Полная версия
Поединок с Арктикой. Победы и трагедии русских экспедиций
Яна Шклярская
Поединок с Арктикой. Победы и трагедии русских экспедиций
Научная редактура Ф. А. Романенко, кандидата географических наук, ведущего научного сотрудника кафедры геоморфологии и палеогеографии географического факультета МГУ им. Ломоносова, Почетного полярника, историка исследования и освоения Арктики и Антарктики, участника и руководителя десятков экспедиций в Арктику и Антарктику.
Информационный партнер издания – Ассоциация по сохранению и развитию природного и культурного наследия «Голос Севера».
© Шклярская Я. Г., текст, 2026
© Акимов М. С., иллюстрации, 2026
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *Terra incognita
Вот моя любимая карта Арктики, круглая, как линза. Будто смотришь сверху вниз с зависшего над полюсом дирижабля и видишь весь Северный Ледовитый океан, а вокруг него – острова и континенты, почти сомкнувшиеся у Берингова пролива и широко расступившиеся на Гренландском и Норвежском морях.
Карта эта проступала сквозь слепую белизну очень медленно, ценой сотен лет путешествий во льдах и тысяч сгинувших человеческих жизней. Даже в 1937 году, когда ее напечатали, некоторые границы островов все еще были нанесены пунктиром: например, давно известной Новой Земли; или архипелага Северная Земля, открытого в 1913 году, а нанесенного на карту лишь в 1930–1932 годах; Земли Санникова и Крокера вовсе исчезли с карты как несуществующие – потребовались годы и несколько экспедиций, чтобы это доказать.
Представьте на месте этого нежно-голубого океана торосистые льды[1], медленно и упрямо ползущие, увлекающие за собой вмерзшие суда, уносящие пеших путешественников мимо заветного острова спасения, обманчиво далекие под крылом гидроплана и внезапно раскалывающиеся под палаткой. Неудивительно, что Арктика долго оставалась terra incognita, несмотря на то, что, в отличие от Антарктики, она обитаема.
Здесь, на карте 1937 года, все циркумполярное пространство[2] уже исчерчено маршрутами. Пунктирами, точками, стрелками, сплошной линией соединены острова, архипелаги, континенты. В книге, которую вы держите в руках, мы познакомимся с первопроходцами, чьи следы оставались в беспредельной ледяной пустоте и на картах экспедиций. В фокусе нашей «линзы» период самого активного продвижения человека в высоких широтах, с конца XIX века до начала советского арктического десятилетия. Мы попробуем увеличить масштаб карты настолько, чтобы в линиях маршрутов разглядеть тонны снаряжения и припасов; обводы кораблей и дирижаблей; часы, дни, годы зимовок, переходов по льдам и разводьям; и самое удивительное, самое непредсказуемое – поступки людей, переплетения судеб, гибель первопроходцев или сбывшуюся надежду на спасение, намерения и цели. Что заставляло людей, голодая, отмораживая пальцы, теряя корабли, идти все дальше на Север? Разве мало им было других океанов и земель?
Зачем нам Арктика?
Было время, когда океанов действительно хватало не всем. В эпоху Великих географических открытий Испания и Португалия наперегонки объявляли новые земли своими владениями, и на одной планете им становилось тесновато. Гордиев узел их распрей разрубил папа римский Александр VI, буквально поделив мир пополам: восточную половину «отдал» Португалии, западную – Испании; и не только уже открытые земли, но и еще не обнаруженные. Действенную силу его решения мы наблюдаем до сих пор: Бразилия говорит на португальском языке, а остальная часть континента, по другую сторону «папского меридиана», – на испанском.
Обе сверхдержавы ревностно охраняли свои торговые пути, на это им хватало кораблей и золота. Что же оставалось другим европейским государствам, которые тоже хотели торговать с богатыми Китаем, Индией и мало ли еще какими экзотическими странами? Добираться в Азию через континент невообразимо долго и опасно: нужно пересекать множество границ и сталкиваться с иноверцами, не говоря уже о географических препятствиях. Идти куда бы то ни было морем всегда предпочтительней, особенно если ты англичанин или голландец. Лет через триста пророют Суэцкий канал, но пока единственный свободный путь на восток лежал через неизвестные, «ничейные» северные моря.
