Сапёрный рубеж. Последний мост

— Не уберу, — сказал Руднев, подходя. — Глуши.

— Я не глушу, я иду.

— Ты сейчас не идёшь. Ты стоишь.

Шофёр всё-таки не заглушил. Он вылез, оставив дверь открытой, выпрямился и посмотрел на Руднева, потом на перекрытое горло.

— Товарищ лейтенант. Меня на той стороне ждут сейчас, и ждут не завтра.

— Верю.

— Так пропусти.

— Пропущу, — сказал Руднев. — Через час.

Шофёр посмотрел на него, потом на переправу, потом опять на него и сжал челюсть.

— За час меня в другом месте похоронят, — сказал он.

— Если ты сядешь у меня на левом боку, тебя тоже похоронят, и уже без разговоров, потому что вынимать тебя будем мы, а вынимать тут нечем и некем.

— Я не сяду.

— Ты сядешь, — сказал Руднев спокойно. — Не потому, что ты плохой шофёр. Потому что тебе навстречу выйдет подвода, ты возьмёшь влево, а слева у нас уже прорезано.

— Так уберите подводу.

— Вот я её и убираю. — Он повернулся. — Западный! Всё, что подходит с запада, — за поворот и стоять. Восточный: с той стороны на настил не пускать никого, ни порожних, ни пеших. Всё встало, пока не пройдёт этот.

Со стороны поворота уже подтягивались: сначала подвода, потом ещё одна машина, потом кто-то пеший с мешком. Люди начали слезать и подходить, и стало слышно, как позади, за кустами, кто-то заглушил мотор и сразу же завёл обратно.

Шофёр слушал всё это и мрачнел.

— Из-за меня встали.

— Из-за меня, — сказал Руднев.

— Мне бумага нужна.

— Какая?

— Такая. — Шофёр показал ребром ладони на кузов, потом себе на грудь. — Я приеду, а мне скажут: где был. Я скажу: стоял на переправе. Меня спросят: по чьему приказанию. Я скажу: там лейтенант стоял. Мне скажут: лейтенантов много.

— Правильно скажут.

Руднев обернулся и позвал:

— Бельский. С тетрадью и с чистым.

Бельский прибежал. Руднев положил на капот чистый лист, взял карандаш и написал сам, не диктуя: восьмого июля, задержан на переправе Каменка с шести двадцати; задержка по моему распоряжению для проверки подхода; движение встречное остановлено мной же. Потом поставил фамилию, звание, должность и расписался.

— Время выхода я тебе допишу, когда пойдёшь, — сказал он. — Чтобы не соврать в свою пользу.

Шофёр взял листок и прочёл его внимательно, шевеля губами на фамилии.

— Руднев, — сказал он.

— Руднев.

— Ладно. — Он сложил бумагу вчетверо и сунул под гимнастёрку. — Час так час. Только вы, товарищ лейтенант, учтите: если у вас там сломается и я встану на всю ночь, я эту бумажку не выкину.

— И не выкидывай.

Очередь за поворотом росла медленно и оттого особенно неприятно: не толпой, а по одному, и каждый новый, подходя, сначала спрашивал у предыдущего, потом шёл смотреть сам.

До горла дошли возчик и старший на машине; говорил старший.

— Товарищ лейтенант, вы кого пропускаете?

— Одного.

— А почему его?

— Потому что он первый подошёл к закрытому, — сказал Руднев. — И потому что я на нём смотрю дорогу. После него будет видно, как пускать остальных.

— А если не будет видно?

— Тогда я вам это скажу, и вы будете стоять дальше, и я вам объясню почему.

Старший постоял, поглядел на левый бок съезда, на две вехи с карандашными чертами для бечевы, на человека, лежащего у кромки.

— Он что там делает?

— Смотрит землю.

— Лёжа?

— Лёжа видно вдоль, — сказал Руднев. — Стоя видно сверху. Сверху эта земля выглядит хорошо.

Старший ушёл к своим и, судя по тому, что оттуда больше никто не приходил, что-то им сказал.

Гущин, проходя мимо с мотком, задержался.

— Хуторские не приходили?

— Нет.

— Придут.

— Придут, — сказал Руднев. — Придут — сам с ними говорить буду. Не посылай ко мне через людей.

* * *

Ожидание ушло не на разговоры.

— Слушать по одному, — сказал Руднев. — Контрольных наблюдателей четверо. Посты движения в это число не входят. Гущин.

