы счастливы вместе куда дольше. Жаль, что я так и не сказал всё это перед её последней вспышкой.Запах гари становился сильнее. Но Витя был так глубоко в своих мыслях, что даже не обратил на это внимания.По ощущениям, он лежал так целую вечность. И лежал бы дальше, представляя, как отпускает обиды ещё в детстве, в юности. Как все начинают следовать его примеру, становятся счастливыми, из-за чего не появляются вспышки, и все живут долгую, полную любви и заботы жизнь.— Витя, ты меня слышишь? — раздался в тишине голос Евы.Её голос вывел его из сладкого транса.Он совсем забыл про неё в это счастливое мгновение.Витя вытащил рацию, поднёс ко рту и нажал кнопку.— Я тебя слышу, Ева. Доброе утро. Как ты?— Я-то в порядке. А ты как? Я долго не могла уснуть, переживала, что твои травмы оказались серьёзными.— Всё хорошо, Ева. Мне просто нужно было выспаться.— Мужчины. Я бы после такого падения неделю откисала.— Что есть, то есть.— Наш с тобой уговор в силе?Витя открыл глаза и осмотрелся. Лёгкая дымка мешала нормально видеть.— Да, конечно. Я позавтракаю и пойду к тебе, как и договаривались.— Ура! Буду ждать. Ты, наверное, устанешь с дороги, так что я думаю спуститься, сходить в торговый центр, поискать что-нибудь вкусненькое. А ещё нужно раздобыть свечей. Мой фонарик разрядился. Вчера на ощупь по квартире ходила!Витя засмеялся про себя. Ева показалась ему милой.— Не переживай, я постараюсь донести отцовскую керосиновую лампу. С ней тебе темнота не грозит.— О-о-о, прямо как у моей бабушки! Это будет здорово, Витя, неси!— Я тогда пойду готовиться. Думаю выйти на железнодорожные пути, так быстрее будет. Не хочу сегодня истории трупам придумывать, — искренне сказал он.— Прости, что делать?В её голосе послышалась тревога. Витя поспешил её успокоить.— Врать не стану. Когда я нахожу трупы, я додумываю историю их смертей. Так я своеобразно отправляю людей в последний путь.— Ты либо псих, либо тебе было очень скучно, либо ты просто добрый парень. Мне нравится только последнее предположение.Витя почесал нос.— Думаю, я просто добрый, — честно ответил он. — Я бы хотел, чтобы, если я вдруг умру, кто-то, проходя мимо, поступил бы так же. Будто он рядом в самый страшный момент.— Нам всем было страшно и одиноко, Вить. Теперь не надо думать о своей смерти, пожалуйста. Я рядом. Усёк? Ой, точно, ты вчера свою историю не рассказал. Хочешь продолжить?— Наверное, нет. Хватит плохое вспоминать. Насколько я знаю, девушки нытиков не любят.— Ха-ха-ха, нет. Только девочки не любят. А девушки просто вставляют мужчинам мозги на место. Но если не хочешь — не настаиваю. Хозяин — барин. Может, ты что-то хочешь обо мне узнать?— Сколько тебе лет? — быстро спросил он.— Так, а этого даже девушки не любят. Значит, ты ещё и грубиян. Понятно.— Прости, я не думал, что тебе это важно.— Ха-ха-ха, Витя, ты ещё и наивный! Шучу я. Мне все двадцать три!Витя открыто улыбнулся.— Вить, ты там ничего не подумай. Хоть будь ты ожившим кошмаром, мне уже всё равно. Главное — живой. Но можешь себя описать?— Если расскажу, как есть, мне опять придётся остаться самому по себе.— Ха-ха-ха, всё настолько плохо?В животе заурчало.— А давай так. Не буду рассказывать, как есть. Сначала умоюсь, приведу себя в порядок, поем. Потом посмотрю на себя свежим взглядом, вызову тебя и всё опишу. Что думаешь?— Ненавижу ждать, конечно. Но ради парня на сотни километров вокруг можно и потерпеть. Но с одним большим «но»: сколько тебе лет?— Было тридцать два, — смущённо ответил Витя.— У-у-у, ну всё, теперь ты не Витя, а полноценный Виктор! Даже нет, не Виктор. Как там у тебя отчество?— А вот не скажу, чтобы не дразнила.— Ну Витя, что ты как колени толстухи на танцах?Витя не выдержал и засмеялся в рацию.— Хорошо. Александрович я. Довольна?Молчание.— Ева?Раздался взрывной смех Евы.