Стальная мечта

Глава 3. Встреча на вернисаже.

Стёпа пошёл на вернисаж, где на бульваре под деревьями собирались городские художники. Побродив какое-то время между выставленными на продажу картинами, Стёпа обратил внимание на морской пейзаж с удаляющейся в голубую даль яхтой.

— Она не вернется, — раздался негромкий, чуть хрипловатый женский голос.

Он поднял глаза от картины и увидел перед собой даму. Стёпа невольно вздрогнул. Перед ним стояла женщина. В ней не было той холодной холености, которую он привык видеть у дам, прогуливающихся в центре города. Тонкое лицо, внимательные, смелые глаза и испачканные в синей краске пальцы, которыми она поправляла выбившийся локон. В её облике была та же легкость и готовность сорваться с места, что и в её картине.

— Почему не вернется? — спросил Стёпа, басом перекрывая гомон вернисажа.

— Потому что тот, кто уходит в такую даль, ищет не дорогу назад, а себя нового, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли кокетства, только прямота.

— Я — Алла. Это моя работа.

Стёпа замялся, чувствуя себя неуклюжим медведем в лавке с фарфором. Он протянул ей свой листок.

— А я Степан. Я... я яхту построил. Стальную. Мне нужно имя написать на борту. Красиво, и чтобы издалека было видно. Юра, мой друг-яхтсмен, сказал, что здесь можно найти мастера.

Алла взяла листок, мельком взглянула на его корявый набросок и снова посмотрела на Стёпу — снизу вверх, как бы оценивая масштаб этого человека.

— Стальную? — снова переспросила она, и её глаза загорелись от любопытства — В такое время люди строят заборы вокруг дач, а вы — яхту? Сделаю, почему же нет. Это даже романтично.

На следующий день Стёпа одолжил у своего соседа старый «Москвич». Сначала он заехал в Троицкий собор, и взял с собой дежурного священника для освящения судна. Потом заехал на вернисаж, взял Аллу с красками и повёз их к себе домой. Пока священник, помахивая кадилом, ходил вокруг яхты и читал молитвы, а Алла делала разметку на бортах яхты, Стёпа соорудил из ящиков импровизированный стол. Водка, сало, огурцы, помидоры, зелень и три рюмки — вот всё, что было на столе. Священник отец Александр сказал три тоста, благословил яхту, и одну рюмку вылил на борт яхты, на котором красовалась изящная надпись «МЕЧТА», причём горизонтальная палочка от буквы «А», напоминала платок, трепещущийся на ветру.

День спуска назначили на субботу. Поселок гудел. Всем хотелось лино удостовериться — поплывёт, или утонет. К воротам Степана сошлись все, от пацанов на велосипедах до глубоких стариков, которые помнили еще довоенные баржи. Огромный трейлер с платформой, нанятый за немыслимые деньги и несколько канистр «левой» солярки, стоял у забора, перегородив дорогу. Степан, бледный, с темными кругами под глазами, в последний раз проверял стропы.

— Ну что, Степа, — Михалыч подошел, похлопав ладонью по крашеному борту, который теперь сиял на солнце темно-синим глянцем. — Красиво покрасил. Блестит, как игрушка. Только свинец-то твой... не потянет ли он её ко дну сразу? Глянь, какая махина. Семь тонн стали. Как она в воде-то держаться будет?

— По ватерлинии будет держаться, Михалыч, — отрезал Степан. — Я каждый сантиметр объема считал по ночам, пока ты храпел.

Когда кран начал медленно поднимать «DREAM», толпа затаила дыхание. Яхта медленно поплыла над заборами, над яблонями, над малинником Михалыча. В воздухе она казалась неестественно огромной, как инопланетный корабль, случайно оказавшийся в советском частном секторе. Все соседи проследовали за трейлером в яхт-клуб. Всем хотелось видеть «позор» или «триумф» сумасшедшего инженера.

