Сапёрный рубеж. Последний мост

Руднев стоял на бугре и видел голову колонны: строй смешался с потоком. Впереди шли машины, за ними пешие, между машинами опять пешие, потом опять машины, и всё это двигалось с той особой ровной медленностью, при которой ничего нельзя ни ускорить, ни остановить по частям.

А по настилу в это время шли телеги от Каменки на восток, к лесной дороге, — по одной, как договорено, с интервалом. Одна уже вошла на настил, три стояли за ней на западном подходе, у самой вехи, ожидая своей очереди.

Колонна догоняла телеги у единственного западного горла. Если пустить её голову, медленные возы и машины запрут один и тот же выход.

— Западный! — крикнул Руднев. — Стой колонну! Не пускать в горло!

— Как её стоять, товарищ лейтенант?!

— Телом! И зови меня, не решай сам!

Он побежал вниз.

Головная машина колонны уже подошла к горлу, и наблюдатель вышел ей навстречу, и она встала, а за ней встала вторая. Следующая не затормозила вовремя, толкнула вторую, и та подалась вперёд.

Руднев добежал до третьей и постучал по крылу.

— Назад полкорпуса.

— Куда назад, тут сзади ещё!

— Полкорпуса. Ты вторую подпираешь, ей потом не выехать.

Шофёр выругался, но сдал.

Из кабины головной вышел капитан.

Он был лет под сорок, широкий, в выгоревшей до белизны гимнастёрке. Сначала он посмотрел на настил и телеги; взгляд переходил с одной на другую, губы шевельнулись при счёте. Только потом капитан повернулся к Рудневу.

— Кто здесь?

— Лейтенант Руднев, командир сапёрного взвода. Переправа моя.

— Капитан Веденеев. — Он не подал руки и не стал терять на это время. — Убирай телеги. Мне надо идти.

— Не уберу сразу. У меня на настиле одна и на подходе три.

— Значит, за две минуты уберёшь.

— За две не выйдет, — сказал Руднев. — Настил у меня по одному. Встречно не заводим. Если я сейчас пущу вам голову следом за телегой, машины упрутся в неё на восточном сходе и запрут горло.

Веденеев посмотрел на него, и это был короткий, деловой, ничего не обещающий взгляд.

— Лейтенант. У меня за спиной дорога, по которой сейчас идут не только мои. Я держу её столько, сколько держу. Каждая минута, что я стою здесь, — это минута, которую я не стою там.

— Понимаю.

— Не понимаешь. — Он сказал это без злости. — Я не тороплюсь. Я считаю.

— Я тоже считаю, — сказал Руднев. — У меня подход прорезан по левому боку. Если ваша голова войдёт, пока телеги не ушли с восточного схода, первые машины встанут за ними, хвост заполнит горло, и тогда встанет вся ваша колонна.

Веденеев помолчал.

— Сколько тебе надо?

— Двадцать минут, чтобы очистить настил и подход. И ваших людей.

— Каких моих людей?

— Двоих на регулировку. Мои посты знают дорогу, но ваши вас слушают. Мне на вашей стороне нужен ваш голос, а не мой.

— Двадцать минут, — сказал Веденеев. — Не двадцать пять.

— Двадцать, — сказал Руднев. — И ещё одно, товарищ капитан. Пока идёт ваша колонна, у меня на площадке за кустами будут стоять телеги и люди. Они не поедут и вам не помешают. Но если кто-то из ваших полезет туда развернуться или заночевать — я его оттуда выгоню, и это будет некрасиво.

— Не полезут.

— Скажите им сами. Мне они не поверят.

Веденеев обернулся к своим и крикнул в колонну — коротко, двумя фразами, — и колонна встала, и по ней пошло вперёд и назад, как идёт по длинной верёвке, если дёрнуть за конец.

* * *

Левченко пришла со стороны площадки почти сразу.

— Что стало?

— Стало вот это, — сказал Руднев и показал.

Она посмотрела на колонну, на головную машину, на пеших между машинами и сразу назвала положение телег.

— Мои три на подходе и одна на настиле.

— И ещё сколько не вышло от дворов?

— Ещё четыре. Они сейчас собираются, они не выехали.

— Пошлите сказать, чтоб не выезжали. Прямо сейчас.

Она обернулась к ближайшему возчику, и тот побежал к развилке на запад.

— Теперь эти три, — сказала она. — Куда?

— На площадку. Не на дорогу, не на обочину — на площадку, за кусты, и там развернуть оглоблями к дороге, чтобы потом не пятиться.

