Стальная мечта

— Мы не можем просто так зайти в порт, — сказал Стёпа, рассматривая в бинокль сверкающие отели Варны. — У нас нет ни флага, ни «отхода», ни денег на портовые сборы.

— Тогда мы станем «легендой», — решила Алла. — Мы встанем на якорь прямо напротив самого дорогого пляжа.

Так они и сделали. «DREAM» замерла на якоре в полумиле от берега, вызывающе голубая и угловатая на фоне бирюзовой воды. Стёпа спустил надувной тузик, погрузил в него два ведра крупы и Аллу, которая надела свою лучшую, и единственную широкополую шляпу — именно ту, которую она надевала на Днепропетровский вернисаж.

На берегу немедленно появился болгарин в форме охранника, который поначалу хотел их прогнать, но Алла, сойдя на песок, сразу принялась расставлять свои холсты прямо на гальке.

— Это перформанс! — громко объявила она по-французски, заметив группу туристов из Бельгии. — Экологическое искусство! Путь зерна из степей Украины к сердцу Европы!

— Эй, парень! Здесь частная зона! Штраф плати! — не унимался болгарин.

Стёпа посмотрел на него сверху вниз.

— Друг, какой такой штраф? Я — капитан дальнего плавания. У нас на борту гуманитарная миссия. Обмен опытом. Смотри, какая пшеница! Экологически чистая, из самого сердца Украины. Это реклама для вашего отеля. Хочешь порцию здоровья?

Спасатель опешил. В это время вокруг них начала собираться толпа скучающих на берегу туристов. Алла, быстро сориентировавшись, разложила на песке пару своих натюрмортов.

— Выставка-продажа! — объявила она. — Картины за фрукты, крупа за колбасу!

Откормленные немецкие и скандинавские туристы, уставшие от отельного однообразия, увидели в этих двух «дикарях» настоящее приключение.

— О, натюрлих, натюрлих! Пшеница! — воскликнул пожилой немец и протянул Стёпе огромную корзину с персиками и бутылку вина.

— Это экзотик! Реал литл боат!

Через час Стёпа и Алла сидели на песке, окружённые горой продуктов. У них были болгарские помидоры размером с кулак, связки брынзы, свежий хлеб и даже две палки сухой колбасы. В обмен Стёпа торжественно отсыпал туристам пшеницу прямо в их пляжные сумки, повторяя тезис о пользе цельного зерна, на смеси русского и украинского, и английских терминов из мореходки.

— Стёпа, — шепнула Алла, пытаясь справиться с сочным персиком, — похоже, у нас есть шанс пересечь Атлантику. Мы просто скормим им всю нашу крупу!

Вечером, когда они возвращались на яхту под завистливые взгляды владельцев пластиковых катеров, стоявших неподалку, Стёпа вдруг остановился. На набережной играл оркестр, в окнах ресторанов горели огни. Он посмотрел на свой вельбот, который сиротливо качался на волнах под светом звезд и вздохнул.

— Ты знаешь, все не так уж и безнадёжно, как казалось утром. Жизнь полна неожиданностей — не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь.

Они поднялись на палубу «DREAM», чувствуя себя настоящими триумфаторами. Ночью, засыпая под лёгкий плеск волн, Стёпа уже планировал следующий переход.

К Босфору подошли после полуночи. Стамбул открылся им как бесконечная стена огней и гул судовых двигателей. Стёпа осторожно продвигался к берегу, туда где ощущалась граница огней. К рассвету они подошли к берегу. Это была рыбацкая деревня Анадолу Кавагы — место, где Босфор вытекает из Черного моря. Стёпа завел «DREAM» в крошечный затон, притиснувшись между двумя ярко-красными рыбацкими сейнерами. «Чачек» издал прощальный чих и замолк. Это была последняя остановка перед выходом из пролива в открытое Черное море, и здесь до сих пор сохранился дух старой рыбацкой Турции.