Юра командовал на причале, держа в руках бутылку шампанского. Бутылка, привязанная к фалу, разбилась о стальной форштевень с первого удара — добрый знак. Пена стекала по металлу, и в этот момент кран ослабил стропы. «МЕЧТА» коснулась воды. Сначала она глубоко просела, вытолкнув тяжелую волну, и толпа на берегу охнула — «Тонет!». Но через секунду стальной корпус спружинил, качнулся и замер, гордо выставив из воды ровно столько борта, сколько было заложено в чертежах. Она сидела в воде как влитая — мощная, хищная и абсолютно уверенная в себе.

— Гляди-ка... плывет, — ошарашенно пробормотал Михалыч, снимая кепку. — Плывет, зараза железная...

Степан спрыгнул на палубу. Он чувствовал через подошвы сапог, как лодка ожила. Это больше не был мертвый металл во дворе. Теперь это было живое существо, которое дышало вместе с рекой. Он подошел к лееру и посмотрел на толпу соседей на берегу.

— Ну что, Михалыч! — крикнул он. — Скоро в Херсоне буду. А ты огурцы поливай, не забывай!

Степан завел «Чачека». Дизель отозвался мгновенно, выплюнув облако черного дыма и наполнив воздух уверенным, тяжелым ритмом. Степан положил одну руку на румпель, другой дал передний ход, и его мечта стала реальностью. Он развернул лодку носом к фарватеру, оставляя позади пыль Днепропетровска, скепсис соседей и свою прошлую жизнь.

К этому времени встал вопрос о подборе экипажа. Первым, к кому Стёпа пришёл с предложением стать катальщиком в Турции, был Юра, но тот сразу отказался, так как человеком он был бывалый, и смотрел на такой бизнес в чужой стране и практически без документов, крайне пессимистически. Отказались также и другие яхтсмены.

Тогда Стёпа уговорил двух каких-то случайных людей, пообещав, что те будут бесплатно жить, купаться и загорать на лучших курортах Средиземноморья, и кормить и поить он будет их за свой счёт. В то время было много безработных, не знающих где себя применить, и эти двое были одними из таких людей. К тому же, они никогда не имели дело ни с морем, ни с яхтами.

В начале апреля лодку спустили на воду, Юра нашёл какие-то старые паруса, перешил их, подогнал кое-как, провели испытания и к концу апреля Стёпа со своей необученной командой вышел из Днепропетровска в сторону Чёрного моря и далее, к вожделенным берегам Турции.

С деньгами у него было как всегда плохо — у отца он занял 25 долларов, и ещё мешок перемолотой пшеницы, которой они должны были питаться на пути до Стамбула. Это всё. А что далее? — А далее он был уверен, что как только они достигнут берегов Турции, всё закрутится само собой, пойдут доллары и они будут сыты и довольны и счастливы.

Вначале всё складывалось сравнительно неплохо. Через 5 дней непрерывного плавания они вышли в Чёрное море, но ещё через три дня морского плавания, когда команда немножко разобралась в ситуации, и поняла, куда её затаскивают и чем её собираются бесплатно кормить, подняла бунт. Стёпа кое-как подошёл к болгарскому берегу, высадил свой экипаж на землю, отдал им свои 25 долларов, и пошёл на яхте в одиночку назад в Днепропетровск. Что ему пришлось вытерпеть на этом пути, только он один знает.

Глава 4. Новый курс — Америка.

Недели через две Стёпа появился в яхт-клубе, и выглядел он как побитая собака. Вернулся домой к отцу. Тот и этому был рад. Надеялся, что это приключение прочистило сыну мозги, и он, наконец, займётся серьёзным делом. И Стёпа действительно стал снова помогать отцу.

Но дело этим не закончилось. Через несколько дней Стёпины ноги сами собой привели его на вернисаж. Аллу он увидел издалека. Она стояла на том же месте, рядом с той же картиной.

— Куда же вы сейчас собираетесь на своей «МЕЧТЕ», Степан?

Стёпа набрал в легкие воздуха, словно перед прыжком в воду, и произнес то, что до этого решался говорить только самому себе в темноте двора:

— В Америку. Через Атлантику.

