Человек Шатун

Тень неодобрительно покачала головой:

— Ты ведь хотел рассказать про свой день?

— Да, точно, хотел, — безучастно ответил Витя.

— Ну и? Что было-то?

— Сегодня я поднялся к нему на крышу, и мы весь день проговорили.

— А он что? — с интересом спросила Тень.

— Да ничего. Гнил себе тихонечко. Ладно, я пойду, достану нам ещё выпить.

Тень удовлетворённо кивнула.

Витя встал на ватные ноги и кое-как дошёл до маминой комнаты. Он не заходил сюда с момента её жуткой смерти. Лампу с собой не взял, поэтому почти ничего не видел. Хорошо, что луна просвечивала сквозь мутное окно.

Он просунул руку в разбитую дверцу серванта, пошарил и уже почти вытянул бутылку водки, как вдруг услышал тяжёлое женское дыхание со стороны кровати матери.

— Пошла ты нахуй, старая сука, — процедил сквозь зубы Витя. — Тебя нет. И гори ты в аду. Это теперь моё. И жизнь теперь моя!

Он вытянул бутылку и, сильно шатаясь, без оглядки пошёл обратно в зал.

Тень ушла, так и не дождавшись его. Лампа догорела.

Витя протёр глаза, посмотрел на бутылку водки и глубоко вздохнул.

— Я не в обиде. Никто не виноват, что моя крыша с каждой вспышкой всё сильнее даёт течь, — печально констатировал он. — Хотя, наверное, мне уже давно пора было сойти с ума.

Он дошёл до стола, смахнул пустую бутылку и кружку, подтащил стол со стулом к окну и сел.

За грязным окном почти ничего не было видно.

— Чёрт, так же хорошо видно, как перспективы в моём будущем.

Витя со второй попытки открыл бутылку водки и сделал большой глоток. Внутренности обожгло дешёвым спиртом.

— Я так устал.

За окном Витя увидел Юлю. Она махала ему детской ручкой, стоя там, где умерла так много лет назад.

— Однажды я уйду из этого проклятого места. Уйду! Хватит с меня.

— Ложись спать, ты сильно измотан, — раздался женский голос над ухом.

Витя кивнул, уронил голову на стол и уснул.

Глава 3 - "Прощение огнём"

Проснулся он с таким чувством, будто кто-то всю ночь забивал ему в виски ржавые гвозди. Он не сразу понял, где находится. С трудом разлепив глаза, сообразил, что лежит на кровати. На своей. Это было странно, потому что засыпал он вчера за столом, уронив голову на руки. Витя не удивился. После такого количества выпитого хорошо, что он вообще помнил своё имя.

Он осторожно повернул голову. В комнате было тихо. Рюкзак валялся на полу. Повсюду — мусор. Пустая бутылка стояла у окна, как немой укор.

— Твою мать, — прошептал он.

Он вспомнил всё. Тень. Сигареты. Разговор. Как наливал ей выпить. Как спрашивал, чего она молчит. И как сам же за неё отвечал.

Стыд поднялся откуда-то из живота, горячий, тошнотворный. Витя сел, обхватил голову руками и застонал. Не столько от боли, сколько от презрения к такой жизни.

— Хороший пример для жизни ты мне дала, мам. Надеюсь, ты довольна.

Витя протёр глаза. Голова болела сильнее, чем после вспышки. Такое существование было невыносимо. Он вздохнул, и его едва не вывернуло от запаха. Как давно он не убирался?

— Ну всё, — сказал он сам себе. — Пора что-то менять. Ещё одна такая ночь — и я начну пускать пену из рта.

Он поднялся. Пошатнулся, ухватился за спинку кровати. В голове шумело, как в пустом колодце.

— Соберись, тряпка. Соберись, сука.

Витя с великим трудом дошёл до ванной. Из раковины пахло мочой. Он брезгливо плюнул в неё и умылся остатками воды. Хоть и холодная, пахнущая ржавчиной, но немного привела в чувство. В зеркало он старался не смотреть. Не хотел ещё больше разочаровываться в себе.