— Площадка ваша под санитарных.

— Под санитарных, — сказал Руднев. — Сегодня и под вас. Вторая медицинская веха лежит вдоль дороги, срочного знака нет.

Левченко пошла к телегам и стала разворачивать их сама.

Она делала это не так, как сделал бы он. Она не махала и не кричала «все туда». Она подошла к первой, назвала возчика, сказала два слова про его двор и про то, что он вёз, и объяснила, куда ехать и почему. Потом ко второй. Потом к третьей. Первая уже разворачивалась, когда она ещё говорила со второй.

Третий возчик не поехал.

— Я тут постою, — сказал он. — Мне на площадку не надо, я у обочины.

Левченко не стала повышать голос.

— У обочины ты будешь стоять до вечера, потому что мимо тебя пойдёт колонна, и она пойдёт по обочине тоже. И у тебя в телеге не мешки.

— Так я...

— Ты поедешь на площадку и станешь третьим, за ними. — Она назвала оба двора и добавила ещё что-то короткое, чего Руднев не расслышал.

Возчик подобрал вожжи и поехал.

— Быстрее нельзя? — спросил подошедший Веденеев.

— Можно, — сказала Левченко, не оборачиваясь. — Только тогда они поедут не туда, куда я послала, а туда, куда каждый сам решит. И вы будете их отсюда до ночи выковыривать.

Веденеев проводил взглядом первую телегу, затем освободившийся край дороги.

— Хозяйка, — сказал он, — а за развилкой у вас кто?

— Люди, — сказала она. — Мои. И они от дворов выехать не могут, потому что вы здесь дорогу заняли.

— Я не стою. Я иду.

— Так идите.

Телега, уже вошедшая на настил, сошла на восточный подход. Три остальные ушли с западной дороги на площадку. Настил опустел.

— Товарищ капитан, — сказал Руднев. — Теперь я вам скажу, что я сниму со своего порядка, а что не сниму. Чтобы вы потом не думали, что я тянул.

— Говори.

— Первое. Проверку кромки после каждой гружёной я не сниму. Сокращу её до заранее названных признаков; полный осмотр будет при любом из них.

— До чего сокращаешь?

— Гущин!

Старшина был уже рядом.

— Скажи.

— Сначала смотрю сверху, — сказал Гущин. — Стоит ли в следе вода; поднялся ли горб выше вот этой черты. — Он показал на веху. — И как звучит под задним колесом на выходе из горла. Если перемены нет, докладываю и ждём решения. Если есть — закрываем оба входа, выводим людей с полосы, назначенный наблюдатель проверяет границу, а работу ведём только при закрытом доступе. После неё люди выходят, проверку повторяем. Тогда вы стоите, товарищ капитан, сколько понадобится.

— Кто решает?

— Я решаю, — сказал Гущин.

Веденеев посмотрел на Руднева.

— Он?

— Он решает, нужна ли работа. Открываю движение я после повторной проверки. Говорю это сейчас, при нём и при вас, чтобы при остановке не спорить.

— Принято, — сказал Веденеев. — Второе что?

— Второе. По одному я не отменю. Ни за что и ни при каких. И встречно заводить не буду.

— А если я тебе прикажу?

— Вы мне не прикажете, — сказал Руднев. — Мы с вами не по одной линии. А если бы приказали, я бы записал ваш приказ, вашу фамилию и время и всё равно не завёл, и вы бы это сейчас так же говорили на моём месте.

Веденеев коротко хмыкнул.

— Двоих я тебе дал. Куда их?

— Одного на ваш конец очереди, за поворот. Пусть держит хвост и не даёт ему наползать. Второго — на восточный сход. Там на выходе поле, там все разъезжаются веером, и мне нужно, чтобы они разъезжались, а не стояли.

— Дам третьего, — сказал Веденеев. — На хвост нужны двое, у меня там пешие.

— И вот что, — сказал Руднев. — Пеших я по настилу вместе с машинами не пущу.

— А как?

— Группами, между машинами, справа. Машины на это время стоят. На выходе людей надо сразу заворачивать в поле, иначе они потянутся вдоль дороги и следующая машина пойдёт по ним.

— Это я беру на себя, — сказал Веденеев. — Сам стану.

— Вы?

— Я. — Он посмотрел на настил. — Меня они слушают, а твоего человека они в спину толкнут и не заметят.

* * *

Пошли в два двадцать.

Головная взяла горло по правой, и Гущин, стоя на бровке, проводил её глазами до самого выхода и не двинулся с места.

— Чисто!

— Вторая! — крикнул наблюдатель.