Вокруг них продолжали торговаться за картины, кто-то смеялся, кто-то спорил о ценах на хлеб. Но для этих двоих мир внезапно сузился до размеров яхты. Алла не рассмеялась. Она не назвала его сумасшедшим, как отец. Она лишь внимательно посмотрела на его почерневшие от мазута руки, на широкие плечи и на ту самую картину с уходящей в небо яхтой.

— А художник вам на борту не нужен? — вдруг спросила она, и в её голосе зазвучал вызов. — Писать имя это скучно. А вот увидеть ту синеву, которую я всю жизнь только воображала...

Стёпа замер. Он пришел за маляром, а нашел человека, который чувствовал тоже, что и он.

— У меня из еды только мешки с пшеницей и глобус вместо навигатора, — честно предупредил он.

Алла легко рассмеялась и сложила кисти в старый этюдник.

— Пшеница, по крайне мере, полезна для цвета лица. А глобус... Что ж, на нем вить нет границ. Когда отплываем?

Это было удивительно. Алла оказалась женщиной, невероятно лёгкой на подъём, Она долго не раздумывала — в Америку, так в Америку, на яхте, так ещё романтичнее.

Сборы были не долгие. Алла быстро распродала всё, что смогла из своего немногочисленного имущества, наторговала около 120 долларов. Стёпа взял у отца пять мешков дроблёной пшеницы и 50 долларов наличностью. Из навигации у них были какие-то разрозненные карты, компас и тот самый школьный глобус. С такими активами в начале лета они отчалили из Днепропетровска в сторону Америки. Прямо перед выходом из яхт-клуба Алла взяла краски, загрунтовала название «МЕЧТА», и написала на этом месте новое имя «DREAM».

За два дня спокойного плавания они прошли до Запорожья, и спустились вниз на тридцать девять метров в грандиозном запорожском шлюзе. Вид Запорожья с форватера Днепра был очень необыный. Алла, сидя в кокпите, делала быстрые зарисовки острова Хортица и кораблей, стоящих на стоянках в небольших затонах. К середине дня они подошли к Лысогорке — раю для водоплавающих птиц. Алла предложила остановиться здесь хотя бы минут на десять, забраться на гору и полюбоваться открывающимися видами. Стёпа согласился и направил яхту по узкой протоке среди камышей, привязал яхту к дереву под крутой горой. Алла легко соскочила на берег с носа яхты и быстро вскарабкалась на самый верх горы. Здесь её взору открылся вид на двадцать километров вокруг. На вершине росли огромные столетние дубы, и отсюда начиналось Каховское водохранилище, и ощущался потенциал Днепра. Алла не удержалась, и сделала эскиз панорамы. Через полчаса яхта вошла в верхнюю, мелководную часть Каховского водохранилища. Здесь нужно было идти стого по прорытому по дну каналу, границы которого обозначались красными и чёрными буями. На горизонте появились чуть заметные опоры линии электропередачи, затем очертания энергоблоков Запорожской атомной станции. Яхта «DREAM» прошла Энергодар и взяла курс на мыс противоположного берега, где постепенно, в дымке, стал проявляться Никополь. Здесь они первый раз пополнили запасы продовольствия и воды. Кроме того, они узнали, что слухи об их путешествии распространяются быстрее их неспешного хода. Никопольские яхтсмены успели подготовиться к встрече. Их накормили, напоили, и в подарок они получили трофейный немецкий артиллерийский бинокль, запас свежих шкотовых верёвок, старый надёжный корабельный компас, набор морских карт по Чёрному морю, судовой билет от старой списанной яхты с таким же названием и старую речную рацию. Погода стояла прекрасная, ярко светило солнце, и всё располагало к дальнейшему приятному переходу.