— Ха-ха-ха, Виктор Саныч. Последний мужчина на всём белом свете — Саныч, ха-ха-ха.Витя тоже рассмеялся. Её веселье было заразительным.Но запах гари продолжал раздражать обоняние.— Ева, ты там не чувствуешь запах чего-то горелого?— Ты про свою попу? Ой, прости, мы почти не знакомы, а я уже разыгралась. Ты сейчас серьёзно?— Ха-ха, нет, серьёзно. Даже дымку вижу.— Да вроде нет. Сейчас, подожди, поднимусь на крышу.— Только не навернись, как я!— Не дождёшься!Витя аккуратно поднялся с дивана и принюхался. Помимо гари, отчётливо почувствовал вонь своего давно не мытого тела.— Нет, таким в гости не ходят.Он встал, дошёл до входной двери и, прежде чем запереть её, увидел: да, дым тянется с улицы.Нужно было позавтракать. Его уже подташнивало от голода.Он дошёл до кухни и открыл тяжёлые занавески. Из грязного от дождя окна полился мутный, слабый свет. Видимо, что-то очень сильно горело.— Саныч, приём, слышишь? — раздался лёгкий смешок Евы.— В моё время девушки уважительно относились к старикам!Они вместе засмеялись.— Ха-ха, ладно, поберегу твои нервы. Так, в общем, я залезла на крышу, осмотрела всё вокруг и вижу, что где-то очень далеко полыхает пожар. Вроде лес горит, но пламя уже наполовину захватило какой-то грустный микрорайон. От него ещё длинная дорога через промзону в город ведёт.— А почему он грустный?— Ну, я хорошо вдаль вижу. Отсюда понятно, насколько там грустно. Хрущёвки будто из детских кошмаров.— Это мой микрорайон.— А, ой, — смутилась Ева. — Прости, пожалуйста!— Да не переживай. Ты точно описала мой дом. Так, а этот пожар, он близко к той дороге до тебя?— Думаю, что да. А что?— Я по ней тогда не пойду. Угореть боюсь.— И что будем делать?Витя подумал, нарисовал карту города в голове и быстро придумал новый план.— Видишь там, сильно правее, железная дорога идёт?Долгое молчание.— Ева?— Хм-м-м, ну вроде бы да, вижу. И что?— Я пойду по ней. Так дольше, но безопаснее.— Тебе виднее.— Ещё бы. Так, мне пора завтракать. До связи.— Ага, удачки.Он поставил рацию на стол, затем вытащил из шкафчика все папины запасы. Их было много — при желании хватило бы на месяц. Но сейчас он не хотел экономить.В нижнем шкафчике обнаружил запечатанные пятилитровые бутылки воды. Открыл одну, понюхал. Пить можно. И помыться хватит.Намочил полотенце, сложенное в шкафу, и старательно протёр каждую консервную банку от пыли. Делал это неторопливо, будто наводил порядок не в чужой квартире, а в собственной голове.Достал открывашку, вскрыл банку. Запах консервированной говядины заставил живот заурчать ещё сильнее.— Погоди, старый друг, — шепнул он. — Насколько я знаю отца, у нас сегодня гастрономический праздник.Изучил каждый шкафчик и нашёл искомое — химическую горелку для приготовления консервов, а также упаковки галет и повидло.— Бинго! — радостно прошептал он.Разогрел гречневую кашу с говядиной, затем овощное рагу и тушёное мясо. Остальное, самое лучшее, убрал в рюкзак.Ел не спеша. Смаковал каждый кусок, закусывал сухими галетами. Вкус был простой, почти забытый. Но именно сейчас — лучший в жизни.Закончив, пошёл в зал, открыл шкаф, выбрал чистую отцовскую одежду. По комплекции они были похожи. Затем — в ванную.Он поставил керосиновую лампу на стиральную машину, зажёг её. Снял одежду и посмотрел в зеркало.На него смотрел призрак его самого. Ореховые глаза изучали, подмечали каждую перемену за последний год. Он сильно исхудал. Скудное питание и отсутствие витаминов превратили его в мужчину бомжеватого вида. Длинные, почти чёрные сальные волосы ниспадали до худых плеч. Борода густая, грязная. Жир из консервов пропитал усы.— Ба, Витя, на что ты на себя забил, родной? Нет, так дело не пойдёт. Неровен час — Ева от испуга с окна выпрыгнет, — причитал он.