Он вышел из ванной и пошёл в зал. Открыл шкаф, долго смотрел на старые мамины платья. Взял одно. Зачем-то понюхал. И отбросил. Затем взял свои штаны и армейскую футболку. Оделся, похлопал по карманам. Чуда не случилось — заначки сигарет в них не было.

Витя уже начал уборку, как вдруг услышал шипение. Ожила старая рация, которую он таскал в рюкзаке уже полгода.

— Нет, я больше не поведусь на галлюцинации, ясно?

Рация смолкла. Витя равнодушно пожал плечами, взял рюкзак и повесил у входной двери. После чего вернулся к уборке. Через полчаса кропотливой работы он вновь услышал шипение.

— Насрать, — прошептал Витя.

Шипение прекратилось секунд через тридцать. Закончив уборку, Витя заставил себя позавтракать: чёрствые галеты и консервированная гречка с тушёным мясом. Он разогрел гречку на газовой горелке, затем поставил маленький чайник. Запах еды и заваренного чая слегка подняли настроение.

— Вот оно — счастье. Приятного мне аппетита!

Витя ел не спеша. Куда ему было спешить? Но вдруг он вновь услышал шипение рации.

— Сука! — крикнул он.

Он схватил край стола и перевернул его.

— Хотите, чтобы я окончательно сошёл с ума, да? Хотите меня довести? У вас хорошо получается!

Витя быстро дошёл до рюкзака, со злостью раскрыл его, вытащил рацию, а рюкзак швырнул на пол. Нажал на кнопку.

— Что вам от меня надо?!

Некоторое время было тихо, и Витя уже хотел разбить рацию об пол, как вдруг услышал:

— Меня кто-то слышит? — сквозь помехи раздался женский голос.

У Вити громко ударило сердце, после чего оно совсем перестало биться. Он снова нажал на кнопку и тихо, с болезненной мольбой спросил:

— Вы живы? Я вас слышу! Слышу вас! Я живой, меня зовут Витя!

— Плох... шу ва... Меня слы... Приём?

Помехи становились громче, а голос тише.

— Слышу вас! Я ВАС СЛЫШУ! — закричал Витя. — Приём! Где вы?

— Не... шу... я н... у... сь в... пшшшш...

Помехи окончательно перекрыли голос.

— Чёрт! Чёрт! Я слышу, ответьте! Где вы?!

Ответа не последовало. Витя опять едва не разбил рацию со злости, но резко остановился. Только сейчас до него дошла мысль: он не один.

— Господи, неужели?Надо найти высокое место, чтобы сигнал добил до меня. Чёрт, так, думай... Хм. Самое ближнее — школа! Господи! Я не один!

Витя рывком поднял рюкзак с пола и пулей вылетел в прихожую. Времени было мало. Вдруг человек так далеко, что, задержись Витя надолго, он уйдёт дальше, и они уже никогда не свяжутся.

Вите пришло в голову, что впервые за долгое время у него появилась цель. Он остановился и посмотрел вокруг. И ещё одна мысль поразила его до глубины души. Витя больше не хотел возвращаться сюда. Никогда.

Он кивнул сам себе.

— Что бы ни произошло, я лучше сдохну где-то, чем медленно сойду с ума здесь. Гори оно всё огнём.

Витя собрал остатки консервов и воды в рюкзак. Проверил, что внутри по-прежнему лежит армейский нож, жгуты и простенькая аптечка. За запасы он никогда не переживал: полки магазинов и аптек почти везде остались нетронутыми.

Он забрал спички со стола в карман. Снял икону из угла и положил в рюкзак.

— Святителю отче Николае, моли Бога о нас! — быстро прошептал Витя.

Он подошёл к шкафу, выбрал папину охотничью куртку и надел её. Выбрал из-за того, что за окном начиналась осень, да и карманов было хоть завались. Но он никогда не признается себе, что просто хотел оставить что-то от него.