Здесь Босфор сужается, и именно здесь веками контролировали проход судов. Прямо над деревней на горе возвышались руины огромной генуэзской крепости. С этих руин открывается фантастический вид на стык пролива и моря — тот самый «голубой простор», который так мечтала увидеть Алла. До недавнего времени это была закрытая военная зона, поэтому деревня сохранила очень архаичный, «нетуристический» вид. Старые деревянные причалы, развешанные сети и небольшие мастерские по ремонту лодок — идеальное место, чтобы Стёпа мог сойти за своего среди местных механиков.

— Отстойник полный, — Стёпа вытер лоб замасленной ветошью. — Дальше на этом компоте не пойдем. Нужно чистить фильтры и искать нормальный дизель.

Стёпа выбрался на деревянный причал. В двух шагах от него сидел турок и спокойно смотрел на диковинную шхуну. На нем были широкие шаровары и выцветшая фуражка. Он долго смотрел на голубые борта «DREAM», потом на Стёпины огромные руки.

— Rus? — спросил он, прищурившись.

— Ukrayna. Dnipro, — ответил Стёпа, похлопав по борту. — Дизель — kaput. Фильтр — грязь.

Турок понимающе кивнул, — Ахмет — он ткнул в себя крючковатым пальцем, и жестом пригласил в свою мастерскую, которая располагалась в скале. Увидев, что Стёпа погружается в привычный мир железа, Алла, вооружившись словарем и этюдником, решила подняться к крепости Йорос, чьи суровые башни нависали над деревней.

— Стёпа, я пойду наверх, — сказала она, поправляя шляпу. — Оттуда видно сразу два моря. Я должна это зарисовать.

Дорога к крепости шла круто вверх мимо старых кладбищ и кустов шиповника. Добравшись до вершины, Алла замерла. Перед ней открылась панорама, от которой кружилась голова: узкая горловина Босфора, зажатая между Европой и Азией, и бескрайняя синева Черного моря, уходящая в бесконечность. Стены крепости Йорос, построенные еще генуэзцами, были сложены из огромных валунов, скрепленных временем. Алла присела на обломок колонны и начала рисовать, чувствуя, как ветер треплет страницы её блокнота.

Спустившись вниз через пару часов, она застала на причале странную картину. Вокруг Стёпы собралось человек пять местных рыбаков. На перевернутом ящике стоял медный поднос с крошечными стаканчиками чая. Стёпа, с лицом, испачканным сажей, что-то горячо объяснял Ахмету, демонстрируя старые прокладки, болты и какие-то детали.

— Алла, смотри! — Стёпа сиял. — Ахмет подогнал мне английские форсунки! У него в заначке лежали, от старого катера. Теперь «DREAM» не пойдет, а полетит!

Ахмет, заметив Аллу, торжественно преподнес ей пакет, завернутый в газету. Внутри была горячая, только что зажаренная рыба.

— Gözleme... Balık... (Лепешки... Рыба...), — проскрипел старик. — Хороший муж, мастер. Usta!

Два дня Стёпа ремонтировал старые рыбацкие моторы, а рыбаки угощали гостей знаменитой черноморской камбалой, калканом, и домашними овощами и фруктами. Пока Стёпа был занят техникой, Алла делала вылазки в Стамбул и осматривала основные достопримечательности. На третий день она уговорила Стёпу оставить яхту на попечение Ахмета и на один день «потеряться» в городе.

— Стёпа, мы не можем просто так проплыть мимо истории! — горячилась она. — Нам нужно увидеть нутро этого города, а не только его берега.

Стамбул буквально поглотил их. Они избегали лощеных отелей Султанахмета, Алла вела его в узкие, пропахшие кошачьей мочой переулки района Каракёй. Здесь, в лабиринте старых кирпичных складов, они наткнулись на крошечную лавку «Морских чудес». Внутри, среди ржавых якорей и медных водолазных шлемов, сидели люди и пили чай. Алла, вооружившись словарем, пыталась выяснить путь через Дарданеллы.