Страна холода и смерти
Увы, жест Александра VI, прочертившего на карте мира роковую линию, совпал с началом малого ледникового периода, который продлился до середины XIX века, поэтому за все это время ни одна экспедиция не открыла ни Северо-Западный, ни Северо-Восточный проход к Индии и Китаю. Храбрецы-мореплаватели в лучшем случае возвращались домой с грудой шкур, страшными рассказами, обновленными географическими картами и дипломатическими связями, но гораздо чаще экспедиции оборачивались огромными жертвами и убытками. Арктика оставалась непроницаемой, непознаваемой страной, где все умирают. Люди исчезали в ее льдах на долгие годы, не оставляя ни следов, ни очевидцев.
В одном из таких плаваний в 1597 году умер от цинги голландец Виллем Баренц. Триста лет спустя в зимовье его экспедиции на восточном побережье Новой Земли обнаружили, помимо утвари, монет и оружия большую книгу «История Китайской империи» на голландском языке. Навигатор Баренц всерьез направлялся в Китай, предполагая, что «поворот» в южные воды ждет его вскоре после Карского моря. Он и представить себе не мог гигантскую протяженность северного побережья Евразии! И никто тогда не мог. Дальше Обской губы, ведущей к сибирской Мангазее, столице пушного промысла, европейские суда не заходили.
До «края земли» первым добрался в середине XVII века казак Якутского острога Семён Дежнёв – не в поисках Китая, а в погоне за ясаком[3] и охотничьими трофеями. На кочах[4] обогнул он со товарищи «нос» Чукотского полуострова, названный впоследствии его именем, а через 80 лет тем же проливом прошел Витус Беринг и нанес побережье на карту. Обе экспедиции дошли до Дальнего Востока, разумеется не морем: на суда они пересаживались, только когда сплавлялись по рекам, или уж у самого того «края земли».
К тому времени, когда на картах появился Берингов пролив, путь в Китай и Индию через южные моря был свободен, и транзит Северо-Восточным морским проходом к Дальнему Востоку был уже не так интересен. Зато как связь с богатой Сибирью он становился все важнее, и попытки одолеть его не прекращались.
Пока в 1820–1824 годах Колымская экспедиция под началом лейтенанта Фердинанда Врангеля заполняла белые пятна Восточно-Сибирского побережья, Королевский военно-морской флот Великобритании с не меньшим упорством искал Северо-Западный проход в лабиринтах Канадского архипелага. После череды в разной степени успешных экспедиций завершить открытие прохода должна была команда сэра Джона Франклина на кораблях «Террор» и «Эребус». Последний раз китобои видели их в августе 1845 года в море Баффина. Дальнейшая судьба «Террора» и «Эребуса» детально неизвестна, но их исчезновение со всем цветом английского морского флота открыло ящик Пандоры.
Арктику – в массы
До поры до времени арктические исследования интересовали в основном их организаторов и бенефициаров. В массовом сознании Арктика почти не существовала. Но в случае с Франклином все было иначе: леди Джейн, его безутешная жена, сдаваться не собиралась и требовала от Адмиралтейства организовывать все новые и новые спасательные экспедиции. Таковых в последующие полстолетия было множество – и государственных, и частных. В поиски «Террора» и «Эребуса» были вовлечены сотни людей, о ходе экспедиций из газет узнавали миллионы; волна всенародного сочувствия леди Франклин нарастала.
Впервые спасение пропавшей экспедиции превратилось в огромную кампанию, в том числе в прессе. Теперь Арктика – это фронтир борьбы патриотического духа с небытием, а осмелившиеся его штурмовать – герои. Трагическая экспедиция Франклина стала национальным мифом Великобритании, истории о жертвах арктического мрака прочно вошли в европейскую массовую культуру.