Голый вернулся на кухню, поставил греться на химический огонь большой эмалированный стакан воды. Пока вода нагревалась, перетаскал всю воду в ванную. Ему её нужно будет много.Когда вода закипела, отнёс её в ванную, достал из шкафчика пену и бритву. Брился долго. Старая, грязная борода не хотела покидать измученное лицо. Бритва тянула кожу, но Витя не злился. Наоборот — каждое движение будто снимало с него старый слой.Наконец умылся и снова глянул в зеркало.Он оказался не таким старым, как себя видел. Напротив — на него смотрел чуть ли не юноша. Впрочем, после бритья так бывает со всеми мужчинами.Лицо было красивым. Он это признавал. В меру острые черты, серьёзный взгляд.— Ха. Не знаю, как Еве, но себе я уже нравлюсь. Хотя…Достал пинцет, подравнял брови, выщипал волосы из носа.— Вот теперь — красавец.Он улыбнулся. Но улыбка вышла неровной. Где-то внутри ещё сидел тот, вчерашний, с крыши. И этот, вчерашний, не верил ни в бритву, ни в чистую рубашку.Приступил к мытью. Три раза промыл волосы, дважды прошёлся мочалкой. Вода будто смывала с него все проблемы и заботы. Выдраивая себя, он думал, что беды наконец-то отступают. И неважно, каким будет исход. Прежнего Вити уже почти нет.Даже если их дороги с Евой не сойдутся, он отправится путешествовать. Весь мир его.Вытерся полотенцем, побрызгал себя папиными духами, надел свежую одежду.Теперь из зеркала на него смотрел статный мужчина, уверенный в завтрашнем дне. Таким он и хотел быть всю жизнь.Он вышел из ванной, собрал вещи. Положил даже керосиновую лампу, как и обещал Еве.Услышал треск рации, оставленной на кухне. Хотел пойти к ней, как вдруг почувствовал острое желание перед самым выходом зайти к Софье в комнату.Витя долго стоял в размышлениях.Затем медленно направился к её двери. Туда, где был счастливее всего в своей жизни.Подошёл. Потянул руку.И почувствовал далёкий, еле слышимый запах мертвечины.Рука замерла. Решимость на секунду покинула его.Он всё же взялся за ручку. И прежде чем потянуть, снова услышал шипение рации.— Витя, ты там помыться собрался или на свадьбу? — донёсся далёкий голос Евы.Новая решимость наполнила его.— Нет. К чёрту. Что бы там ни было, теперь мне до этого нет никакого дела.Витя прислонился головой к холодной двери её комнаты и прошептал:— Прощай.Развернулся и ушёл на кухню.Взял рацию, поднёс ко рту, нажал кнопку.— Да, я тут, Ева.— Ну что, готов рассказать, как ты выглядишь?— А что тут говорить. Всё сама увидишь.— Эй, мы так не договаривались! — возмутилась Ева.— Ладно, ладно. Высокий, где-то метр девяносто. Почти кареглазый, темноволосый. Волосы длинные. Особых примет не имею, — отчитался Витя.— Ты зек, что ли?— Н-нет. С чего ты взяла?— Да кто же так себя описывает? Ладно, себе-то нравишься?— Думаю, что да.— Вот и славненько. Давай уже выходи. Я тут тебя заждалась ещё со вчерашнего дня.— Иду, иду. Ты там, Ева, за пожаром посматривай, хорошо?— Хорошо. До встречи?— До встречи.Витя убрал рацию в нагрудный карман. Её голос ещё звучал в голове.Он постоял ещё немного.Потом подошёл к столу, где лежала разбитая рамка. Поднял фотографию. Стекло осыпалось, снимок помялся. Отец, учительница, Софья. Все смотрят немного в разные стороны, будто и не были семьёй.Он хотел порвать. Хотел сжечь. Но вместо этого вытащил фотографию и положил себе в карман.— Прощайте, — тихо сказал он. — И вы меня простите, если сможете.Затем накинул куртку, затянул кроссовки, взял рюкзак и аккуратно положил в него керосиновую лампу. И вышел.Дверь закрывать не стал. Зачем? Возвращаться он не собирался.Подъезд встретил его тем же запахом — сыростью, пылью, старой гарью. Мимо той самой квартиры, которую ограбили мародёры, он прошёл не глядя. Даже не повернул головы.На улице посерело. Мутное небо висело низко и будто давило на плечи. Слабый ветер нёс запах дыма — тот самый, что разбудил его утром. Витя посмотрел вокруг. Вдали уже ничего не было видно из-за дыма.