— Я сбоку у настила, на твёрдом берегу. — Старшина показал выбранное место. — Отсюда вижу дерево и грунт под опорой. За дорогу не отвечаю, за подход не отвечаю, на кабину не гляжу. Если замечу перемену — отхожу от края и говорю человеку на берегу.

— Береговой повторяет твой сигнал.

— И скажите ему одно слово.

— Слово будет «стой», — сказал Руднев. — Кричит он, ты говоришь ему.

— Годится.

— Дальше. Я иду рядом, по обочине.

Гущин повернулся к нему от выбранного места.

— В кабину не садитесь.

— Не собирался.

— Собирались, — сказал старшина. — У вас на лице было написано. Не садитесь. Из кабины вы увидите то же, что шофёр, а он и так смотрит. Идите вне колеи и глядите под заднее.

— Я и говорю: иду рядом.

— Ну и хорошо, что мы с вами про одно.

— Жук.

— Я на левой кромке. — Жук не встал с земли, только приподнялся на локте. — Лежу вот тут, у самого края, и смотрю не на колесо, а на землю сбоку от колеса. Если земля перед ним пойдёт волной, увижу по кромке.

— Что значит «волной»?

— Значит, поверхность перед колесом подымется и потом сядет. Кто первый раз видит — думает, показалось.

— Если увидишь?

— Крикну «правее». Если не возьмёт — пост крикнет «стой».

Руднев посмотрел от места Жука к западному посту: оба видели друг друга.

— Принято. Кричишь «правее». Западный дублирует, а если машина не исправила ход — останавливает.

— Товарищ лейтенант, — сказал Бельский. — А я?

— Ты на восточном сходе, с тетрадью и с часами. Пишешь время: когда пошёл, когда середина, когда сошёл. И всё, что услышишь, — кто что крикнул и в каком порядке.

— А если я не услышу?

— Значит, напишешь, что не услышал. — Руднев посмотрел на него. — Не додумывай. Хуже нет, чем ровная запись про то, чего не было.

— Понял.

— Дальше. Ветка.

— Я, — сказал назначенный к ветке наблюдатель.

— Ты стоишь сбоку и смотришь только на ветку. Пока идёт машина, на неё все будут глядеть, а ты не гляди. Тебе на неё смотреть нечего, она без тебя пройдёт.

Контрольные роли не пересекались: Гущин смотрел сооружение, Жук — левую кромку, Бельский — время и команды, наблюдатель ветки — только ветку. Западный, средний и восточный посты регулировали движение и повторяли команды, но не подменяли их доклады.

Руднев прошёл весь путь сам, от места, где стояла гружёная, до восточного схода, и прошёл по обочине правой полосы — вне траектории колёс. У горла он проверил обе вехи, натянул бечеву по карандашным чертам, увидел узел над прежней кромкой и снял бечеву до прохода.

— Западный. Видишь обе вехи и прежнюю границу между ними?

— Вижу.

— Это не для шофёра. Это для тебя. Как заднее колесо пройдёт между вехами — ты перестаёшь смотреть на кабину и смотришь только на кромку.

Шофёр стоял у своей машины и слушал. Когда Руднев обошёл всех и вернулся, тот сказал:

— У вас так всегда?

— Так подробно — впервые.

— А раньше?

— Гружёные проводили, — сказал Руднев. — Но заранее назначенной контрольной проводки, где Гущин, Жук, Бельский и наблюдатель ветки отвечают каждый за своё, а результат входит в новый раздел тетради, ещё не было. Сейчас проводим её.

Шофёр хмыкнул, но не зло, и полез в кабину.

* * *

— Западный!

Рука пошла вверх.

— Пошёл!

Машина взяла с места ровно, без рывка.

Она пошла по правой. Правая была в ямах, машину трясло, в кузове под увязкой что-то поехало и стукнуло. Руднев шёл по обочине, вне траектории колёс, и смотрел не на кабину, а под заднее колесо.

— Держи правее! — крикнул западный.

— Правее! — повторил средний с бугра.

Перед горлом машину повело влево, туда, где было положе: колея на правой шла выше, и кузов накренился.

— Правее! — крикнул Жук с земли.

— Правее! — крикнул западный.

Шофёр довернул правее. Заднее колесо прошло внутри прежней границы между вехами, но рядом с ним, у левой кромки, земля пошла вверх коротким тёмным горбом и стала оседать.

Колесо пошло дальше по правой, а горб остался.

— Прошла кромку! — крикнул Жук.