Скажем наперед, одолеть Северо-Западный проход целиком удалось только норвежцу Руалю Амундсену в 1903–1906 годах, чего англичане ему никогда не простили; но к Амундсену мы еще вернемся.
Со второй половины XIX века ситуация в Арктике стала коренным образом меняться – началось потепление и, как следствие, эпоха последних крупных географических открытий. Экспедиции встречались на одних и тех же маршрутах, торговали с туземцами в одних и тех же становищах, нанимали одних и тех же капитанов, спасались на одних и тех же берегах. Прежде неприступная крепость, Арктика превращалась в довольно оживленное место. И теперь невозможно рассказать об одних мореплавателях, не упомянув других, с которыми они вольно или невольно пересекались.
В 1873 году австро-венгерская экспедиция, пытавшаяся найти все тот же Северо-Восточный путь, после годового дрейфа во льдах Баренцева моря неожиданно открыла огромный архипелаг – Землю Франца-Иосифа. На родине экспедицию сочли неудачной, поскольку ни одна из поставленных целей не была достигнута: проход не нашли, материк не обогнули, корабль остался во льдах – огромные убытки! Но за расширение владений империи, пускай и виртуальное, руководителей экспедиции – Юлиуса Пайера и Карла Вайпрехта – все же наградили.
Юлиус Пайер, офицер и художник, первым наносил на карту новооткрытые острова, он же стал одним из первых художников, с натуры изучавших арктический пейзаж. Картины – это то, чего остро не хватало публике в придачу к рассказам об Арктике. Две зимовки во льдах давали Пайеру моральное право писать картины, посвященные гибели британской экспедиции Джона Франклина 1845–1947 годов. Ее следы до сих пор искали по берегам Канадского архипелага, обнаруживая все больше страшных подробностей о поведении людей в экстремальной ситуации (в газетах шла полемика о возможном каннибализме).
Тот же Пайер осенью 1905 года пригласил Александра Борисова сделать выставку в Вене, с которой началось триумфальное европейское турне русского живописца. Александр Борисов прославился тем, что первым среди художников в 1900 году организовал собственную экспедицию в Арктику и построил на берегу пролива Маточкин Шар архипелага Новая Земля мастерскую, чтобы писать пейзажи с натуры, прямо на морозе.
В совершенно реалистических работах Борисова неоспоримо присутствовал мистический ужас. Не существующие нигде, кроме Арктики, колорит и пропорции рельефа, свет и оптические иллюзии, туманы, постоянная смена погоды были безусловной реальностью, но одновременно и завершенным символистским пейзажем. Даже в его книгах, написанных по следам экспедиций деловым стилем, встречаются вдруг экзистенциальные пассажи о пребывании в нездешнем мире, в «стране холода и смерти»[5], хотя среди целей поездки Борисова на Новую Землю была и вполне прагматичная – закрепить архипелаг за Российской империей путем картографирования и достоверного изображения всего, что там есть. Заслуги Борисова на этом поприще были так высоко оценены, что его прозвали «русским Нансеном», и именно Фритьоф Нансен вручил ему в Лондоне орден Святого Олафа, как знак принятия в полярное братство. Про самого Нансена мы еще поговорим дальше – рассказ о нем требует отдельной главы.
Произведения же Борисова сразу после его экспедиции попали в лучшие российские коллекции – Павла Третьякова в Москве и императора Александра III в Санкт-Петербурге. А для массового зрителя стали доступны наборы диапозитивов с картинами Борисова и его же пояснительными текстами.
Человечество столетиями пыталось освоить северные моря, но только с конца XIX века все, что происходило поблизости от обоих полюсов Земли – гибель или чудесное спасение, проникновение в аборигенные сообщества или поиск затерянных островов, – стало достоянием каждого человека, который читал газеты и книги, слушал радио, ходил в кино, а если повезло, то лично стоял в многотысячной толпе, встречая героев-полярников. Из terra incognita Арктика превращалась в феномен культуры – пугающая, смертельно опасная и неодолимо манящая. В Европе этот процесс совпал с распространением нового течения в искусстве – символизма с его тягой к потустороннему, загадочному и роковому. Символизм и Арктика резонировали, подпитывали друг друга. Вплоть до Второй мировой войны Крайний Север и Арктика были одним из центральных сюжетов искусства, а арктический нарратив, в свою очередь, на протяжении десятилетий сохранял символистскую интонацию.