— Affedersiniz... (Извините), — начала она, тыча пальцем в страницу. — Tehlike... (Опасность).

Один из мужчин, в кожаной жилетке на голое тело, прищурился, глядя на Стёпу.

— Русские? — спросил он на ломаном английском. — Идете на юг? Без бумаг?

Стёпа напрягся, его кулаки невольно сжались. Но человек лишь усмехнулся и достал из-под прилавка потертую карту.

— Слушай сюда, гигант. Дарданеллы — это капкан. Там не только радары, там «глаза» везде. Если хочешь пройти — ищи «грязных» парней. Тех, кто возит сигареты из Греции. Они знают проходы под скалами у Чанаккале, где береговая охрана боится поцарапать борта своих катеров.

Он начертил на клочке бумаги схему течений у мыса Хеллес. Это была «тайная навигация» контрабандистов.

— И запомни — в проливе ты не судно, ты — щепка. Не пытайся спорить с течением, иди там, где вода бурлит у скал. Пограничники думают, что там мелко, но для твоего вельбота — в самый раз.

Выйдя из лавки, они забрели на Галатский мост. Сотни рыбаков стояли плечом к плечу, вытягивая из воды серебристую сардину. Алла купила у уличного торговца две порции «балык-экмек» — жареную рыбу в хрустящем батоне с луком и лимоном. Они ели стоя, глядя на то, как Золотой Рог медленно окрашивается в цвета спелого граната.

Вечером, возвращаясь к Ахмету, Стёпа нес за пазухой не только карту контрабандиста, но и тяжелый бронзовый иллюминатор, который он выторговал в лавке за Аллин быстрый набросок хозяина. Это была первая «настоящая» вещь для их будущего океанского дома.

Когда солнце спряталось за европейский берег, в мастерскую зашел человек, которого Ахмет представил как Селима. На нем была дорогая кожаная куртка, а на пальце сверкал брильянтом золотой перстень. Селим долго разглядывал чертежи Стёпы, которые тот разложил прямо на верстаке.

— Красивая птица, — сказал Селим на неплохом русском. — Но в Дарданеллах такую птицу быстро ощипят. Там пограничники смотрят не на паруса, а на то, что под палубой.

Он предложил Стёпе сделку. Селиму нужно было доставить «какие-то ящики» на греческий остров Лемнос.

— Мои катера слишком быстрые, их все знают, — Селим выпустил облако ароматного дыма. — А твой «утюг» никто не тронет. Пятьсот долларов, капитан. Прямо сейчас. Заправишься до самой Америки лучшей соляркой.

Стёпа замер. Пятьсот долларов в 94-м были целым состоянием. Он взглянул на Аллу. Та медленно перевела взгляд с Селима на «DREAM», качающуюся у причала. В её глазах была тревога.

— Моя лодка не для контрабанды, Селим, — медленно сказал Стёпа.

— Она для ветра. Если я один раз возьму твой груз, я навсегда перестану быть капитаном и стану извозчиком. А я строил её не для этого.

Селим усмехнулся, но в глазах его появилось уважение.

— Гордый... Ладно. За честность дам тебе совет. Пролив узок, течение здесь коварное, а пограничные вышки Чанаккале просматривают каждый метр воды. Завтра ночью пойдет паром «Marmara». Он большой, вонючий и старый. Прижмись к его левому борту, когда он будет проходить узкое место у Чанаккале. Пограничники его ненавидят и никогда не проверяют. Пройдешь за ним — и ты в Эгейском море.

Подошёл Ахмет — Стёпа, дорогой, зачем тебе туда ехать? Живи здесь, работа есть, дом дам, живи здесь, что тебе там делать?

— Стёпа только покачал головой.

Ночью, когда они тихо отчаливали от гостеприимного причала Анадолу Кавагы, Ахмет сунул Стёпе в руку английский шплинт-ключ.

