Стальная мечта

Александр Макарьев

Стальная мечта

За молом вмиг угомонится плеск,

И мокрым боком привалясь к причалу,

Кораблик снова припадет к началу —

Затихнув в отражении небес.

Т.Нестеренко

Глава 1. Одесский случай

История эта началась в конце лета 1994 года в Украине в городе Днепропетровске. Это было время выживания для многих людей — время неопределённости для одних, и время новых возможностей для других. Стёпа, молодой высокорослый, мощного телосложения парень лет 30 - 35, сел в купейный вагон скорого вечернего поезда Днепропетровск — Одесса. Ехал Стёпа в Одессу по заданию своего отца, которому он иногда помогал в коммерческих делах. Отец его был частный предприниматель, и занимался торговлей небольшими партиями зерна. Бизнес был хлопотный и не сильно прибыльный.

Сам Стёпа по специальности был дизелист, и нужно признать, классные дизелист. Ему ничего не стоило оживить даже самый убитый мотор в кратчайшее время. Он видел моторы насквозь, он слышал их и он чувствовал их. И ремонтировал он их с некоторой долей артистизма. Стёпа не спеша подходил к неисправному агрегату, как хирург к постели неизлечимо больного, небрежно выслушивая жалобы хозяина, щёлкал по мотору пальцем, и выдавал диагноз, ну что-то вроде: «Ну что, лечить будем, или пусть дальше гниёт»?

Ну, а как проходила процедура ремонта! Это был художественный спектакль «Горе от Ума». В лучшие времена у Стёпы был свой ассистент, который понимал его по движению глаз. Он только вкладывал мастеру в руки инструменты и иногда корректировал освещение. Все движения Стёпы были чётко выверены, ничего лишнего ни в командах, ни в усилиях. Этот подход к работе он перенял у своих учителей в мореходке, творчески переработал, и поставил на более высокий уровень. Но Стёпина беда была в том, что по натуре он был одинокий волк. Он чувствовал себя вполне самодостаточным, и это мешало ему ужиться в этом мире.

Бизнес отца Стёпу интересовал мало, но так как никакой другой работы у него в то время не было, приходилось довольствоваться тем, что есть. Всё лучше, чем сидеть на шее у отца. Отец поручил ему в этот раз договориться о продаже пятнадцати тонн пшеницы, вручил деньги на билеты и на проживание, и предупредил, чтобы был экономным, зря денег не транжирил, и по ресторанам не шлялся.

Соседями по купе были пожилая пара — муж и жена средних лет, и парень в тельняшке, примерно Стёпиного возраста. К ужину пара выставила на стол свою закуску, появилась и выпивка. Стёпа также сделал свой вклад, вытащил из сумки бутылку водки и поставил на стол. Познакомились, разговорились, пошло веселье. Все его попутчики оказались одесситами. Начали рассказывать друг другу, кто, чем занимается, где отдыхают. Парень назвался Иваном, и сказал, что он моряк дальнего плавания. В данное время ждёт своей очереди перед очередным плаванием. Стёпа тоже рассказал, зачем едет в Одессу. Иван выслушал его и сказал:

— «Слушай Степан, тебе больше никуда ходить не надо. Мой свояк работает на мукомольне. Завтра же мы все твои дела порешаем в лучшем виде».

В 6 часов утра поезд прибыл в Одессу. Стёпа и Иван тепло распрощались с супружеской парой, и пошли решать Стёпины дела.

Действительно, свояк Ивана устроил Стёпино зерно по очень выгодной цене. Стёпа получил аванс и, на радостях, пригласил обоих своих новых друзей в портовый ресторан, и вечером они втроём сидели за столом с видом на море, веселились, и пили за процветание Одессы — самого красивого города в мире.

За соседним столом также гуляла компания, но люди были постарше и посолиднее. Один человек из этой компании подошел к Ивану, похлопал его по плечу и спросил:

— Матрос Иван Штырь, по какому случаю праздник?

— О, капитан, — вскочил Иван — Иван Карпыч, какая встреча, давно не виделись! Мы вот здесь коммерческую сделку обмываем. А вы как?

— А у нас здесь вроде как поминки. Вот «Голиафа» провожаем. Списывают его. На следующей неделе на металлолом. Отплавался.

— Как жалко. Хороший же корабль.