Он встал у подъезда. Посмотрел налево — туда, где в дымке угадывались очертания школы. Посмотрел направо — там дорога шла между домами, которая быстро вывела бы его мимо старого дома в центр города.Вправо идти быстрее. Но там горит. Он не хотел рисковать. Тем более могла начаться вспышка. Потеряв сознание, он мог задохнуться. Или ещё чего хуже.Он не стал никуда поворачивать и пошёл прямо, к железной дороге.Шёл медленно. Не потому, что не хотел идти. Просто каждый шаг отзывался в теле. Но это была не боль. Это было облегчение. Оно было живым. Приятным. Долгожданным.Он был вынужден идти дворами, в которые не заходил ещё с дней своей юности. Да и лучше бы не заходил. Каждый двор насильно вытаскивал из глубин памяти то или иное событие.Каждый пытался остановить его, заставить вспомнить всё, потерять уверенность в своём решении уйти. Мутные окна призывали подняться на этаж и узнать, что же осталось с его знакомыми и друзьями. Надписи «Тут ещё живут» манили узнать, так ли это.Одинокое высокое дерево смотрело на него с грустью. Просило подойти и посмотреть, дожил ли до этих дней деревянный домик, который для них построил ветеран Великой Отечественной.Он почти сдался. Думал — а что плохого в том, чтобы напоследок посетить все эти места? Да, раньше тебе было безразлично их существование, но теперь-то ты ожил, у тебя появилась цель. Можно ведь воспользоваться этим и предаться воспоминаниям! А как вот не зайти в дом бабушки Клары? Она тебе, неблагодарному, конфеты украдкой давала, а ты уйдёшь не попрощавшись?Во рту резко появился вкус тех самых шоколадных батончиков «Белочка».Вместе со вкусом пришёл и стыд. Он не пришёл на её похороны, даже поминки избежал. Не из-за того, что был неблагодарным, хотя и это тоже было. Нет, причина в том, что ему мерзко было смотреть, как её родственники кидались друг на друга из-за наследства. И ведь даже в морг довезти не успели. Стоило ли говорить, что никто из них не помогал ей.Шаги начали замедляться. Призраки прошлого прогрызали своими гнилыми зубами новый путь к ожившему сердцу.Какой-то странный звук заставил его повернуться налево. Это было место, которое он и все ребята на несколько поколений вперёд и назад называли «Тошниловка». Советская карусель, которая позволяла раскручивать бедолаг до тошноты.Витя усмехнулся про себя.— По сути, это было стоп-слово. Точнее, стоп-действие.Осмотрелся. Вон там были гаражи, по которым они убегали от полоумного деда. Тот, завидев их на гаражах, брал дрын и бежал за ними, пытаясь ударить или кинуть этот самый дрын им в голову.Именно так Витя и познакомился с Софией. Дед кинул дрын в него, но мимо пробегающая София случайно приняла удар на себя.Витя одёрнул себя от этих воспоминаний. Сколько хорошего ни было, в конечном итоге у всего был либо печальный конец, либо не менее печальный контекст.По крайней мере, у него уж так точно. Ведь все участники его историй, кроме него самого, давно уже накормили червей.Подул ветер, и в лицо ему прилетела какая-то бумага.Аккуратно сняв её с лица, он, не дочитав, тут же злобно её разорвал.Это была листовка. Надпись гласила: «Новое солнце на службе всего человечества! ITER — бесконечная энергия ядерного синтеза изменит весь мир! Приглашаем вас посмотреть прямую трансляцию запуска Токамака на площади Мира 24 октября! Приходите сами и приводите свою семью…»— Почти год назад, — прошептал сквозь зубы Витя. — Почти год, как эта штука «стоит на службе человечества». Но да, она действительно изменила мир.Сплюнув на остатки листовки, он пошёл дальше.— Хотя, надо отдать должное этим учёным и инженерам. Без обслуживания работает она на удивление долго.Он тут же тихо захихикал. Вспомнил людей, которые ходили по домам и уверяли всех вокруг, что ещё немного — и она сама отключится.