Машина втянулась в горло и стала на настил. Доски отвечали под колёсами неровно; Руднев смотрел на их движение, не пытаясь по одному звуку решить, что происходит внизу.

Гущин на своей боковой позиции не отступил и сигнала не дал.

Человек на берегу смотрел на него и не кричал.

— Середина! — крикнул Бельский с восточного схода.

За серединой машина дошла до восточного схода, сошла с участка и остановилась. Только тогда стало слышно, что мотор всё это время работал ровно.

— Сошёл! — крикнул Бельский.

Бельский записал время сразу, не подходя, и только потом побежал смотреть.

Гущин отошёл от настила и подошёл к Рудневу.

— Ну? — спросил Руднев.

— Работало вместе, — сказал старшина. — Под известной опорой грунт с виду не изменился, старая починка рядом тоже. По дереву эта машина прошла.

* * *

Осматривали по своим участкам.

Гущин снова прошёл вдоль настила с безопасной боковой стороны и задержался у известных мест. Бельский сел на сходе дописывать. Жук не пошёл никуда: он остался лежать там же, где лежал, и подтянулся на локтях ближе к кромке.

Руднев подошёл к нему первым.

— Говори.

— Идите сюда и глядите отсюда, — сказал Жук. — Сверху не увидите.

Руднев лёг рядом.

По слову Жука Бельский снова натянул бечеву по чертам на двух вехах; узел показал прежнюю границу. Рядом с ней стоял тот самый тёмный горб, выдавленный вперёд и вбок, и он не осел до конца. За горбом шёл след, в нём уже собралась вода.

— Вон, — сказал Жук. — До прохода поверхность была целой. Теперь след нарушен, и в нём вода.

— Оно осядет?

— Не знаю. Может осесть, может остаться. — Он помолчал. — Товарищ лейтенант, вы меня не про то спрашиваете.

— А про что надо?

— Надо спросить: что будет, если вторая пойдёт по этому же месту сейчас.

— И что будет?

— Не знаю точно. — Жук приподнялся на локте. — Знаю, что первая шла по целой поверхности. Теперь поверхность нарушена, в следу вода. Вторая пойдёт уже по изменившейся полосе.

Руднев смотрел на воду, набравшуюся в след.

— Значит, машина прошла, а дорога стала хуже.

— Дорога стала хуже в одном месте, — поправил Жук. — Про всю не скажу. Я одну кромку смотрел.

— Бельский!

Бельский пришёл с тетрадью.

— Пиши. Проход состоялся, восьмого июля. Времена у тебя есть. Теперь добавь новое ограничение к прежнему, с этой минуты.

— Диктуйте.

— Участок — левая кромка западного подхода. Проверял — красноармеец Жук, сразу после прохода. Прежний режим остаётся: на участке одна машина, встречно и следом следующую не заводить. Новое ограничение — второй гружёной по следу первой не идти. Между гружёными — остановка на осмотр кромки. Пока не осмотрели, следующую не заводить.

Бельский писал и на середине остановился.

— Товарищ лейтенант, а сколько стоять?

— Пиши: пока Жук или тот, кого он назовёт, не сойдёт с кромки и не скажет.

— Это же не время.

— Это лучше времени. Время каждый прочтёт по-своему, а человек, сошедший с кромки, — это человек, сошедший с кромки.

— А снимает кто?

— Снимаю я после доклада Жука или того, кого он назначит.

Бельский дописал и провёл черту под записью, оставив место справа — для того, кто снимет.

Гущин закончил повторный осмотр со стороны и подошёл не сразу: сначала ещё раз оглянулся на известные места.

— По дереву докладываю, — сказал он. — Известный подмыв под опорой без видимой перемены. Старая починка рядом — тоже. Нового после этой машины не установил.

— Значит, держит.

— Значит, эта прошла, — сказал Гущин. — Я вам про одну машину сказал, а вы услышали про мост. Так не пойдёт, товарищ лейтенант. Я скажу про мост, когда их пройдёт много и я после каждой слазаю. Сегодня их будет сколько?

— Сколько поставят.

— Тогда кромку после каждой гружёной смотрит Жук или тот, кого он назовёт. Я сооружение осматриваю, когда вижу перемену или когда вы распоряжаетесь. После каждой машины делать полный осмотр не смогу: толку с меня не будет никакого.

— Кромка — после каждой гружёной. Сооружение — при видимой перемене и по моему распоряжению, — согласился Руднев. — И это тоже в тетрадь.

Бельский, не поднимая головы, дописал строку.

— Товарищ лейтенант, времена читать?

— Читай.