— Конечно хороший. У меня сердце кровью обливается. Ходил в пароходство, кричал, доказывал. Всё без толку. Говорят, не рентабельный. Работы нет, рейсов нет, содержать команду денег нет. Ничего нет. Всё просрали. Приехали!

— Ладно, Иван Карпыч, не расстраивайтесь, давайте лучше выпьем за «Голиафа».

— Выпьем, конечно. Давай, наливай по полной.

Выпили стоя, помолчали.

Стёпа толкнул Ивана в бок.

— А что там на корабле остаётся, когда его списывают?

— Да всё остаётся, якоря, лебёдки, тросы, цепи, вельботы (спасательные шлюпки). Да мало ли чего.

— Слушай, Иван. Мне вельбот нужен. Договорись с капитаном. Пусть скажет, сколько стоит, я заплачу.

— Ладно, сейчас сделаем, — сказал сильно захмелевший Иван.

Слегка покачиваясь, он подошёл к капитану, пошептался с ним

пару минут.

— Всё, порядок, Стёпа, две поллитры, и забирай. А вообще, нафиг он тебе нужен? Как ты его возьмёшь то, — удивился Иван.

— Ты прав, здесь он мне не нужен. Он нужен мне в Днепропетровске. Можно как-нибудь туда его доставить?

— Говно дело. Щас сделаем. — Иван ещё раз подошёл к капитану, пошептался, и с довольным видом вернулся на своё место.

— Порядок. Ещё две поллитры и он в Днепре. Завтра туда идёт самоходка. Капитан перебросит шлюпку на баржу, и через день встречай её в Днепропетровском порту. Везёт тебе — вельбот как конфетка, польский, восьмиметровый, стальной, хоть сейчас на воду. И двигатель Чачек, его почти не заводили — мечта.

Стёпа сам был слегка ошарашен, что всё получилось так быстро. Пять минут, и он стал владельцем судна. Вот уж действительно удивительные времена настали.

И с этого момента время для него побежало с удвоенной скоростью. Переночевав у Ивана на Пересыпи, Стёпа поспешил в Днепропетровск, чтобы подготовиться к встрече своего судна. С утра он договорился с водителем КАМАЗа и нанял автокран. Как только самоходка пришвартовалась к причалу, Стёпа увидел свой будущий корабль, и сердце его забилось чаще. Он поднялся на палубу баржи, ласково погладил свою шлюпку, проверил состояние рым-болтов, и с величайшей осторожностью перегрузил её на кузов грузовика. Далее машины выехали из порта и двинулись по шоссе в направлении от центра города, где был расположен район частных домов, в одном из которых и жил Степан со своим отцом.

Всё это случилось, конечно же, не просто так. Стёпа с детства обожал воду. В школе он посещал кружок судомоделистов, после школы учился в мореходке, получил специальность техника-судомеханика. Работал несколько лет в порту, ремонтировал дизельные энергетические установки, потом больше года в исследовательском институте занимался разработкой методов очистки дизельного топлива, но до внедрения его работ дело так и не дошло. Потом ушёл на автопредприятие и работал автослесарем по ремонту моторов. Посещал яхт-клуб, где строились спортивные яхты. В яхт-клубе работал его друг детства Юра, с которым они вместе ходили в кружок судомоделистов. Юра стал известным яхтсменом, чемпионом Украины по парусному спорту. Они продолжали дружить, и Юра иногда брал Стёпу в свой экипаж на яхтенные соревнования. Но, в душе Стёпа был всё-таки одиночкой, и в тайне от других, всегда мечтал построить собственную яхту. И вот, наконец, мечта его начала приобретать реальные очертания.

Сидя в кабине длинномера, Стёпа уже придумывал и прикидывал, что нужно будет сделать, чтобы превратить это, несколько странное судно в двухмачтовую красавицу яхту. На меньшее он уже не был согласен. Когда длинномер, насаживая шинами гравий, затормозил у забора, казалось, что земля вздрогнула под его тяжестью. Сгружали быстро. Скрежет металла о металл, короткие матерные команды водителя, и вот — тяжелый глухой удар о землю, от которого в доме дрогнули стекла.

Когда грузовик уехал, воцарилась тишина, какая бывает только на окраинах глухого района. Стёпа стоял у забора. Над головой, раскачиваясь на проводах, включился тусклый уличный фонарь. Его желтоватый, болезненный свет падал на это железное чудо. Восьмиметровый стальной вельбот, списанный с сухогруза «Голиаф», занимал почти всё пространство между сараем и старой яблоней. Его бока, изъеденные ржавчиной и покрытые слоями старой суриковой краски, напоминали чешую доисторического зверя, выброшенного на берег волей случая.