Вторая пошла.

Руднев стоял у самой кромки, там, где накануне утром лежал Жук, и смотрел под колёса. Жук был рядом, на земле, и молчал.

— Чисто!

— Третья!

Третья вошла в горло с креном, взяла левее, и Жук приподнялся на локте, но не крикнул, и она сама ушла вправо.

— Стоп! — сказал Гущин.

Всё встало.

Оба поста повторили закрытие, людей с рабочей полосы вывели. Только тогда Гущин подошёл к кромке снаружи — не бегом, обычным шагом. Он присел, посмотрел и поднялся.

— Идёт вода, — сказал он. — След набирает. Закрыто до проверки.

— Закрыто до проверки! — крикнул Руднев в сторону поворота.

Оттуда откликнулся веденеевский регулировщик — спорить не стал, повторил: «Закрыто до проверки!» Слова пошли по колонне, движение остановилось.

Назначенные люди подошли к отмеченному месту только после закрытия обоих входов. Пока они работали, на полосу никого не пускали. Потом люди вышли, Гущин повторно проверил кромку снаружи и сам прошёл по освобождённому месту туда и обратно.

— Открываю. Пошли, — сказал Руднев.

Следующая. Ещё одна.

В очередном промежутке шли пешие. Их пропустили группой, по краю, справа, и Веденеев стоял на выходе и заворачивал их с настила в поле рукой, коротко, каждому, и они сворачивали.

Их было много, и шли они по-разному. Одни шли ровно, другие держались за борт остановившейся машины и отпускали его в последний момент. Несколько человек несли товарища на скрещённых руках и на настиле сбились с ноги; настил под ними отзывался тише и чаще, чем под машинами.

Руднев отмечал их краем зрения, а смотрел под колёса: за колёса отвечал он, за людей на настиле в эту минуту — Веденеев. Такое разделение сейчас работало.

Бельский сидел на восточном сходе с тетрадью и писал, не поднимая головы, и один раз крикнул:

— Товарищ лейтенант, я не успеваю по каждой!

— Тогда пиши смену групп и все остановки!

— Есть!

Одна из следующих машин села.

Она не завалилась и не ушла в мягкое — она просто встала, потеряв задними, на самом выходе из горла, и завыла, и под колёсами полетело.

— Не газуй! — заорал Гущин, махая обеими руками. — Не газуй, глуши!

Шофёр заглушил.

Подбежали сапёры. Когда их усилия не хватило, Веденеев без единого слова снял с ближней машины своих и поставил их сзади, и машина пошла — не с рывка, а с натуги, вылезла и покатилась.

— След! — сказал Гущин, показывая на оба входа.

Оба входа оставались закрыты. Машина освободила сход, люди вышли с полосы, назначенный наблюдатель сверил кромку с отметкой и доложил. Гущин назвал результат Рудневу. На хвосте стояли веденеевские, на голове — сам Веденеев; колонна ждала без крика.

— Готово, — сказал Гущин.

— Открываю. Следующая! — крикнул Руднев.

Позже Гущин остановил ещё раз — на этот раз из-за звука.

— Слышали?

— Нет.

— Под задним. На выходе. Вот такое. — Он не смог показать голосом и показал ладонью, приложив её к бревну и оттянув. — Как будто отлипает.

— Что это?

— Не знаю что. Знаю, что вчера такого не было.

Руднев закрыл оба входа и вывел людей с рабочей полосы. Только после этого Гущин спустился к отмеченному месту и пробыл там дольше, чем в прошлый раз. Веденеев подошёл, встал рядом с Рудневым и молчал. Не спрашивал, не торопил — просто стоял, сжав ремень часов пальцами.

— Явной перемены не вижу, — сказал Гущин, вернувшись на дорогу. — Земля отходит от старого следа пластом, а под ним сухо. Причину звука не установил.

— Точно?

— На сейчас явной перемены не вижу. После следующей гружёной проверим снова.

— Открываю, — сказал Руднев.

— Идём, — повторил Веденеев без упрёка.

К пяти хвост колонны уже показался из-за западного поворота.

* * *

Последняя машина сошла с настила в семнадцать десять, взяла восточный сход и ушла в поле. Поднятая колёсами пыль ещё некоторое время оседала над дорогой.

Подход опустел, и в этой пустоте стало слышно реку — весь день её не было слышно вовсе.

Сапёры сидели где стояли. Один спал сидя, привалившись к столбу, с лопатой между колен, и его не будили. Гущин пересчитал инструмент, обнаружил лопату с треснувшим черенком и сел её перевязывать.