Ранним утром они вышли из Никопольского яхт-клуба, подняли все паруса и направились к повороту Каховского водохранилища. На левом мысу расположилось известное всем яхтсменам Каховки селение под названием Бабино. А известно оно было тем, что вблизи этого селения, Каховка (Каховское море) обычно показывало свой крутой нрав. Так было и в этот раз. Сначала погода убаюкивала интеллигентным ветерком, и ближе к Бабино ветер вообще пропал, и минут двадцать стоял полный штиль. Потом стало потихоньку поддувать, затем ветер засвистел в вантах, и вода словно закипела, и стало ясно, что если немедленно не снять все паруса, от них останутся одни лишь клочья. Стёпа успел сбросить грот, передал румпель Алле, крикнув, чтобы она держала яхту против ветра. Сам он сбросил стаксель шкоты, и на коленях стал пробираться сквозь ураганный порыв к фок-мачте. Освободив фал, он изо всех сил пытался стянуть стаксель вниз со штага. После нескольких невероятных усилий это ему удалось. Минут через десять буря закончилась, и опять весело засияло солнце. Это было первое серьёзное испытание «DREAM».

Глава 5. Советы морского волка

Херсон встретил их жарой и толпами народа на набережной. Стёпа пришвартовался в самом глухом углу третьего затона, за плотной стеной камыша, подальше от любопытных глаз. Яхта, с её странным силуэтом и гиком, торчащим далеко за корму, как хвост доисторического ящера, привлекала слишком много внимания. Чтобы «DREAM» без документов дошла хотя бы до Варны, ей нужно было сначала вырваться из Украины, что в 94-м году было задачей довольно не простой. Херсон — это ворота в море, город моряков и контрабандистов, где законы писались на ходу.

В прокуренном кабачке у самого берега, где собирались отставные боцманы и сомнительные дельцы, Стёпа нашел человека по прозвищу «Митрич». О нем ему рассказали ещё в Никопольском яхт-клубе. С виду Митричу было лет под 80 . Он когда-то служил боцманом на знаменитом трёхмачтовом парусном судне «Товарищ-2». У него также была своя самодельная яхта, которую он ставил на стоянку здесь же, в третьем затоне. Митрич знал Днепровский лиман как свои пять пальцев, и его здесь все знали как облупленного.

— Значит так, инженер, говоришь — Митрич ткнул заскорузлым пальцем в Стёпин школьный глобус, едва сдерживая смешок.

— С этой игрушкой ты разве что до ближайшей мели дойдешь. Пограничники сейчас злые, купоны у всех кончаются, будут трясти за каждую заклепку. У тебя из документов только честное слово.

— И пять мешков пшеницы, — добавила Алла, невозмутимо делая набросок профиля Митрича в блокноте.

Митрич строго посмотрел на женщину и сплюнул на пол.

— Пшеница это неплохо. Сейчас и это валюта. Слушай сюда. На Очаков в лоб не иди. Там радар. Иди камышами, к фарватеру не приближайся. После острова Первомайского брось якорь и жди, когда пойдет грузовая баржа на Одессу. Притирайся к её борту так, чтобы на их радаре вы слились в одну точку. И огни гаси. Совсем гаси. Пройдешь Очаков — держись Кинбурнской косы. Там мели, патрульные катера туда не сунутся, а ты на своем «железном гробу» проскочишь.

— А таможня? — спросил Стёпа.

— А таможни в море нет, она останется в Очакове — ухмыльнулся старик. — В море есть только твоя наглость. Главное — выскочить в нейтральные воды до рассвета. А там ты уже не нарушитель, там ты — «иностранное судно в пути».

Той же ночью они вышли из затона. Стёпа стоял за румплемем, вглядываясь в темноту до боли в глазах. «Чачек» глухо постукивал, работая на самых малых оборотах. Когда мимо них, обдавая волной и запахом мазута, тяжело проползла гружёная углём баржа, Стёпа притерся к её стальному боку почти вплотную. Алла сидела на палубе, прижавшись к мачте, и видела, как в паре сотен метров от них равнодушно скользнул по воде луч пограничного прожектора. Они были невидимы — маленькая стальная искра в тени угольной горы. К рассвету они уже миновали остров Березань и встали на курс на Болгарию. Мутноватая речная вода сменилась изумрудной черноморской солёной водой. Степан стоял на руле, чувствуя, как меняется походка лодки. На реке она шла ровно, как тяжелый грузовик по шоссе. Здесь же, на просторе, появилась иная динамика — длинная, ленивая зыбь подхватывала стальной корпус, проверяя его на прочность.