С каждой вспышкой их становилось всё меньше. А вот количество тех, кто приходил покаяться перед Богом, становилось только больше. Но и они иссякли.Перед его глазами пронеслась вся сектантская братия, которую он хоть раз да видел. Если бы не его замкнутость и обида на людей и общество в целом, он бы точно поддался уговорам одной из них.Он встряхнул головой и продолжил путь.— Прощай, малая родина. Прости уж, что я так часто тебя ненавидел. Как оказалось, со мной случалось и хорошее.Рация в кармане молчала. Он не стал её тревожить. Пусть Ева отдохнёт. Или пусть просто побудет рядом — не голосом, а мыслью. Он до сих пор не свыкся с тем, что она появилась в его жизни.Он вышел к насыпи. Рельсы уходили вдаль. Ржавые, местами заросшие травой. Уходили в серую дымку — туда, где в его памяти был центр.Витя поставил ногу на шпалу.И пошёл.Путь обещал быть долгим. Железная дорога не шла напрямую в город, она огибала его и заходила с другой стороны. Чем это было обусловлено, Витя не знал. Была догадка, что железную дорогу вначале протянули до ГУЛАГа. А лишь затем, когда соседний посёлок вырос до города, её дотянули через другие посёлки к нему.Витя шагал по шпалам, вначале даже пытался их считать. Периодически останавливался и смотрел в сторону города. Дым уплотнялся. Будто бы виднелись всполохи огня.Ничего удивительного. Дождя не было всё жаркое лето.Витя глубоко вздохнул. Гарь не смогла до конца перебить запах хвойного леса.— Жаль, что у меня нет с собой заряженных телефона и наушников, конечно.Первое время Витя заряжал наушники от аккумуляторов брошенных машин. Потом и они почти все подохли. Ещё были «банки», но барыги после первых вспышек спрятали в свои закрома всё то, что не успели раскупить или украсть другие люди. Он жалел, что у него не было навыков, которые позволили бы хоть немного улучшить жизнь после катастрофы.Местность вокруг поражала своей красотой. Ржавеющие составы, вагоны, баки — всё осталось так, будто они могли поехать вперёд в любую минуту. Витя остановился и прислонился рукой к ржавеющему вагону. Отдышался и пошёл дальше.Шёл он, по ощущениям, несколько часов. Пусть за год он и похудел сильно, но вот выносливости не прибавилось.Густое чувство желания заволокло ему голову. Сигареты. Он не курил целый день и только сейчас об этом вспомнил.— И почему я об этом только сейчас вспомнил, был же в городе, а сейчас где их искать?Вокруг ничего не было, и потому ему оставалось только пытаться игнорировать свою зависимость.Ещё через какое-то время он совсем устал. Тяжёлый рюкзак неприятно давил на плечи и спину. Нужно было передохнуть.Дурацкая мысль прокралась в голову.Витя дошёл до впереди стоящего состава. Пассажирские вагоны — то, что было нужно.— Что-то я устал ходить по шпалам. А чего бы мне не отдохнуть в вагоне и не попить чая? Никогда не катался на поездах, да и вряд ли получится это сделать. Хотя бы узнаю, что там внутри. И заодно сил наберусь.Придумывать, как залезть в вагон, ему не пришлось. Двери были открыты. Множество облезших сумок аккуратно расставлены возле маленькой лестницы. Видимо, особой паники не было. Славно.Единственное, что удивило, — все сумки были чёрного цвета, одного вида и размера.Он аккуратно поднялся в вагон, держась за ручку.Пахло старым машинным маслом и сырой ржавчиной. Запах был столь знакомым, что Витя невольно начал вспоминать, где он его ощущал.Проход был узким. Всё выкрашено в светлый серый цвет. Протёртый линолеум. Скрипучий пол. Выглядело ужасно неуютно.Пройдя дальше, Витя увидел прижатые друг к другу койки.— В фильмах всё было по-другому. Там был один большой коридор, а справа — отдельные комнатки за раздвижными дверями. А это… Тюрьма, что ли? И как люди могли на таком долго путешествовать?Витя вспомнил историю приёмного отца о том, как тот неделю ехал до Москвы на поезде, и невольно вздрогнул.