— Восемнадцать, — сказал Бельский, ни к кому не обращаясь.

— Что восемнадцать?

— Нас восемнадцать. Я посчитал. Я почему-то посчитал.

— Правильно посчитал, — сказал Руднев.

Руднев прошёл весь подход, от поворота до горла, и шёл медленно: ноги держали хуже, чем утром. Левая кромка была разбита на всю длину. Она оказалась не хуже ожидаемого; это была единственная хорошая новость.

— Жук.

— Тут.

— Говори.

— По видимой кромке различий не осталось, — сказал Жук. — Прежнего отдельного места не покажу.

— Это лучше или хуже?

— Хуже для осмотра. — Жук помолчал. — Раньше я знал, где смотреть. Теперь смотреть надо по всей отмеченной длине.

Веденеев подошёл, вытирая шею.

— Два часа пятьдесят, — сказал он. — Я думал, будет шесть.

— Могло быть шесть. Было бы шесть, если бы вы не дали людей.

— Люди — дешевле времени, — сказал Веденеев. — Я это поздно понял, но понял.

Веденеев посмотрел на настил.

— Ты мне вот что скажи, лейтенант. Ты завтра так же сможешь?

— Смогу. Медленнее.

— Почему медленнее?

— Потому что подход после вас другой. Гущину теперь надо будет лазать чаще, а не реже.

Веденеев кивнул и ещё раз посмотрел на восточный сход.

— Регулировщиков заберу двоих, третьего оставлю до утра, — сказал он. — И скажу своим на хвосте: на Каменке стоят по делу. Это тебе больше даст, чем бумага.

— Спасибо.

— Не спасибо. — Веденеев сел на бревно, и стало видно, как он устал. — Ты меня слушай дальше, лейтенант, потому что дальше неприятное.

Он говорил не громко, и Руднев не звал ни Бельского, ни Гущина.

— Нам передали по дороге, — сказал Веденеев. — На могилёвском направлении немец Днепр перешёл. Где именно и какими силами — я не знаю и врать не буду. Сам не видел.

Руднев ничего не сказал.

— Я тебе это говорю не для сведения, — продолжал Веденеев. — Я тебе это говорю к сроку. У тебя тут своя запись, у меня свой срок. Твоя запись говорит: держать до отдельной команды. Мой срок — держать столько, сколько смогу. Так вот, если он перешёл, то моё «сколько смогу» стало короче. И твоё «до команды» — не знаю. Может, оно тоже стало короче, а тебе про это ещё не сказали.

— Связь после короткого вызова снова пропала.

— Значит, тебе и не скажут вовремя. — Веденеев поднялся. — Я тебе, лейтенант, спорить не буду. Я тебе скажу заранее, чтобы ты не удивился: рано или поздно я к тебе приду и скажу, что мне пора, а тебе будет рано. Вот тогда мы с тобой и поговорим.

— Поговорим.

— Ну и хорошо, что заранее.

Он ушёл к своим.

Левченко стояла у площадки и ждала, когда он уйдёт. Дождалась.

Телеги на площадке стояли, как она их поставила, — оглоблями к дороге, в один ряд, и между ними было место для прохода. За весь проход колонны ни одна не сдвинулась.

— Кормили? — спросил Руднев.

— Кормили. И поили выше вехи, как ваш велел.

— Хорошо.

— Ничего хорошего, — сказала она. — Просто ждали.

— Ещё четыре у дворов, — сказала она. — Они ждут с двух часов.

— Пускайте тех, что на площадке, — по одной, как шли. Остальным передайте: собраться сегодня и ждать нового окна. — Руднев посмотрел на восток, где над полем ещё висела пыль от колонны.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что будет завтра, — сказал он. — И это не оговорка. Пусть будут готовы сегодня, но без моего окна не входят.

Левченко посмотрела на него внимательно, как смотрела на развилке в первый день.

— Значит, телеги с площадки пойдут до темноты. Остальные ждут; людей ночью не поведу, — сказала она и пошла к своим.

Бельский подошёл с тетрадью, раскрытой на исписанном развороте.

— Товарищ лейтенант, вписывать?

— Что?

— Про Днепр. Вы с капитаном говорили, я слышал последнее.

Руднев взял тетрадь, посмотрел на страницу, где стояли столбцы: участок, кто, время, ограничение, — и перевернул лист.

— На следующей странице той же тетради, — сказал он. — И первой строкой: «Со слов капитана Веденеева, десятого июля, около семнадцати тридцати; ему передали по дороге; сам не видел».