Нансен – первая полярная суперзвезда
Датские корни и исландское имя норвежского героя;
– Путь в один конец через «зеленые луга» Гренландии;
– «Фрам» – корабль не для плавания, или три года на том свете;
– Дружба-соперничество с Россией;
– Мода на Арктику «размораживает» северные проекты.
Поклонник драматурга Генрика Ибсена, писателя Кнута Гамсуна, художника Эдварда Мунка; друг художника Эрика Вереншёлля, сказочника Мольтке Му, сосед и соперник в любви иллюстратора Герхарда Мюнте, в конце концов, муж выдающейся камерной певицы Евы Сарс, исполнительницы народных песен и музы Эдварда Грига, Нансен и сам был творческим человеком и талантливым художником. В нем слились наука и искусство. Выдающиеся экспедиции – пересечение Гренландии на лыжах в 1888–1889 и дрейф «Фрама» в Полярном море в 1893–1896, а также книги о них, живо написанные и проиллюстрированные автором, – принесли ему всемирную славу, навсегда связав Арктику с его именем и, что важно, его обликом нордического героя.
Нансен стал первой полярной суперзвездой. Именно его харизма насытила всю эпоху полярных исследований духом неумолимого стремления к цели и заставила миллионы людей верить в то, что достижение Северного и Южного полюсов – это не просто рекорды, не только исследования, но нечто вроде обретения тайного знания.
Талант Фритьофа Нансена увлекательно писать о своих экспедициях принес ему больше славы и денег, чем научные открытия. На протяжении всей жизни каждая его книга сразу переводилась на множество языков и мгновенно раскупалась. Бестселлером на все времена стала история экспедиции 1893–1896 годов «“Фрам” в Полярном море»[6] – настоящая сага о герое, отправившемся на чудо-корабле в неведомые воды, чуть ли не на тот свет; о прекрасной молодой жене, которая «дала имя кораблю»[7] и три года «имела мужество ждать»; о верном товарище и чудесном, почти невозможном спасении. И все это – не сказка, а достоверные факты! Вместе со знаниями о неведомых водах Нансен подарил своим читателям кое-что не менее, а то и более ценное, – чувство сопричастности настоящим приключениям.
Представление о Нансене как воплощенном герое легенд имело под собой более существенное основание, чем фантазии поклонников. В его собственной семье Фритьофа считали похожим не на родителей и ближайших предков, а на того строгого мужчину, чей потемневший портрет всегда висел в доме на почетном месте и в свое время перекочует в кабинет самого Фритьофа Нансена…
Юристы и мореплаватели
Фритьоф Нансен – символ национального возрождения Норвегии – был не совсем норвежцем: по отцовской линии он происходил из датского рода. По семейной традиции старшие сыновья Нансенов учились на юристов в Копенгагене и отправлялись в полупровинцию-полуколонию Дании – Норвегию – служить стряпчими. Там они женились на норвежках и в конце концов пустили корни.
Как только Дания проиграла войну вместе со своим союзником Наполеоном, Норвегия должна была войти в состав Швеции по условиям Кильского мира 1814 года. Но норвежцы перехватили инициативу, собрали стортинг[8] и провозгласили собственную Конституцию. Одним из редакторов этого исторического документа был дед Фритьофа, Ханс Лейердал Нансен (1764–1821). Ошеломленный шведский король пригрозил войной мятежной провинции, но не решился отнять Конституцию. С тех пор Норвегия, добившаяся внутренней автономии, жила мечтой о полном освобождении.