— Ну что, «DREAM», — прошептал Степан, поглаживая деревянную рукоять румпеля. — Вот мы и вышли.

Алла сидела на палубе, обхватив колени руками. Её светлый шарф теперь не просто развевался, он бился на ветру, как раненая птица. Она смотрела на горизонт, где небо срасталось с водой в одну бесконечную серую линию.

— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — там, на берегу, она казалась огромной. Почти пугающей. А сейчас… сейчас она кажется такой маленькой. Всего лишь крупинка в этой бездне.

Степан кивнул. Он чувствовал то же самое.

— В этом и есть смысл. Паруса дают нам шанс. Но море решает, воспользуемся мы им или нет.

Ветер постепенно крепчал. Пришло время менять паруса и брать рифы. Это был сложный момент — Степан проектировал вооружение сам, черпая знания из старых книг и журналов «Катера и яхты». Он стоял на палубе, которая теперь ощутимо кренилась.

— Старайся держать курс острее! — крикнул он Алле, передавая ей штурвал. — Не давай носу рыскать!

Он начал снимать грот. Тяжелый дакрон, сшитый на старой подольской машинке, сопротивлялся, хлопал, пытаясь вырваться из рук. Пальцы Степана, привыкшие к металлу, теперь учились чувствовать натяжение концов. Когда парус наконец наполнился ветром, «DREAM» вдруг совершила рывок вперед. Дизельный гул «Чачека» ушел на второй план, сменившись свистом ветра в вантах и шипением пены у форштевня. Это был первый штормовой день. Черное море не стало церемониться с новичками. К ночи волна поднялась до двух метров. Короткая, злая, она била в стальной борт яхты с глухим звоном, похожим на удары кувалды.

Первые сто миль были обманчиво легкими. Но когда берег окончательно растаял в дымке, пространство на «DREAM» начало стремительно сжиматься. Внезапно выяснилось, что яхта — это не только символ свободы, но и тесная металлическая коробка, где от личного пространства остается лишь узкая койка. Степан привык к одиночеству мастера. Во дворе он был абсолютным монахом — его воля гнула сталь, его руки оживляли дизель. Теперь же ему приходилось делить свой мир с Аллой.

— Степа, здесь везде мазут, — сказала она на третий день, пытаясь оттереть пятно с переборки. — Я нашла каплю даже на своей подушке.

Степан, не отрываясь от штурвала, устало потер глаза.

— Это «Чачек», Алла. Он дышит маслом. Ты хотела романтики Океана? Вот она — пахнет соляркой и ветошью. Привыкай.

Она промолчала, и это молчание было тяжелее штормового предупреждения.

Трансформация Аллы происходила мучительно. Сначала она пыталась готовить на качающемся примусе, как на домашней кухне, расставляя тарелки и надеясь на уют. Но море быстро объяснило ей правила. Первая же волна от проходящего танкера отправила её ужин на пол, а тарелки — в дребезги.

— К черту фарфор, — глухо произнесла она, глядя на осколки.

На следующий день она достала эмалированные кружки и обрезала свои длинные ногти, которые мешали ей хвататься за леера. Степан наблюдал за этим с тяжелым сердцем. Он видел, как море слой за слоем снимает с неё налет городской изнеженности, обнажая стальной стержень, о наличии которого она, возможно, и сама не подозревала.

Изменения в их отношениях происходили через общую работу. Однажды ночью, когда Степану нужно было рифить паруса под внезапным шквалом, он бы не справился один.

— Держи курс! — крикнул он ей, перекрывая рев ветра. — Просто держи эту стрелку на сорока градусах! Не смотри на волны, смотри только на компас!