— Yolun açık olsun (Пусть твой путь будет открыт), — прошептал старик.

«DREAM» вышла в ночной Босфор, гася огни. Впереди были Дарданеллы — последнее препятствие перед большой водой.

Глава 7. Прорыв через Дарданеллы.

Дарданеллы темнели неприветливыми скалами. Здесь, на входе в пролив, вода бурлила, сталкиваясь в вечном споре между Мраморным и Эгейским морями. Стёпа приказал Алле уйти вниз, в каюту, и не зажигать даже крошечного светильника.

— Если нас увидят — это конец, — коротко бросил он, вглядываясь в горизонт через трофейный немецкий бинокль.

Наконец, из мглы показалось то, чего они ждали — паром «Marmara». Огромный, облезлый, он тяжело переваливался на волнах, изрыгая в небо густые клубы черного дыма. От него действительно за версту воняло то ли маслом, то ли углем, то ли и тем и другим вместе.

— Вперёд, — Стёпа резко толкнул рукоять газа.

«Чачек» взревел, и «DREAM», прыгая на попутной волне, начала сближение. Стёпа мастерски подвел вельбот к левому борту парома, туда, где от огромного корпуса падала густая, непроницаемая тень. Грохот двигателей «Мармары» полностью поглотил звук их маленького дизеля. Они шли так близко, что Стёпа видел ржавые заклепки на борту гиганта.

— Дистанция — пять метров! — прошептал он сам себе.

Когда они проходили мимо Чанаккале, береговой прожектор лениво скользнул по палубе парома, на мгновение ослепив Стёпу, но маленькая голубая яхта осталась незамеченной в «мертвой зоне» радара. Алла, сидя на полу каюты и прижимая к груди школьный глобус, чувствовала, как стальной корпус «DREAM» вздрагивает от вибрации огромных винтов парома.

Миновав узкость, «Мармара» дала гудок и начала забирать вправо, к причалу. Стёпа резко довернул влево, уходя в сторону открытой воды.

Рассвет застал их уже в Эгейском море. Огни Турции растаяли позади, а впереди, из нежно-розовой дымки, начали вырастать очертания первых греческих островов. Это было другое море — прозрачное, как слеза, и невероятно синее.

— Стёпа, смотри! — Алла вышла на палубу, щурясь от первого солнца. — Вода... она же светится!

Они заглушили мотор. Тишина была такой абсолютной, что слышно было, как капли утренней росы стекают с паруса. Стёпа опустил ведро за борт и вытянул его полным кристально чистой воды. Он умылся, чувствуя, как соль стягивает кожу.

— Всё. Мы в нейтральных водах,— тихо сказал он. — Теперь мы — свободные люди. Никто не спросит у нас паспорт посреди этой синевы.

Но свобода быстро напомнила о себе пустотой в желудке. От пшеницы в последнее время они отвыкли, и с ненавистью поглядывали на опостылевшие мешки. А до Америки еще было плыть и плыть.

На горизонте показался какой-то остров — суровый, скалистый, возможно окутанный легендами о боге Гефесте.

Глава 8. Греческий рай.

В Эгейском море их встретила стая дельфинов. Казалось, что они резвились, пронырива под яхтой и выпрыгивая из воды прямо под бушпритом. Алла кричала от восторга — «Привет греческим дельфинам от черноморских!». Она легла на палубу на баке, пытаясь дотянуться и погладить их бархатисту кожу. Вода здесь была не серой и мутной, как в Босфоре, а густого, чернильного цвета, который у берегов Киклад превращался в бирюзу.

— Степа, посмотри на это! — Алла стояла на баке, заслонив глаза ладонью. — Кажется, мы плывем в небе.