— Пошёл — восемь тридцать четыре. Середина — восемь тридцать семь. Сошёл — восемь сорок. — Он поднял глаза. — На проход шесть минут. Общая задержка до выхода — два часа двадцать.

— Запиши и это.

— Это же не про дорогу.

— Это про то, чем мы за дорогу платим, — сказал Руднев. — Пиши в конце, отдельной строкой.

Гущин вытер руки.

— Ну и что мы теперь? — спросил он. — Прошли или не прошли?

— Прошли, — сказал Руднев.

— Прошли, — согласился старшина. — И стали ходить медленнее, чем ходили до того, как прошли.

— Стали.

— Вы это в бумагу вставьте. А то напишете «проход обеспечен», и вам за это спасибо скажут, а потом пришлют ещё.

Шофёр в это время всё ещё стоял у своей машины на восточной стороне — не уезжал, ждал, пока ему допишут время. Руднев подошёл, взял у него листок, положил на крыло и вписал: вышел в восемь сорок.

— Два часа двадцать, — сказал шофёр, посмотрев.

— Два часа двадцать.

— Долго.

— Долго, — согласился Руднев. — Другого у меня нет.

Шофёр сложил бумагу и не убрал сразу, а подержал в руке.

— Я не в претензии, товарищ лейтенант, — сказал он неожиданно. — Я в претензии, когда стоишь и никто не знает, зачем. А когда знают — это уже не стояние, это работа. — Он полез в кабину. — Только вы это своё «через час» другому не говорите. Скажите, что срока пока не знаете. Меньше врать будете.

Он уехал, и Руднев некоторое время смотрел ему вслед, потому что смотреть вслед было легче, чем оборачиваться к очереди.

Руднев вернулся к западному входу и снял остановку. Из-за поворота потянулись подводы, машина, пешие. Всё это надо было теперь пропускать по одному, с осмотром кромки между гружёными, и очередь за поворотом стояла уже такая, что хвоста её от горла было не видно.

От восточного схода бегом шёл человек — не свой, чужой, в накинутой поверх гимнастёрки телогрейке не по росту.

— Переправа кто? — спросил он, не отдышавшись.

— Я.

— С санитарного. Просят: наши машины вне очереди. Совсем вне. Не в общую.

Руднев посмотрел на очередь за поворотом, потом на левую кромку, где всё ещё лежал не осевший тёмный горб, и на Жука, который на этот горб смотрел и с земли не вставал.

— Кто просит?

— Начальник пункта.

— Начальник пункта — это кто? Фамилия есть?

— Есть, только я вам её лучше не повторю — боюсь исказить. — Человек переступил. — Вы приходите, вам скажут.

— Что значит «совсем вне»? — спросил Руднев. — Вне подвод — понимаю. Вне гружёных — понимаю. А вне осмотра?

— Не знаю. Мне сказали: вне очереди.

— Ты сам-то видел, какая у меня очередь?

Человек обернулся на поворот, за которым стояли и откуда доносилось, как кто-то снова заводит мотор, чтобы не заглох.

— Видел, — сказал он. — Я мимо шёл.

Жук поднялся с земли и отряхнул грудь и живот.

— Товарищ лейтенант.

— Слышу.

— Если их вне очереди, то они пойдут когда придут. А когда придут, я не знаю. И кромку я между ними осмотреть не успею.

— Знаю.

— Я не спорю. Я говорю, чего не смогу.

— Записано будет и это, — сказал Руднев и повернулся к посыльному. — Веди к своему начальнику. Пешком дойдём?

— Дойдём.

— Гущин, до моего возвращения на переправе ты. Пропускать по записи, гружёных — с осмотром. Ни одной без осмотра, пока я не приду и не скажу сам.

— А если санитарная придёт раньше вас?

Руднев остановился уже на ходу.

— Пропусти вне общей очереди, — сказал он. — Но сначала осмотр кромки по тому же правилу. И запиши внеочередной проход и по чьему распоряжению.

— По вашему?

— По моему.

Он пошёл за посыльным на восток, мимо очереди, и очередь провожала его глазами, и никто ничего не сказал.

За поворотом, там, где просёлок опять становился просёлком, Руднев оглянулся. Отсюда переправа была не видна — её закрывали кусты, — и виден был только столб пыли над горлом, стоявший ровно и никуда не двигавшийся.

Глава 6. Не две машины

Корнева пришла сама, к шести, пешком и не стала подходить к горлу, пока там шли.