Прошёл дальше. Койки были аккуратно прибраны. Явно люди уходили отсюда организованно.Он дошёл до центра вагона, сел за столик возле окна. Сидушка была вполне удобной, но узковатой, а койка сверху мешала полностью выпрямиться.Зато вид за окном заставил его улыбнуться. В его крае осень приходила быстро. Все лиственные деревья пожелтели, явно завидуя хвойным.Витя достал из рюкзака химическую грелку, бутылку воды и эмалированный стакан. Вытащил пакетик с армейской заваркой и сахар.— Ну ёмаё, ложку забыл! Надо же было так затупить.Оглянулся вокруг. Всё было идеально стерильным. Пальцем перемешивать кипяток не хотелось.— Ц-ц-ц, точно, сумки. Там точно должна быть ложка.Оставил рюкзак на сиденье, а сам пошёл в начало вагона. Спускаясь, заметил, что ветер усилился и дым поклонило в сторону города.Открыл одну сумку, вторую, третью. Везде — аккуратно сложенная армейская форма.— Теперь понятно, почему сумки одинаковые, а в вагоне так чисто. Военный состав. Вот я дурак. А если бы тут заминировано было?!Витя знал одного смельчака, который решил ограбить брошенный блок-пост. Ну как знал — вначале услышал, а потом уже увидел его в виде летящего в разные стороны фарша.Внутри сделалось вдруг холодно. Он поёжился. Мнительности ему было не занимать.Придя в себя, стал вытаскивать содержимое сумок. Комплекты формы, зима и лето, походные котелки, комплекты РХБЗ, сухпайки.— Сойдёт.Немного подумав, стал потрошить все сумки.Оружия нигде не было. Да и быть не могло. Какой военный хранил бы оружие так? Витя вскрыл последнюю сумку и даже присвистнул от удивления.Он вытащил на свет громоздкую радиостанцию с динамо-машиной. Сверху лежали упакованные батареи.— Слава Тебе, Господи! Вот это мне повезло!Витя чуть не заплакал от радости. Настоящая радиостанция, которая не зависит от батареек и, как рассказывали на уроках ОБЖ, могла работать хоть после ядерного взрыва.Он воровато огляделся по сторонам. Затем ущипнул себя.— Нет, не снится. Надо будет Еве рассказать. Но потом. Вдруг не рабочая. Почему её бросили-то?Выбрал полезное для себя, примерил армейскую форму — вся была немного выше и гораздо шире него.— Для каких амбалов это сшили? — крякнул Витя.Всё, что выбрал, перетащил в вагон, разложил на койку слева от столика. Туда же убрал свои вещи.Поставил радиостанцию на стол, оглядел её. Вся была слегка смазана, из-за чего и не заржавела.Вздохнув, взялся за ручку и начал — вначале аккуратно, затем неистово — её крутить. Когда рука устала, остановился. Затем уверенно переключил тумблер.Ничего не произошло.— Видимо, этого было мало. Ну ничего. Есть ещё вариант.Распаковал батареи, затем еле нашёл место, куда их вставлять. Заменил старые. Поставил крышку на место. Перекрестился и вновь переключил тумблер.Радиостанция зашипела.— Ура! — закричал Витя. — Ура-а-а!Начал перебирать частоты. Заняло это много времени. Но ему было не до этого. От волнения он забыл всё на свете.И вот первые признаки жизни. Вначале ничего не было слышно из-за помех. Потом голос усилился. Помехи пропали.Витя услышал тяжёлый голос обезличенного диктора:— …мание всем! Говорит штаб гражданской обороны. В городе объявлена полная эвакуация. Всем, кто ещё жив, необходимо немедленно покинуть пределы городской черты. Повторяю: всем, кто ещё жив, необходимо покинуть город. На юго-востоке, у поста ГАИ на трассе, формируются колонны. С собой брать только документы, воду и тёплую одежду. Помните: вспышки повторяются. Не оставайтесь в зданиях. Не оставайтесь в одиночестве. Не пытайтесь успокоить буйных! Помогайте друг другу. Это не конец. Повторяю: это не конец. Эвакуация…Запись вновь утонула в вихре помех.— На юго-востоке? Почему я раньше не слышал эту запись? — удивился Витя.Сколько он ни пытался, выйти на запись снова не смог.