Степан кивнул, но его взгляд был прикован не к бирюзе, а к приборам. «Чачек» после многодневного перехода через проливы начал «подкашливать». Звук дизеля стал суше, в нем появился едва уловимый металлический цокот, который Степан чувствовал кожей через рукоять штурвала. Они бросили якорь в крохотной бухте острова Патмос. Белые домики карабкались по скалам, как стадо испуганных коз, а скалы днём раскалялись на палящем солнце.

— Здесь слишком тихо, — пробормотал Степан, глуша двигатель. — Океан не может быть таким ласковым без подвоха.

Подвох обнаружился на следующее утро. Когда Степан попытался завести мотор, чтобы сняться с якоря. «Чачек» ответил лишь коротким лязгом и замер. Маховик заклинило.

— Что случилось? — Алла заглянула в моторный отсек, где Степан, уже по локоть в черном масле, пытался провернуть вал вручную.

— Сдался наш чехословацкий друг, — Степан вытер пот со лба, оставив на нем жирную полосу. — Похоже, провернуло вкладыш. Босфор не прошел даром — работа на пределе в перегретом режиме дала о себе знать.

— Мы застряли? — в голосе Аллы послышалась тревога. Вокруг были только скалы, монастырь на вершине и пара рыбацких лодок на горизонте.

Степан ничего не ответил. Он начал разбирать двигатель. Это была «инженерная молитва» посреди рая. В тесном, раскаленном от солнца отсеке, где температура переваливала за сорок, он вынимал поршни, проверял шейки вала и ругался на всех языках. Ему не хватало запчастей, не хватало станка, не хватало даже нормального освещения. Но у него была надежда на себя и ярость в сердце. Он вспомнил, как во дворе под Днепропетровском вытачивал детали «на коленке».

— Алла, мне нужны твои волосы, — сказал он внезапно, выбираясь из люка.

— Что? — она удивленно посмотрела на него.

— Не пугайся, всего только пару прядей. Мне нужно прочистить тонкий масляный канал, а проволока его поцарапает. Твои волосы крепкие, как капрон, и гибкие. Это будет самый дорогой ремонт в истории греческого флота.

Весь день он колдовал над «Чачеком». Он притирал вкладыши вручную, используя мелкий песок с пляжа, протёртый до состояния пудры, и оливковое масло, купленное у местного монаха. Это был настоящий артистизм выживания. Когда солнце начало садиться, окрашивая белые стены монастыря в розовый цвет, Степан нажал на кнопку стартера.

Дизель чихнул, выплюнул струю сизого дыма, которая кощунственно окутала святые берега, и запел. Ровно, мощно, уверенно.

— Пойдем, — Степан вышел на палубу, чувствуя невероятную усталость и такое же невероятное торжество. — Нас ждут неведомые дали. Этот рай не для нас. У нас большие цели. Мы — сталь, и нам нужно движение.

Они уходили из бухты, когда над островом зазвучал колокольный звон. Но для Степана лучшей музыкой был ритмичный стук восстановленного дизеля. Он снова шел Against the Current — на этот раз против энтропии, против износа металла и против искушения остаться в тихом раю навсегда.

Они шли между Кикладами — россыпью белых островов, которые на горизонте выглядели как застывшие в прыжке дельфины.

— Нам нужно зайти в какую-нибудь тихую бухту, — Стёпа развернул карту, подаренную в Стамбуле. — Пограничники в Греции не такие суровые, как турки, но если увидят наш глобус — со смеху помрут.

Они нашли укрытие в крошечной бухте на юге острова. Берега здесь состояли из белого известняка, а на скалах паслись дикие козы. Стёпа бросил якорь.

— Знаешь, что я сейчас сделаю? — Алла достала из сумки остатки сыра и горсть турецкого инжира. — Я нарисую этот остров. Мы назовем его «Островом Надежды».

Пока Алла рисовала, Стёпа снова залез в моторный отсек. Его не покидала мысль о словах Селима — «В океане нет магазинов». Ему нужно было проверить каждую трубку, каждый болт. Ведь впереди был бесконечный путь через всё Средиземноморье к Гибралтару — воротам в настоящий Океан.