Стёпа подошел ближе и положил ладонь на борт. Да, это не было похоже на яхту. Это был вельбот — довольно вместительная открытая спасательная шлюпка, выпотрошенная, ободранная, покрытая слоями старой, вспучившейся краски, похожей на кожу больного кита. В свете фонаря вельбот казался огромным железным гробом, который кто-то по ошибке выкинул посреди двора.

— Ты с ума сошел, — внезапно прозвучал голос отца из темноты дверного проема. Отец стоял на крыльце, накинув на плечи старый пиджак. Он не подходил ближе, словно боялся, что это железное чудовище может его укусить. Для него, человека, который каждый день бился за то, чтобы в доме была копейка, этот вельбот был символом безумия.

— Стёпа, для чего тебе это, — отец, наконец, сделал шаг вперед, указывая дрожащей рукой на шлюпку.

— Люди сейчас золото прячут, муку запасают. А ты привез во двор кусок ржавчины. Чем ты его кормить будешь? Соляркой? А нас чем?

Стёпа не оборачивался. Он чувствовал за спиной тяжелый, полный боли взгляд отца — взгляд человека, чей мир рушится, пока его сын строит декорации к какому-то фантастическому фильму.

— Это не ржавчина, папа, — тихо сказал Стёпа, и его голос в ночной тишине прозвучал удивительно уверенно.

— Это мой выход.

— Выход куда?! — сорвался отец. — В Днепр? Да тебя инспекция на первом же повороте арестует. У неё же ни одной бумаги, ни одного документа, только дыры!

Стёпа наконец повернулся. Под светом фонаря он казался еще выше, его тень накрывала половину двора и саму шлюпку. Он спокойно посмотрел на отца.

— Она будет парусной, — сказал он. — Двухмачтовой. Я сам всё сварю. Мы пойдем в Турцию, будем катать туристов и будем сыты.

Отец только горько усмехнулся и плотнее запахнул пиджак.

— В Турцию на спасательной шлюпке... Ты в своём уме? Ты бы лучше о пшенице так думал, как об этой железке. Завтра в Одессу ехать, а он паруса считает.

Отец ушел в дом, хлопнув дверью, и свет в окне вскоре погас. Стёпа остался один. Он снова повернулся к вельботу. В темноте, когда фонарь перестал мигать и загорелся ровнее, шлюпка вдруг преобразилась. Он представил, какая она будет через полгода, и немедленно взялся за дело.

Глава 2 Строительство во дворе

Прежде всего, Стёпа вооружился фонариком и полез осматривать своё судно изнутри. Он обстоятельно обследовал все внутренности лодки, стараясь обнаружить любые изъяны и повреждения. Затем он вытащил сварочный аппарат, и начал сварку кильблоков — основания, на которых можно было удобно расположить лодку и приступить к её реконструкции. Ещё с тех времён, когда они с отцом строили дом, у них оставалось какое-то количество стройматериалов, дерева и фанеры. Было также немного проката и листовой стали, так что, на первых парах, всё, что нужно, было у него под рукой.

Но начинать нужно было с чертежей. И он засел за книги, сделал основные обмеры лодки, и нарисовал на миллиметровке эскиз яхты, как он её представлял в своих мечтах. И с этим рисунком он радостно отправился в яхт-клуб к своему другу Юре. Друг встретил его в эллинге, где стояли холеные спортивные суда, сверкающие свежим лаком. На их фоне идея превратить старый спасательный вельбот в океанскую яхту выглядела как минимум странной. Юра посмотрел внимательно на чертёж, покачал головой и сказал, что это никуда не годится. Во-первых, необходимо разобраться с высотами мачт, затем нужно определить центр парусности и рассчитать вес киля. Потом приступать к более мелким вопросам, которых на двухмачтовой яхте чёртова уйма. Но впереди была самая главная проблема — паруса и рангоут. Яхтсмены знают что лодка без мачты — это просто баржа.

— Ты пойми, Стёпа, — Юра скептически разглядывал чертежи, набросанные Степаном на обрывке миллиметровки. — Парусный спорт — это расчеты, аэродинамика. У тебя центр парусности не известно где, мачты ты хочешь разнести черт знает как. Твой грота-гик будет торчать за корму на два метра! Ты хоть представляешь, как её будет крутить на ветру?