Витя уже пошёл на кухню, но вдруг остановился. Подумал. Подошёл к тумбе, взял семейную фотографию, оторвал часть с Юлей и после секунды раздумий сунул в нагрудный карман.

Он ещё раз всё проверил, забрал последнюю сигарету из пачки, затем обулся и пошёл на кухню. Последнее, что он сделал: достал из шкафчика спички.

Витя прошёл в мамину комнату, презрительно посмотрел на её кровать, затем забрал ещё одну бутылку водки из серванта и вышел в зал.

— Я сюда не вернусь. Хватит с меня этих стен. Хватит маминого запаха. Хватит тени.

Он постоял в дверях. Квартира молчала. Она будто знала, что он задумал. И ждала.

— Я не был виноват в Юлиной смерти. И не был виноват в том, что не стал вам настоящим сыном. Вы были хорошими людьми, мам. И я даже понимаю тебя, отец. Понимаю, почему ты ушёл. Но вы были ужасными родителями.

Витя вылил водку на занавески и диван.

— Прощай, дом, — сказал он.

Чиркнула спичка. Занавеска вспыхнула жадно, как сухой бурьян. Витя не стал дожидаться, пока огонь наберёт силу. Развернулся и вышел. Дверь закрыл на четыре оборота. Ключ сунул в карман.

Изнутри потянуло дымом. Послышался треск. И в этом треске он услышал голоса.

— Витя, вернись... — кажется, мать.

— Живо домой... — или отец.

— Ты больше не хочешь играть со мной? — а это, кажется, Юля.

Он сжал зубы. Перед глазами поплыло. С нечеловеческим усилием он взял себя в руки, и наваждение исчезло. Он заставил себя шагнуть вперёд, на лестницу.

— Я есть, — сказал он в темноту. — А вот вас нет.

Дым шёл за ним, как преданный зверь. Витя не оборачивался.

На улице он отошёл на другую сторону и посмотрел на окна. Огонь уже плясал в бывшей комнате. Чёрный дым валил из форточки, как будто адский поезд запустил свой котёл.

Витя смотрел. Ему было страшно, горько и почему-то легко.

— Вот и всё, — прошептал он. — Теперь точно всё.

Он развернулся и пошёл прочь. Прочь от дома.

Глава 4 — «Последний звонок»

Витя шёл быстро. Впервые за долгое время он не брёл в растерянности, не плёлся, не выбирал привычные закутки, не прятался. Он шагал посередине дороги, не стараясь обходить редкие трупы. В его голове горела одна мысль — у него появилась цель.

А город молчал. Окна мёртвых домов и черепа первых жертв провожали его пустыми, безучастными взглядами. Где-то вдалеке хлопнула дверь — ровно один раз, как выстрел. И именно этот звук вывел Витю из транса.

Рация лежала в кармане. Он сжимал её на ходу, боясь, что голос вернётся и исчезнет прежде, чем он успеет ответить.

— Только бы не опоздать, — шептал он. — Только бы успеть.

Он не смотрел по сторонам. Почти. Лишь раз остановился — у перекрёстка, где раньше был хлебный киоск, где работала его мама. Витрина разбита, внутри темнота. Рядом на асфальте валялись детские останки. Витя безучастно перешагнул через них и пошёл дальше.

Школа появилась неожиданно, как всегда. Сначала — старые, теперь уже спиленные под корень тополя. Потом ржавая ограда с проломами. А за ней — серое п-образное здание с мутными от пыли окнами.

Витя остановился у ворот.

— Ненавижу это место, — тихо сказал он.

Причин было много. Одна — банальная: ему становилось не по себе от вида детских тел. За этот год он привык ко многому. Каких только ужасов не насмотрелся. Но дети — другое дело.