Но сквозь помехи он услышал другое. Далёкую музыку.Всё его внимание было сконцентрировано на том, чтобы поймать её. За гомоном помех Витя не услышал, как зашипела рация.Труд окупился. Полилась чистая музыка.Цой. «Апрель».Аккорды ударили… Нет, не в уши. Прямо по душе. Он так давно не слышал музыку.«А он придёт и приведёт за собой весну,И рассеет серых туч войска.А когда мы все посмотрим в глаза его,На нас из глаз его посмотрит тоска.И откроются двери домов,Да ты садись, а то в ногах правды нет.И когда мы все посмотрим в глаза его,То увидим в тех глазах солнца свет».Витя не сдержал слёз. Он тихо плакал.Вдруг вспомнил про рацию.Он нажал кнопку.— Витя? Я пыталась тебя вызвать. Ты не слышишь? У меня предчувствие плохое… — полилось беспокойное тараториние.— Стой, Ева, послушай.Витя не дождался её ответа, поднёс рацию к радиостанции и нажал кнопку.Он ждал, пока песня доиграет. Ева ничего не говорила.Когда песня доиграла, Витя поднёс рацию ко рту и снова нажал кнопку.— Ева, ты слышала? — тихо спросил он.Ответа не было. Лишь какие-то странные шумы.— Ева, ты меня слышишь?Он снова услышал странный шум. И на этот раз понял, что это. Ева плакала.Витя не стал ничего говорить. Да и не смог бы. Он тоже плакал вместе с ней. Плакал от обиды, от страха, от боли, даже от счастья.Наконец Ева перестала плакать.— Спасибо, Витя. Спасибо тебе большое.— Да не за что. Я по дороге наткнулся на военный вагон. Там сумки остались. В одной — радиостанция. Еле настроил, услышал музыку и решил включить её и тебе, — смущённо рассказывал он.— Ты молодец, — ответила Ева.— А что ты хотела мне сказать? Извини, что перебил.— Ничегошеньки страшного. А я хотела тебя спросить: ты ничего не чувствуешь?— А что я должен почувствовать?— Я чувствую, что скоро новая вспышка начнётся.Молчание. Витя прислушался к себе. И действительно, в глубине, за всеми дневными волнениями, почувствовал отвратительный холодок. Лёгкий укол боли в голове подтвердил догадки.— Чёрт бы побрал эти вспышки, — выругался Витя.— Угу. И создателей их тоже.— Спасибо, что предупредила, Ева.— Ха, ты чего? Не за что.— Я слышал по радио, что когда-то объявили эвакуацию. На юго-востоке города. Ты слышала что-то об этом?— М? А где юг, а где восток? — удивлённо спросила Ева.— И то верно. Так. Ну, если смотреть по солнцу… А ты же всё равно город не знаешь.— Ха-ха-ха. А я всю жизнь думала, что это я плохо объясняю, — засмеялась Ева.Головная боль усиливалась.— Ева, я предлагаю после нашей встречи вместе отправиться в ту зону эвакуации.— Ты думаешь, там лучше, чем там, откуда пришла я?— Надежда умирает последней, Ева.— Давай вначале встретимся, а там уже и обдумаем это, хорошо?Витя удивился такому ответу.— Хорошо.Страх — но не от вспышки — ударил его под дых.— Ева, я умоляю тебя, переживи и эту вспышку, хорошо?Молчание.— Не умру, обещаю. Но если ты умрёшь, я посчитаю тебя ненадёжным мужчиной. Ясно тебе, Виктор Саныч?Они посмеялись.— Хорошо, до связи, Ева.— До связи, Витя.Он позакрывал все форточки в вагоне, закрыл входную дверь. Так он думал, что хоть как-то задержит дым. Затем постелил на пол постельные комплекты и лёг.Витя не закрывал глаза. Он смотрел на потолок вагона, представляя, как же всё это выглядело тогда, до катастрофы. Было ли тут так неуютно, как он себе представил? Общались ли люди, когда ехали вместе? Мог ли факт того, что они просто сидят рядом, стать предлогом для знакомства? О чём они общались и не мешал ли им стук колёс и грохот состава? Вспышка не заставила себя ждать. Сквозь поток мучительной боли он услышал музыку. Радио. Он забыл его выключить.Мысли путались. Боль нарастала. Тело сводило судорогами. И прежде чем собственный крик вместе с ним отправился в ад грёз, сквозь барабанную дробь Витя услышал:«Тем, кто ложится спать —Спокойного сна».