— Я её удержу, Юра, — упрямо ответил Стёпа. — Мне не для гонок. Мне чтобы дойти. Дай мне нержавейку, я отработаю.

Юра долго молчал, глядя на друга. Он знал эту черту в Степане — если тот вбил себе что-то в голову, он скорее гору сдвинет, чем отступит.

— Ладно, — вздохнул чемпион. — Есть у меня две старые мачты от списанного «Летучего голландца». И кое-какой такелаж в подсобке завалялся. Забирай. Но помни — в море документы не спрашивают, там шторм спрашивает, кто тебя строил. И если ты ошибся в сварке хотя бы на миллиметр — море тебе этого не простит.

Стёпа кивнул. Он не боялся шторма. Он бояться остаться на берегу. В ту же ночь он нанял попутную машину и перевез мачты во двор.

Для начала Юра посоветовал Стёпе пойти в технологический институт и найти там заведующего кафедрой Евгения Запару.

— Он сам яхтсмен, и поможет тебе просчитать схему яхты.

Запара мельком взглянул на эскиз, удивился, но сказал, чтобы Стёпа зашёл дня через три, может быть, что-то путное и получится.

Тем временем, Стёпа занялся снабжением. Свободных денег у него практически не было, поэтому всё, что ему нужно было покупать, он старался приобретать в долг. Время было такое, что это как-то ему удавалось. Оставались ещё советские запасы. На лодочной станции давно валялись две старые дырявые спортивные яхты, которые ему разрешили окончательно разукомплектовать.

Затем Стёпа побежал к Юре в яхт-клуб и стал клянчить у него нержавеющие детали такелажа, тросы, стопора, палубное оборудование (лебедки, блоки, погоны), такелаж (талрепы, скобы, карабины), элементы ограждения (рейлинги, поручни, стойки), люки, петли, замки, трапы и крепёж. Всё это он где-то собирал, ремонтировал, и подгонял. Не осталось ни одного яхтсмена в городе, у кого бы он чего-нибудь не выпросил. Но Стёпа обладал невероятно упрямством, огромной физической силой и способностью к любому ручному труду.

Ровно через три дня, перед началом первой пары, Стёпа стоял перед институтом. Запара передал ему схему с размерами, и в дополнении сказал, что он лично, ни за что бы не взялся за такую затею, так как всё здесь рассчитано на пределе.

Стёпа получил всё, что хотел, а дополнение никак не могло охладить его пыл, скорее наоборот, только раззадорило его.

Как уже было сказано, Стёпа был человек дела, а дело это касалось его мечты, и работа закипела. Работал он, не зная отдыха, прерываясь только лишь на небольшой сон. Всё делал сам. Он был и сварщик, и маляр, и столяр, и слесарь и монтажник. Соседи, проходя мимо, с опаской поглядовали на его стройку, а некоторые, в разговоре между собой, крутили пальцем у виска — совсем парень мозгами поехал.

Постепенно двор Степана стал напоминать поле боя между индустриальной эпохой и частным сектором. Пока соседи по выходным обрезали виноград и обсуждали цены на сахар, Степан облачался в прожженную робу, которая со временем стала его второй кожей.

В эти дни жара стояла такая, что металл вельбота обжигал даже сквозь рукавицы. Степан подгонял стальные листы рубки, и визг болгарки разрезал полуденную тишину поселка. У низкого забора материализовался сосед, Михалыч. Он стоял, опершись на лопату, и с видом превосходства наблюдал, как Степан, окутанный снопом искр, «прикраивает» очередной лист железа к корпусу.

— Степа, ты мне весь малинник окалиной засыпал, — наконец подал голос Михалыч, когда болгарка на секунду смолкла.

— Слушай, я всё спросить хотел… — начал он с лёгкой иронией бывалого человека, — ты её когда доваришь, как этот утюг до воды тащить будешь? Тут до Днепра километров пять, не меньше. Она ж у тебя землю промнет.

Степан поднял щиток. Лицо было серым от металлической пыли, зубы сверкали неестественной белизной.

— На катках покатим, Михалыч. Как пирамиды строили, помнишь. Ты бы лучше не за малину боялся, а за то, что когда я уплыву, тебе и обсудить-то во дворе будет некого.