Витя видел, как умирают дети. Вспышка вызывает у них страх такой силы, что маленькие сердца не выдерживают нагрузки. Они безостановочно плачут. Но не громко. Многие жалобно зовут родителей. Пошевелиться не могут — страх сковывает. Помочь им нельзя. Они не реагируют на других. Да и другим не до них: вспышка не щадит никого.

Витя никогда не забудет тот день, когда он по глупости решил сократить путь через территорию детского садика. Оказалось, не все дети погибли при первых вспышках. И даже, третья, что накрыла его прямо возле входа в садик, не погубила всех. Он запретил себе вспоминать этот день и тот трусливый побег от тех, кто остался.

Но всё это было не главной причиной. Главная — он ненавидел каждый день, проведённый в этих стенах.

— Меня слышно? — с надеждой спросил Витя.

В ответ он услышал только помехи.

— Чёрт, всё-таки придётся заходить внутрь.

Школа стояла на единственном холме во всём городе, к тому же была пятиэтажной. Ему должно было хватить высоты. Витя поднял глаза на крышу. На ней стояла сотовая вышка.

— Если не получится на крыше, придётся рискнуть и залезть на эту бандуру. Ха-ха. А ведь ещё за неделю до вспышек запретили ставить вышки на крышах школ. Мне повезло.

Витя ещё раз попытался вызвать того человека, но снова ничего не получилось. Со злости плюнул под ноги и пошёл в школу.

Давно он тут не был. Если точнее — семнадцать лет. И будь его воля, никогда бы не вернулся. Девять лет своей ненавистной жизни он отдал этому проклятому месту. Витя хотел пойти в десятый, но перевестись не получилось. Потому он без церемоний забрал документы, снял копию для колледжа, а оригинал выбросил где-то в квартире, которая к этому моменту уже должна была догорать. Эта мысль заставила Витю слегка улыбнуться.

Улыбка быстро испарилась, когда он наткнулся на первые трупы. От них остались кости, волосы, да местами иссохшая кожа в обёртке из их одежд. Это значило, что они умерли самыми первыми, ведь после первой вспышки выжившие родители забрали выживших детей, по крайней мере Витя хотел верить, что у выживших родителей были выжившие дети и наоборот.

Трупы лежали сразу за открытой дверью, у металлоискателя.

— Странно. А почему вас даже не попытались увезти? — искренне удивился Витя.

В первую вспышку умерло очень много людей. Насколько Витя помнил ту экстренную передачу, погиб каждый десятый. Одномоментно, в муках ушли почти пятнадцать миллионов человек. И это только в его стране. Вскоре после этого из-за аварий, хаоса и паники погибло ещё около миллиона. Витя тогда зачем-то запоминал эти цифры. Но всё равно выжило достаточно много. Трупы тогда ещё пытались убирать, даже хоронить. А вот их почему-то не тронули.

Витя ещё раз посмотрел на старые трупы. Время поджимало. Каждая секунда могла стоить успеха. Но что-то заставило его остановиться.

— Почему вы тут? — прошептал он.

Он вздохнул.

— Вы, слава Богу, свою историю рассказать мне уже не можете. Но, к сожалению, и спросить вас не получится. Поэтому я сам представлю. Только быстро, я спешу. Я оказался не последним. Возможно, у меня скоро будет встреча с другом.

Витя внимательно изучил трупы. Один — в форме охраны. Двое — девочки лет десяти. Ещё один, скорее всего, парень-старшеклассник.

Охранник лежал на животе. Рука так и осталась сжатой — в ней, будто намертво впаянная, торчала резиновая дубинка. Следы крови ещё виднелись на ней. Череп имел следы трепанации, его височная часть состояла из металлической пластины. Рядом — две маленькие фигурки. Девчонки. Лет десяти, не больше. Их останки были спутаны, будто они до последнего жались друг к другу.

Чуть поодаль, на боку, лежал парень. Витя сразу понял: этот умер не сразу. Его рука так и осталась вытянутой, а в костлявых пальцах блестел перочинный нож. «Бабочка». Лезвие тёмное, в ржавой плёнке.