Хансу Лейердалу Нансену не пришлось дожить до этого светлого дня, но, мечтая о возвращении былого величия Норвегии, он называл своих детей именами героев и богов из древнеисландских саг. Например, его старший сын получил двойное имя Бальдур Фритьоф, что приблизительно соответствует славянскому Ярило Добрыня. Бальдур, разумеется, стал юристом. Та же участь была уготована и его старшему сыну, Фритьофу, родившемуся в 1861 году, но, к счастью, семейную традицию согласился продолжить младший Александр. А Фритьофу представилась полная свобода выбора, и он стал первопроходцем, исследователем, дипломатом и ученым – полной противоположностью всем Нансенам. Всем, кроме основателя рода – еще одного Ханса (1598–1667).
Сходство судеб Фритьофа и его прапрапрапрадеда Ханса Нансена поистине удивительно: оба ходили в арктические экспедиции, писали книги, занимались политикой, прожили 69 лет, и оба имели крепкие связи с русскими. Согласно семейному преданию, Ханс Нансен впервые отправился в северные моря на промысловом судне шестнадцатилетним юношей, зимовал в Коле, а в следующий сезон пешком прошел от Мурмана до Ковно (нынешний Каунас) и выучил русский язык. В 21 год Ханс был начальником датской промышленной экспедиции за пушниной на Печору, затем полтора десятка лет работал в Датско-исландской компании, написал книгу о своих приключениях, в 46 лет стал первым бургомистром Копенгагена, а последние годы жизни служил судьей Верховного суда. Это он заложил незыблемую традицию – старшие сыновья Нансенов становятся юристами. Больше никаких опасных плаваний!
Двести лет, до самого 1882 года ни один Нансен не покидал суши на значительный срок, пока Фритьоф не отправился на «Викинге» в воды Гренландии на промысел тюленей. Главным делом для него, студента зоологического факультета университета, была, конечно, не охота, а сбор научного материала. Впервые увидев великолепный ледяной купол Гренландии, Нансен задумался о своей собственной экспедиции – через самый большой остров в мире, остров, который еще никто никогда не пересекал.
Поперек Гренландии
Первая организованная Нансеном экспедиция должна была проверить гипотезу о том, что ледовый щит Гренландии не покрывает ее целиком, и в глубине острова, возможно, есть даже зеленые луга. Известные нам попытки преодолеть ледник начались с XVIII века; тогда быстро стало понятно, что это задача из разряда невозможных – тем не менее, смельчаки не переводились. Незадолго до Нансена Гренландию пытались покорить такой опытный исследователь, как Нильс Адольф Эрик Норденшёльд (в 1870 и 1883 годах) и такой упрямец, как Роберт Пири (в 1886 году) – эти имена нам встретятся еще не раз. Но они лишь подтвердили непроходимость гренландского ледника.
Фритьоф Нансен проанализировал опыт всех трех экспедиций и сделал вывод, что главная их ошибка кроется в неверно выбранном направлении движения. Его экспедиция будет стартовать не с западного, обжитого берега, как делали все до него, а, наоборот – с необитаемого восточного на запад. Так, чтобы некуда было возвращаться в случае неудачи. На первый взгляд, план казался абсурдным; Нансена упрекали в том, что он подвергает своих людей необоснованному риску. Сам же он рассуждал так: если люди идут с запада на восток, они не ждут впереди ничего хорошего – никто не сможет снять их с забитого льдами берега, а значит им придется проделать тот же путь в обратную сторону. Если же стартовать с безлюдного востока, то мысль об обитаемом западном береге будет вдохновлять, и чем меньше у людей будет оставаться сил, тем ближе спасительный поселок.
За полгода до экспедиции Нансен отправился в Копенгаген и лично изложил свой план самому Норденшёльду, к тому времени всемирно признанному исследователю Шпицбергена и Гренландии, покорителю Северо-Восточного прохода[9]. Этот выдающийся человек выслушал молодого Нансена и… признал его правоту. Несколько вечеров они вместе обсуждали детали перехода, и на прощание Норденшёльд даже подарил Нансену свои крепкие сапоги. Да только вряд ли тот ими воспользовался.