— Уплывешь… — Михалыч сплюнул себе под ноги. — Куда ты уплывешь на этом корыте самодельном? Вон, в «Огоньке» писали — на верфях целые институты работают, чтобы яхту спроектировать. А ты тут на коленке, из списанного хлама. Ты ж инженер, Степа, должен понимать что сталь не прощает самодеятельности. При первом же шторме швы лопнут. Железо — оно для тракторов.

Степан молча провел пальцем по свежему, еще теплому шву. Он был ровным, как чеканка на дорогом оружии.

— Твои институты, Михалыч, строят, чтобы продать. А я строю, чтобы выжить. Есть разница. Твой трактор в землю врастает, а моя сталь будет соль резать.

— Ну-ну, — покачал головой сосед. — Гляди, Степа. Мечта — она как водка — если меры не знать, погубит. Жил бы как все люди. Стены вон в доме подшаманил бы, отцу помогал.

Степан не ответил. Он снова опустил маску, и яркая вспышка сварки на мгновение ослепила Михалыча, заставив того отпрянуть. Степан больше не слышал соседа. Для него сейчас существовала одна лишь эта цель, и он с удовлетворением ощущал, как хаотичный металл подчинялся его воле, постепенно приобретает жёсткие яхтенные формы, способные выдержать удар стихии.

Если корпус яхты был её телом, то киль должен был стать её опорой — тяжелым, непоколебимым грузом, удерживающим яхту в равновесии, когда океан решит перевернуть её вверх дном. Степану требовалось семьсот килограммов свинца. В стране, где дефицитом был даже зубной порошок, такая гора цветного металла в частных руках могла потянуть на статью о хищении социалистической собственности.

— Степа, ты либо святой, либо каторжанин, — ворчал Михалыч, наблюдая, как во двор въезжает старый «Запорожец» отца Степана, просевший до самого асфальта. Степан молча открыл багажник. Внутри лежали мертвые, покрытые белесой окисью аккумуляторы. Десятки черных коробок.

— Где взял? — сосед подошел ближе, заглядывая в багажник с подозрением.

— На свалке АТП выменял на две бутылки «Пшеничной», — Степан вытирал черные от электролита руки тряпкой. — А те, что получше — у таксистов. Они их списывают, когда те первую зиму не выдерживают.

Весь следующий месяц двор Степана напоминал алхимическую лабораторию. В углу, под навесом, постоянно горел костер. В старом чугунном казане бурлил расплавленный свинец. Степан, замотанный в мокрую ветошь, с лицом, закрытым самодельным респиратором, вычерпывал шлак длинным половником.

— Ты же потравишься, дурень! — кричала с балкона жена Михалыча, накрывая таз с вареньем марлей. — У меня в горле от твоего дыма дерет! Свинец — это тот же яд!

Степан поднял на неё воспаленные глаза.

— Для меня свинец, тетя Люся, это остойчивость. Если я его сейчас не выплавлю, меня на хороших волнах болтать будет как поплавок. А яду в нашем воздухе и без моего костра хватает — вон, заводы как коптят. А вы же варенье кушаете, не травитесь.

Он аккуратно заливал горячий металл в стальную форму, приваренную к днищу вельбота. Свинец шипел, соприкасаясь со сталью, и этот звук для Степана был слаще любой музыки. Он строил свою яхту из мусора, из того, что общество выбросило за ненадобностью. Когда последняя порция металла была залита в форму и киль надежно «утяжелил» лодку, Степан просто сел на землю рядом с корпусом. Руки его дрожали, в легких стоял привкус металла, но он чувствовал, как центр тяжести его мира наконец-то сместился вниз. Теперь лодка получила корни. Теперь она не боялась ни ветра, ни волн.

— Слышь, Степа, — Михалыч подошел тихо, без своей обычной ехидцы. — Ты это… когда отплывать будешь, хоть свистни. Я тебе сала в дорогу дам. А то на одном свинце далеко не уедешь.

Степан посмотрел на соседа и впервые за долгое время рассмеялся. Стальной корпус вельбота, поглотивший семьсот килограммов ядовитого металла, ответил ему глухим, надежным гулом, словно подтверждая: «Я готов».

После этого Стёпа приступил к каюте. Для этого он удалил все банки и вместо них поставил усиленные шпангоуты. К шпангоутам привентил мощные подлегарсы, на которые установил каркас кают и все другие вставные части судна. Каркас каюты он обшил фанерой; фанерную крышу покрыл брезентом и несколько раз покрасил масляной краской. Носовую часть шлюпки накрыл палубой, на которой укрепил якорь и носовой фалинь, второй якорь укрепил на корме. На носу и на корме он установил мощные бушприты, сваренные из обрезков нержавеющих труб. Между стенками каюты и планширем оставил палубу шириной 150 мм.