Витя смотрел, не двигаясь.

Он уже умел читать такие сцены, и теперь ему было понятно, почему их сразу не забрали. Выжившие подумали, что случилось убийство. Посчитали, что охранник сошёл с ума. Но нет, это была вспышка. Витя иногда встречал таких, которые вместо паники и страха впадали в безумие, становясь настоящими берсерками. Витя считал, что это, скорее всего, связано с ПТСР. Он знал нескольких таких берсерков. Знал и этого охранника.

Витя поднял бейджик, аккуратно протёр пластик от пыли и медленно покачал головой.

— Не отпустила вас Чечня, дядь Юр, — грустно произнёс он.

Дядя Юра, сержант из 131-й Майкопской бригады, уже не видел перед собой детей. Он видел иную реальность, которая до того была заперта в его израненной голове. И он бил. Бил, пока девочки не перестали шевелиться. А парень… тот парень, судя по трещинам на костях рук и сломанным рёбрам, умирал, но всё же успел. Подкрался, либо упал рядом, и вогнал нож ему в шею. Сзади. Чтобы наверняка.

Витя сглотнул.

— Вот тебе и долгая счастливая жизнь, — прошептал он.

Он обошёл тела, стараясь не наступить на кости. Одна из девочек лежала с протянутой к дверям рукой, будто и после смерти просила открыть. Витя отвёл от них взгляд и посмотрел на труп охранника.

— Простите меня, дядя Юра, — тихо сказал он. — Я пока не могу вас похоронить. Но я вернусь, обещаю.

И шагнул внутрь.

Витя помнил все коридоры, лестницы, классы. Ему не нужно было думать над маршрутом. Всё его естество было направлено на одно желание — убраться отсюда как можно скорее. И он бы побежал, если бы не вездесущий хаос. Судя по следам крови на стенах и импровизированным баррикадам, дядю Юру долго не могли остановить.

— Это место стало адом не только для меня одного, — буркнул Витя.

Он грустно покачал головой. Конечно, он ненавидел эту школу и часто представлял себе казни египетские для неё. Но сейчас, глядя на следы ужасного погрома, он вдруг почувствовал… грусть? Всё же в этих стенах работали и хорошие люди. А у самого Вити здесь были подобия друзей и даже первая любовь.

Витя усилием воли отогнал лишние мысли. Быстро взлетел по лестнице на четвёртый этаж. Вход на пятый был завален партами. Пришлось пройти по коридору в соседнее крыло, через учительскую — туда, где работала ненавистная ему тварь. Витя пролетел через коридор, поднялся на пятый этаж, а оттуда, сбив пожарным топором замок, выбрался на крышу.

Свежий воздух приободрил его. Подойдя к краю, он нажал на кнопку.

— Меня слышно? — отчеканил он.

Но ответа не было.

— Меня слышно или нет? Ответьте мне! — прокричал он.

Затем поднёс рацию ближе и прошептал:

— Ждите. Я поднимусь на вышку.

Витя тихо выругался, посмотрел на вышку сотовой связи как на последнюю надежду и решил подняться. Он подошёл к ней, неуверенно схватился, тяжело вздохнул и пополз наверх.

И он бы смог подняться до конца, если бы не стресс, тяжёлое похмелье и нервный срыв, которые скрыли первые признаки надвигающейся вспышки.

Перед глазами Вити поплыло. Резкая, ни с чем не сравнимая боль ударила в мозг. Волна паники и страха за секунду прокатилась по телу. Но на этот раз — не только из-за вспышки.

Витя посмотрел вниз. Метра четыре-пять. Хватка начала ослабевать, но он не стал спускаться. Наоборот, попытался лезть вверх.

— Может, на этот раз у меня получится, — сквозь сжатые зубы процедил он.

Новая вспышка боли ударила по нему, тело свело судорогой. Витя непроизвольно закрыл глаза и отдался воле случая.

Открыть глаза он боялся.