Нансен помнил, что трое саами из отряда Норденшёльда смогли пройти на лыжах еще семьдесят километров от крайней стоянки экспедиции, и сделал ставку на проверенное веками снаряжение коренного северного народа. Прежде исследователи никогда не использовали лыжи как основное средство передвижения в Арктике, но для Нансена – многократного чемпиона Норвегии по лыжным гонкам – это было легким решением. Таким образом, в экспедиции могли участвовать только первоклассные лыжники, и неудивительно, что двое из них окажутся саами.
По саамским же образцам Нансен сконструировал нарты, части которых скреплялись кожаными ремнями, чтобы легко было их ремонтировать. Каждую из пяти нарт при попутном ветре можно было снабдить парусом – палатка состояла из пяти полотнищ. Никто не знал, какие температуры бывают в глубине острова, поэтому Нансен отказался от шерстяных спальных мешков в пользу меховых, а для облегчения веса придумал сшить всего два трехместных мешка. Но и это не все. Нансен спроектировал походную печь с минимальной потерей тепла для приготовления пищи и одновременно растапливания снега на питьевую воду. Она используется и сегодня, а принцип работы этого изобретения лег в основу нескольких модификаций походного «кухонного аппарата».
В 1888 году экспедиция из шести человек отправилась в путь. До стартовой позиции на восточном берегу Гренландии добирались с трудом: зверобойное судно «Ясон» спустило две шлюпки на припай и ушло, а Нансену с его маленьким отрядом пришлось целый месяц пробираться сквозь льдины, расталкивая их веслами, а то и разрубая топором; дрейфовать вдоль берега на юг, чтобы потом по целым дням грести на север, пытаясь вернуться к назначенной точке. Короткое арктическое лето истекало, и Нансен принял решение, не теряя времени, начать подъем на ледник и идти не к Кристиансхобу, а южнее, к Готхобу. Много дней они взбирались на ледовый щит, таща за собой тогда почти полный груз.
Нансену не удалось раздобыть ездовых собак, и приходилось рассчитывать только на тягловую силу шестерых человек. Поэтому продуктов они везли так мало, что постоянно были полуголодные. Мучительно не хватало жиров. От истощения команду спасло то, что переход длился относительно недолго – сорок один день, а они были молоды и здоровы. Спирта для печки тоже было в обрез, и Нансен разводил огонь только сам, поскольку лучше всех управлялся со своим изобретением. Каждое утро (а на самом деле вечер, потому что они шли по ночам) Нансен первым вылезал из спального мешка, готовил кофе и подавал его всем «в постель».
Переход через ледник начался 15 августа и завершился 24 сентября 1888 года, все оставались живыми и здоровыми. Впервые были пройдены 472 километра по совершенно неизвестному, непредсказуемому пространству, чтобы познать его, измерить и сообщить миру, каково оно. В те годы не было другого способа получить эти знания, кроме как подвергнуть себя воздействию terra incognita – многодневным метелям, экстремальным колебаниям суточной температуры, риску провалиться в бездонные трещины – и при этом неукоснительно вести наблюдения, измерения и записи.
Экспедиция доказала, что ледовый щит Гренландии – сплошной, толщина его значительно превышает 200 м. Метеонаблюдения позволили установить существование второго полюса холода в Восточном полушарии.
Но большой земле пришлось подождать этих сведений еще несколько месяцев после окончания экспедиции. Пока Нансен и его товарищи добирались до Готхоба, последний в этом году пароход на континент уже ушел, им удалось лишь передать с ним весточку, что они живы и здоровы, а самим пришлось остаться зимовать в Гренландии. Поначалу их охватило отчаяние, но вскоре все нашли себе занятия. Нансен почти постоянно жил не в датском поселке, а с инуитами. Он учился у них плавать на каяке, ездить на собачьих упряжках, охотиться с их оружием, говорить на их языке. Этнографы называют это методом включенного наблюдения. Нансен наблюдал и за датчанами-колонистами, которые из благих побуждений обращали эскимосов в свою веру и навязывали им свой образ жизни. Сам человек западной цивилизации, Нансен принимал сторону первобытного охотника и считал, что лучшее, что европейцы могут сделать для Гренландии, – это поскорее убраться оттуда и оставить инуитов в покое.