Она остановилась у западного поста, дождалась, пока пройдёт подвода, и только потом двинулась через съезд, и прошла его по правой, хотя ей никто ничего не говорил.

— Военфельдшер Корнева, — сказала она. — С пункта. Вы утром были, вас не дождались.

— Лейтенант Руднев. Меня не дождались, потому что я вернулся сюда.

— Я знаю. Мне сказали.

Она не назвала себя начальником пункта: пришла от него и говорила от своего имени о том, что видела сама.

— Садитесь, — сказал Руднев и показал на бревно.

— Я постою. Сяду — не встану.

Он не стал настаивать. Достал форму, которую надо было заполнить и отослать, и положил её на доску.

— Мне нужно вот это заполнить, — сказал он. — Тут есть графа. Я вам её прочту, а вы мне скажете, что в неё писать.

— Читайте.

— «Санитарный груз, количество мест».

Корнева не ответила сразу. Она смотрела на бумагу, потом подняла глаза; движения у неё были усталые, голос — ровный.

— У меня не места, — сказала она.

— Я понимаю.

— Нет, товарищ лейтенант, вы не понимаете, и это не в укор. — Она говорила очень ровно и очень вежливо, и от этой вежливости было хуже, чем было бы от резкости. — Вы понимаете, что я сейчас на это обижусь. А я не обижусь. Мне надо, чтобы вы поняли другое: если я напишу «мест», то дальше по этой бумаге всё поедет неправильно.

— Почему?

— Потому что места считают, а людей выводят. Место может подождать. Место можно переставить, снять, поставить обратно.

— Мне нужно число, — сказал Руднев. — Не для бумаги. Для работы.

— Какой работы?

Он повернулся и показал рукой вдоль съезда — туда, где на левом боку всё ещё лежал тёмный горб, а две вехи с карандашными чертами хранили положение бечевы над прежней кромкой.

— У меня после каждой гружёной кромку осматривает назначенный человек, — сказал он. — Пока он не сойдёт и не доложит, следующую я не завожу. Если ваши идут вне общей очереди, они всё равно ждут конца текущего прохода и осмотра. Мне надо знать, кто может ждать, а кто должен идти первым после этого.

— Я вам этого не скажу.

— Совсем?

— Совсем и никогда, — сказала Корнева. — Я не знаю, сколько их будет позже. Это не оттого, что я плохо работаю.

— Ясно.

— Не ясно. — Она сделала полшага ближе. — Вы сейчас решите, что я упрямая, и станете придумывать за меня. Я вам скажу лучше. Хотите, я вам их назову?

— Назовите.

Перед ответом она коротко замялась.

— Бельский, — сказал Руднев, не оборачиваясь. — Тетрадь.

Бельский подошёл с единственной тетрадью и открыл её на чистой строке.

— Пишите, — сказала Корнева.

И стала называть.

Она называла фамилию за фамилией и после каждой коротко отделяла одно от другого: этот может ждать, этому нужен ближайший проход, этого без неё не перемещать, одному сейчас безопаснее стоять, другому — ехать. Она говорила только о том, что изменит ожидание и дорога.

Бельский писал, попросил повторить неразборчивую фамилию, и она повторила, не раздражаясь.

Руднев стоял и слушал; после нескольких фамилий прежняя строка машин и подвод перестала у него сходиться.

Он всё это время держал в голове очередь как строку: столько-то гружёных, столько-то порожних, столько-то подвод, санитарные — вне. Он расставлял их, как расставляют инструмент. И вдруг строка кончилась, а список продолжался, и в списке не было ни одной машины.

— Довольно, — сказал он.

Корнева замолчала.

— Я не про то, что довольно слушать, — сказал Руднев. — Я про то, что я вам всё равно не смогу провести всех сразу. Вы это понимаете?

— Понимаю.

— Тогда скажите одно. Не «сколько». Скажите: кто из них не может ждать столько, сколько стоит осмотр кромки.

Она посмотрела на список в тетради Бельского.

— Эти, — сказала она и показала нужные строки. — Сегодня эти. Потом будут другие.

— Вот это я записываю.

— И ещё одно, — сказала Корнева. — Раз уж вы записываете. Ждать — это не «стоять». Ждать по-разному стоит.

— Объясните.

— Пока машина едет, её трясёт. Пока стоит — не трясёт. Одному сейчас безопаснее ждать, чем ехать. Другому — наоборот. Это не правило на всех; про каждого я скажу отдельно.

— Как я это отличу?