Его пинали уже несколько минут. Витя думал притвориться, что потерял сознание, но молчание только раззадорило обидчиков. Жертва не зовёт на помощь и не привлекает внимания — для них это приятный бонус.

Всё это длилось вечно, пока он, сквозь контузию, не услышал, как в него начали плевать. Затем ещё пара ударов — и всё закончилось. Им надоело его бить.

Витя почти потерял сознание, как вдруг почувствовал, что руки схватили его и начали поднимать. Витя понимал: он не смог бы выдержать очередную порцию побоев.

— Пожалуйста, перестаньте. Я уже не могу. Заберите все мои вещи, я уйду из школы, только перестаньте. Я же умру, — залепетал разбитыми губами Витя.

Ударов не последовало, и Витя от удивления открыл глаза, но из-за крови ничего не мог разглядеть.

— Сынок, скажи мне, кто это тебя так? — услышал он знакомый голос.

— Я не могу сказать. В прошлый раз они меня за это почти убили, — обречённо ответил Витя. — Пожалуйста, не говорите никому! — взмолился он.

— Вить, рано или поздно тебя отлупят так, что ты либо умрёшь, либо останешься инвалидом. Ты говорил родителям? Почему они не реагируют? Они вообще знают, что тебе плохо? — с искренним переживанием спросил дядя Юра.

— Дядя Юра, всё нормально. Я разберусь. — С обидой произнёс Витя.

— Что «нормально», а? Ты совсем дурак? Они ведь самые настоящие шакалы. Как долго это продолжается? Скажи, Витя, из-за чего они прицепились именно к тебе? — не унимался дядя Юра.

Витя протёр глаза и увидел покрытое щетиной лицо самого настоящего атлета. Дядя Юра выглядел для Вити как оживший рисунок Зевса из книги по истории. Витя уважал его за силу и любил за доброту. Дядя Юра был единственным взрослым, кто не игнорировал его и не травил. А ещё дядя Юра мог рассказать ему интересные истории про войну в горах.

Иногда, рассказывая такую историю, дядя Юра замирал. Глаза становились пустыми, безжизненными, как у манекена. После такого ступора он резко трогал место, где стояла металлическая пластина, выругивался, и всё возвращалось на круги своя.

Дядя Юра очень любил Витю. И Витя не понимал почему. Только спустя годы он узнал правду.

— Не знаю. Наверное, я им просто не нравлюсь, — попытался соврать Витя.

— Ты кому врать решил, щенок? — серьёзно спросил дядя Юра.

Витя посмотрел на обеспокоенное лицо охранника, опустил взгляд и увидел, что вся его школьная форма порвана и сильно испачкана. Мама его убьёт.

Это стало последней каплей.

Витя заплакал. Не громко, а тихо, изредка поскуливая. Ему надоела такая жизнь, а другой он не видел.

Дядя Юра достал из кармана куртки платок, вытер Витины слёзы, а затем аккуратно протёр лицо от крови и слюней.

— Вить, ты это, успокойся. Плохое случается, но руки опускать не нужно. Ты ведь помнишь мою историю про засаду?

— Помню, Дядь Юр, — сквозь всхлипы ответил Витя.

— Тогда мне казалось, что всё, это конец. Для многих это концом и стало. А ты, Вить, ещё молодой. Подрастёшь немного, натренируешься и выцепишь этих гадов по одиночке. Да я сам тебя научу драться!

Витя вытер слёзы и спросил:

— Правда научите? — умоляюще произнёс он.

— Да я тебе хоть когда-то врал? Научу всему, чему меня учили и чему сам научился. Одного-двух самых горлопанистых выстегнешь как следует, а там все уже начнут бояться.

Витя на секунду представил мир, где люди его сторонятся и совсем не трогают. От этой мысли стало так хорошо, что улыбка невольно проступила на бледном лице.

— Я обязательно вырасту, Дядь Юр, и стану самым сильным!

Дядя Юра улыбнулся.