После напряженного прорыва через Дарданеллы Эгейское море показалось им раем. Но солнце здесь жгло нещадно. Они уже давно не стеснялись друг друга. Алла порхала по палубе обнажённой, а на Стёпе из одежды была только одна соломенная шляпа.

Вода здесь была такого густого синего цвета, что казалось, если окунуть в неё белую рубашку, она навсегда останется голубой.— Стёпа, смотри, — Алла указывала на крошечный остров Икария.

— Там дома приклеены к скалам, как ласточкины гнезда. И всё белое! Почему всё такое белое?

— Чтобы солнце не сожрало, — рассудительно ответил Стёпа, подтягивая шкоты. — Белый отражает, черный поглощает. Физика.

Им нужно было пополнить запасы пресной воды. Они выбрали небольшую бухту на острове Лемнос, где у самой кромки воды стояла покосившаяся таверна с синими стульями. Как только стальной вельбот коснулся старого причала, из тени оливковых деревьев вышел старик в черной фуражке и с огромными усами. Это был Спирос, хозяин таверны и, по совместительству, владелец единственного на берегу ржавого пикапа.

— Yassas! (Здравствуйте!) — крикнул Спирос, разглядывая странное судно. — Tourist?

Алла мгновенно раскрыла свой словарь.

— Ochi tourist... (Не турист). Navtikos! (Моряки!) — гордо ответила она, добавив из словаря: — Nero... (Вода). Phageto... (Еда).

Спирос уважительно окинул взглядом Стёпу, у которого плечи едва проходили в калитку таверны, и его лицо расплылось в улыбке. Греки уважают масштабных людей. Через десять минут они уже сидели за дощатым столом под виноградными лозами.

— Siga-siga... (Тихо-тихо, не спеша), — повторял Спирос, выставляя на стол тарелки.

На столе появилась классика греческого быта — огромная миска салата «Хориатики» с куском феты толщиной в ладонь, горьковатые маслины размером со сливу и «Дзадзики» — густой йогурт с огурцом и чесноком. Но главным хитом стал свежевыловленный осьминог, которого Спирос при них отбил о камни пятьдесят раз (для мягкости) и бросил на угли.

— Стёпа, попробуй это, — Алла подтолкнула к нему тарелку. — Это тебе не вареная пшеница. Это вкус античности.

Стёпа ел с аппетитом, но его взгляд то и дело возвращался к пикапу Спироса, который стоял у таверны с открытым капотом.

— Слушай, Спирос, — Стёпа встал и подошел к машине. — Твой мотор... он кашляет. Как старый осел.

Языковой барьер пал. Весь вечер Стёпа провел в нутре греческого движка. Он обнаружил, что Спирос вместо прокладки использовал кусок старого сапога. Стёпа вырезал новую из листа паронита, который всегда возил с собой, прочистил карбюратор и выставил зажигание.

Пока Стёпа, согнувшись в три погибели, колдовал над капотом его пикапа, Спирос не отходил ни на шаг. Он наблюдал и комментировал каждое движение Стёпы, размахивая руками так, будто дирижировал оркестром.

— Usta! (Мастер!) — восклицал он всякий раз, когда Стёпа вытирал мазут. — Смотри, Алла! Твой муж — это Гефест! Бог огня и железа!

Алла в это время устроилась на краю выбеленного парапета с этюдником. Она пыталась поймать ту самую «греческую синеву», но Спирос был гораздо более сложной натурой для изображения.

— Спирос, сидите смирно! — Алла помахала кисточкой, пытаясь заставить его замереть хотя бы на минуту. — Akinitos! (Не двигаться!)

Спирос замер, приняв картинную позу античного героя, выпятив грудь и положив руку на рукоять воображаемого меча. Но его хватало ровно на десять секунд. Как только вдали показывалась лодка или в таверну заходил сосед, он срывался с места, крича приветствия, и возвращался уже с новой порцией новостей или тарелкой оливок.