Позади грот мачты он сформировал кокпит с банками для хранения всевозможного оборудования от газового баллона до верёвок, спасательного оборудования и прочего. Проверил и усилил мачты и краспицы. Собрал и установил весь такелаж.

Наконец пришло время приводить в порядок двигатель. Степан внимательно осмотрел штатный дизель «Чачек». Оказалось, что его не заводили уже много лет. Стёпа разобрал его до последнего винтика, и все части тщательно промыл соляркой. Потом он собрал его, и установил на своё место в лодке. Наконец, настал день первого запуска.

— Ну, давай, — прошептал Степан, упираясь ногой в станину и с силой проворачивая тяжелый маховик. Первая попытка — тишина. Только сухой лязг металла. Вторая — глухой чих и облако сизого дыма, которое мгновенно окутало малинник Михалыча.

— ХАНА! — заорал Михалыч с той стороны забора. — Он взорвется! Беги Степа, беги!

Но Степан не бежал. Он снова налег на рычаг, вкладывая в это движение всю свою веру, всю свою злость на этот застывший мир. И вдруг «Чачек» отозвался.

Сначала это был неровный, захлебывающийся кашель, но через секунду дизель поймал ритм. «Тух-тух-тух-тух» — тяжелые, уверенные удары сотрясли землю под ногами. Почва во дворе задрожала, в серванте Михалыча зазвенел хрусталь, а с яблони посыпались недозрелые плоды. Михалыч, с опаской выглядывавший из-за забора только крутил пальцем у виска. Стёпа же, в этом грохоте он слышал не шум старого железа, а рокот океанского прибоя.

— Ну Стёпа, это же не мотор. Это памятник советскому дизелестроению. Он тебя оглушит раньше, чем ты до первого порта дойдешь. Глянь на него — он же маслом плюётся!

Степан, весь в черной отработке, любовно погладил облупившуюся краску блока цилиндров.

— Он не плюётся, Михалыч. Он так дышит. Ты посмотри на этот металл — его, наверное, еще при Сталине отливали. В нем запаса прочности на три войны хватит. Он будет работать у меня и на мазуте, и на солярке, и на подсолнечном масле, если придется. Я его переберу, притру каждый клапан, и установлю мембранный фильтр. Он у меня будет работать лучше, чем швейцарские часы.

— Часы размером с комод, — хохотнул сосед. — Ну ты и маньяк, сосед, — прокричал Михалыч сквозь грохот. — Ты его хоть глушить-то умеешь?

Степан не ответил. Он положил ладонь на горячую головку цилиндра, чувствуя, как в двигателе пульсирует мощь.

К началу весны почти все работы были завершены, и судно стояло на стапелях готовое для спуска на воду.

Правда, яхта по виду была несколько странной, мачты были разнесены слишком далеко и грота гик выходил далеко за корму яхты. И из-за этого было ещё много всяких неудобств, которые когда-то имел в виду профессор Запара, и которые могли бы грозить серьёзными проблемами во время плавания.

Рубка выглядела несколько угловатой. Внутри салона Стёпа смог расположить четыре спальных места и небольшой складывающийся стол. Гальюна (яхтенного туалета) в яхте не было. Занавеской было выделено место, где было укреплено сиденье, и под ним стоял обыкновенный горшок. Камбуз состоял из обыкновенной двухкомфорочной плиты, которая была найдена на свалке, отремонтирована и тщательно выкрашена. Вся обшивка салона была сделана из многослойной фанеры. Также из отдельных листов фанеры был набран пол. Из спасательных средств были в наличии спасательный пробковый спасательный круг, пара спасательных жилетов и старая резиновая лодка (тузик). Корпус яхты был выкрашен в светло голубой цвет. Теперь его «корабль» окончательно перерос забор, и над районом частных застроек, выше яблонь и телеантенн, гордо поднялись два стальных шпиля. Осталось только крупными тёмно синими буквами написать на бортах имя яхты — «DREAM». И вот здесь Стёпа остановился. Дело в том, что рисовать и писать красиво он не умел. А это была важнейшая часть работы — красивое имя. Ведь как яхту назовёшь, так она и поплывёт.