— Знаешь, что бы там у тебя в семье ни было, ты вырастешь. У самого семья появится. Хорошая. Где все друг друга будут любить. Не позволяй плохим людям ломать твою жизнь. Усёк?

Витя удовлетворённо кивнул.

— Отлично. А теперь пойдём в мою каптёрку, умоешься там и в порядок себя приведёшь. И кстати, а что ты делал тут, на крыше?

Витя отвёл взгляд. Он боялся сказать правду. Тем более единственному человеку, который заботился о нём.

— Вышел посмотреть на город. Дверь не заперта была, а за мной эти увязались, — соврал Витя.

Дядя Юра ничего не стал отвечать. Он посмотрел на край крыши, затем на Витю, грустно вздохнул и потрепал рукой его по голове.

— Пойдём, сынок. Тебе ещё на уроки нужно успеть.

Дядя Юра поднял его рюкзак и они спустились на пятый этаж. Витя увидел дверь учительской и машинально отвернулся. Сердце забилось, как у загнанной птицы. Дядя Юра всё заметил. Он молча обошёл Витю и встал между ним и учительской.

Витя никогда не говорил ему о причинах своей ненависти к учительнице истории и страха перед ней. Но дядя Юра и так всё знал. Наверное, все знали.

Они шли молча и вскоре дошли до каптёрки.

— Иди, Вить. Полотенце на стене, чистое. Вытрешься им. Если нужно что-то типа мочалки — на сушилке моя старая майка висит, возьми. Мыло на умывальнике. Ты это… голодный небось?

— Нет, дядь Юр. Утром у мамы хлеба с молоком поел.

— Ну, как хочешь. Мне брат с Краснодара сало подогнал. Могу угостить.

— Спасибо, дядь Юр. Я вправду не голодный, — снова соврал Витя.

— Ладно, малой. Бог с тобой. Иди умывайся, скоро закончится большая перемена.

Витя тщательно вычистил форму, вымыл голову от крови и вытерся полотенцем. Он посмотрел в зеркало и понял: шрамов прибавится. На секунду в зеркале он увидел не себя, а какого-то заросшего мужчину с безумным взглядом. Сальные волосы ниспадали до плеч. Шрамы были как у Вити.

Прежде чем он успел закричать, наваждение пропало. Витя протёр глаза.

— Видимо, меня ударили по голове чуть больше, чем стоило бы.

— Витя, бляха-муха, ты долго там намываться будешь? — раздался сердитый голос дяди Юры.

Витя пулей выскочил из каптёрки. Дядя Юра стоял с его портфелем в руках.

— На, держи. Ты что, звонок не слышал? Беги на уроки, да учись усердно, а то будешь всяких шалопаев в школе сторожить.

Витя ничего не сказал. Подбежал к дяде Юре, обнял его, забрал портфель и побежал на урок.

Пока Витя бежал, он почувствовал, что вес портфеля изменился. Это его озадачило. Витя подумал, что бывшие друзья подкинули какую-то гадость. Это разозлило.

Он подошёл ко входу школы, остановился и снял портфель. Живо его открыв, Витя чуть не заплакал. Внутри, аккуратно сложенные в пакет, лежали десяток бутербродов с салом и луком.

— Спасибо, дядя Юра! — с детским восторгом произнёс Витя.

— Не за что, сынок, — раздался голос возле входной двери.

Витя вздрогнул и медленно повернул голову ко входу.

Он увидел дядю Юру. Тот был весь в крови. В сжатой до предела руке он держал резиновую дубинку. С неё стекала кровь.

— Дядя Юра? — выдавил из себя Витя.

Дядя Юра молчал. Но бешеные глаза смотрели на Витю. Сквозь него.

— Дядя Юра? — снова позвал Витя.

Охранник ринулся на него, замахиваясь для смертельного удара. Витя от страха не мог сдвинуться с места. И прежде чем дубинка опустилась ему на голову, он очнулся.