— Жизнь — это не картина, красавица! — смеялся он, подмигивая Алле. — Жизнь — это танец! Choros!

Когда Стёпа наконец захлопнул капот и мотор пикапа отозвался бодрым, чистым рыком, Спирос пришел в неописуемый восторг. Он вытащил из недр таверны бутылку «Узо» — мутной анисовой водки, которая при добавлении льда становилась белой, как молоко.

— Пей, мастер! Это сок богов! — Спирос наполнил стопки.

Стёпа, привыкший к суровой днепровской водке, осторожно пригубил напиток. Анисовый дух ударил в нос, а во рту разлилось лакричное тепло.

— Крепкая штука, — крякнул Стёпа. — С такой и солярка не нужна.

Алла, наконец, закончила набросок. На бумаге Спирос получился именно таким, каким был — в вечном движении, с хитрым прищуром и соленой морщинкой у глаз. Увидев себя, старик прослезился. Он схватил Аллу за руки и начал кружить её в медленном танце, напевая что-то гортанное и бесконечно грустное.

Вечером Спирос решил, что путешественникам не хватает защиты. Он принес старый, выцветший на солнце оберег — «Мати» (синий глаз от сглаза).

— Океан — он как женщина, — Спирос стал серьезным, привязывая синий стеклянный диск к вантам. — Бывает добрым, бывает злым. Но этот глаз будет защищать тебя. Он увидит беду раньше вас.

Спирос вынес Стёпе подарки — десятилитровую канистру густого, зеленоватого оливкового масла первого отжима и огромный круг домашнего сыра.

— Для моря! — кричал он, перекрывая звуки бузуки. — В Океане сыр — это жизнь!

Но самым важным приобретением стал совет Спироса. Он рассказал им о «Мельтеми» — коварном северном ветре, который в это время года может превратить идиллическое Эгейское море в кипящий котел.

— Запомните это место, — сказал он на прощание, когда звезды Эгейского моря стали особенно яркими. — Если в Америке вам не понравится — возвращайтесь. У Спироса всегда найдется лишняя тарелка мусаки и сломанный мотор для великого мастера.

Когда «DREAM» начала медленно отходить от причала, Спирос стоял на самом краю пирса. Его фигура в черном жилете чётко выделялась на фоне древней скалы.

— Kalo taksidi! (Доброго пути!) — его голос донёсся до них через водную гладь.

Алла посмотрела на синий оберег, который тихонько постукивал о металлическую мачту.

— Кажется, мы только что оставили здесь часть своей души — подумала она.

Стёпа промолчал, но в темноте было видно, как он бережно поправил «синий глаз» Спироса.

Стёпа стоял у руля, проверяя, как «DREAM» слушается руля.

Следущим по курсу у них был Крит — огромный остров-крепость, за которым начиналось открытое Средиземное море, где уже не будет уютных таверн и добрых Спиросов, а будет только соленая бесконечность.

Глава 9. Рыбалка

Крит вырастал из моря как спина спящего титана. Огромные, лысые горы Ида, увенчанные облачными шапками, казались неприступными. Стёпа вел «DREAM» вдоль южного берега, подальше от крупных портов вроде Ираклиона. Здесь, в Ливийском море, вода была еще более глубокого, почти черного цвета, а скалы обрывались в бездну вертикально.

— Стёпа, катер справа! — Алла первой заметила белую искру на горизонте, которая стремительно росла. Это была греческая береговая полиция. Бело-синий корпус катера «Limeniko Soma» летел над водой, взрезая волны острым форштевнем. Стёпа похолодел. У них не было ни «транзит-лога», ни страховки, ни даже отметок о прибытии в Грецию. По законам ЕС их «железный гроб» могли арестовать, а их самих депортировать обратно в Днепропетровск первым же рейсом.