— Никак, — сказала она. — Вы этого не отличите и не должны. Я отличу. Мне нужно только, чтобы вы, когда я скажу «этот пусть стоит», не считали, что я вам уступила очередь по доброте.

— Не буду считать.

— Будете. — Она сказала это без нажима. — Все считают. Вы потом когда-нибудь захотите мне за это отплатить и пропустите не того. Вот тогда и вспомните.

Руднев поглядел на неё.

— Записывать это?

— Это нет, — сказала Корнева. — Это я так.

* * *

Площадку они искали до темна.

Первое место нашёл Гущин: ровное, у самой дороги, с открытым входом и видом на пост.

Гущин прошёл его целиком, потом вернулся и осмотрел край, где сохранились старые колёсные следы.

— Низкое, — сказал он.

— Оно ровное, — сказал Руднев.

— Оно ровное, потому что низкое. По краю старые колёсные следы глубже, чем у дороги, и твёрдость я здесь не подтвержу. Для площадки ожидания этого довольно, чтобы отказаться.

— Значит, отбраковываем? — спросил Руднев.

— Отбраковываем, — сказал Гущин без всякой обиды. — Сначала я увидел ровное. Потом посмотрел, на чём оно лежит.

Следующее место предложил Руднев — прямо за горлом, у самой дороги, где была утоптанная плешь.

— Тут твёрдо, — сказал он.

— Тут твёрдо, — согласился Гущин. — И слишком близко к рабочей полосе. Станет здесь машина, а гружёная при проходе возьмёт левее, потому что справа занято. Площадка не должна выталкивать движение на слабый край.

— Понял.

— Вы, товарищ лейтенант, ищете, где поставить. А искать надо, где не мешает.

Последнее место нашли западнее слабого подхода, за кустами: твёрдый пятачок, доступный с западной дороги до входа на рабочую полосу. Старый въезд зарос, но площадка не заставляла ожидающую машину занимать кромку.

— Расчистить? — спросил Гущин, потрогав ногой.

— Сколько?

— К ночи управимся, если дадите людей. Тут не строить: расчистить вход и убрать то, что мешает. Основание твёрдое.

— Бери свободных. С разгрузки.

— Опять с разгрузки, — сказал старшина, но пошёл.

До темноты вход расчистили. Когда стало труднее видеть край расчистки, Гущин остановил работу, вывел людей на дорогу и при оставшемся свете сам прошёл освобождённый путь; после его доклада Руднев разрешил заводить на площадку ожидающие машины.

Въезд получился узкий, но вёл к площадке до слабой полосы и не пересекал её.

— Плохой съезд, — сказал Гущин, оглядев.

— Плохой.

— Зато он не выводит ожидающих на слабую полосу. Тут хочешь не хочешь, а сначала остановишься.

Пока работали, Руднев с Корневой обошли пятачок по краю. Она шла молча, присела и потрогала землю ладонью.

— Твёрдо, — сказала она.

— Площадка западнее слабого подхода, — сказал он. — Это важно. Отсюда вы не видите, что делается на съезде, и это хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что если бы видели, то ждали бы глазами. А ждать глазами — самое тяжёлое.

Корнева промолчала.

— Дальше, — сказал Руднев. — Мне нужен от вас знак. Простой. Такой, чтобы западный пост прочёл его сразу и не спутал с тревогой на ветке.

— Что значит простой?

— Одно из двух. Не несколько движений и не крест. Крест уже закрывает горло со стороны ветки.

Она помолчала.

— У вас есть эти ваши колышки?

— Вехи. Есть.

— Тогда так, — сказала Корнева. — Одна стоит на въезде постоянно. Вторая лежит вдоль дороги — все ждут по общей очереди. Ставим её рядом с первой — у меня тот, кому нужен ближайший проход.

— Кто кладёт?

— Я. Или тот, кого я назову, и я вам его покажу в лицо.

— Не «санитары», — сказал Руднев. — Человек.

— Человек.

Гущин, проходя мимо с корневищем на плече, остановился.

— Товарищ лейтенант. Вторая стоит — а я как узнаю, что её поставил названный человек, а не кто-то прислонил?

Руднев открыл рот и закрыл.

— Хороший вопрос, — сказала Корнева.

— Он всегда такие задаёт, — сказал Руднев. — Гущин, придумай.

— А чего думать. — Старшина положил инструмент. — Вторая обычно лежит вдоль дороги. Когда её ставят рядом с первой, тот, кто поставил, остаётся у знака, пока западный пост не повторит, что увидел. Само это не случится, а без человека знак не принимаем.