Алла вцепилась в румпель. Её костяшки побелели, лицо было мокрым от брызг, а в глазах застыл первобытный ужас. Но она не бросила пост. Когда Степан, мокрый с головы до ног, закончил работу и вернулся в кокпит, он увидел, что она дрожит, но «DREAM» идет ровно. Стёпа подошел и просто положил свои тяжелые, пахнущие соляркой ладони поверх её рук на штурвале. Это была не влюбленность двух интеллектуалов, а безмолвное признание двух выживших.

— Ты молодец, — тихо сказал он.

Она подняла на него глаза, и в них уже не было страха. Была усталость и странное, суровое спокойствие.

— Я всё поняла, Степа.

С этого дня мазут перестал быть её врагом. Алла научилась различать оттенки работы дизеля по звуку, а Степан начал замечать, как её присутствие смягчает суровость их быта. Она привнесла в стальную коробку запахи сушеных трав и ритм песен, которые напевала во время вахт. Они постепенно переставали быть «инженером и музой». Они стали парой шестеренок в одном механизме. Теперь, когда «DREAM» шла вперед, она несла на себе не двух пассажиров, а единый экипаж, где каждый знал — если один отпустит штурвал, другой подхватит его раньше, чем лодка почувствует слабость.

Той ночью шторм, наконец, выдохся, оставив после себя лишь тяжелую, изнурительную зыбь. «DREAM» мерно раскачивалась на невидимых волнах, и каждый её наклон отзывался тихим скрипом такелажа и далеким, приглушенным рокотом «Чачека». Степан спустился в каюту, едва переставляя ноги от усталости. В каюте было тесно и пахло неистребимым запахом солярки, который стал их общим парфюмом. Алла не спала. Она лежала на узкой койке, укрывшись колючим шерстяным одеялом, и смотрела на отблески масляной лампы, танцующие на стальных ребрах шпангоутов. Степан сел рядом, чувствуя, как гудят мышцы. Его руки, огрубевшие от тросов и обожженные сваркой, казались ему здесь, в полумраке, неповоротливыми обломками скал.

— Мы живы, Степа, — прошептала она, протягивая руку и касаясь его ладони.

Её пальцы были холодными, но в этом касании было столько отчаянной жизни, что Степан почувствовал, как его внутренняя броня, которую он ковал годами во дворе под Днепропетровском, дает трещину. Он привлек её к себе.

Близость на маленькой яхте в открытом море не похожа на близость в мягкой постели городской квартиры. Здесь нет тишины — за тонким слоем стали шумит бездна, а лодка постоянно напоминает о себе живым, ритмичным вздрагиванием. Но именно это делало их объятия предельно страстными.

Когда его губы коснулись её плеча, он почувствовал вкус соли — горький и терпкий. Алла прижалась к нему, и её хрупкость в этот момент стала его главной силой. В этом замкнутом пространстве, среди гаек, тросов и чертежей, её тело было единственным, что не подчинялось законам механики. Оно было теплым, податливым и бесконечно нежным. Степан осторожно гладил её по волосам, боясь повредить эту хрупкость своими рабочими руками. Но Алла сама потянула его на себя, заставляя забыть о осторожности. В её движениях была та же жадность, с которой они оба вдыхали воздух после шторма — жадность людей, осознавших, как легко всё может закончиться.

Металл переборки за их спинами был холодным, но они не чувствовали этого. Для Степана ритм её дыхания слился с ритмом дизеля, создавая единую, мощную пульсацию. Это была и страсть и стремление двух душ слиться в один монолит, чтобы противостоять равнодушию океана. В ту ночь «Against the Current» обрело для них новый смысл. Идти против течения — значит сохранять в себе нежность, когда вокруг только ледяная вода и жесткая сталь. Близость стала их тайным топливом, их личным солнцем, которое светило в самом сердце железного вельбота.

Вдруг опять в рубке всё ожило. Ненадежно закрепленная посуда посыпалась на пол, керосиновая лампа раскачивалась, отбрасывая безумные тени. Степан стоял в кокпите, широко расставив ноги, пытаясь удержать лодку против волны. Лицо его было мокрым от соленых брызг, которые обжигали глаза.

— Вода! — крикнула Алла из каюты. — Степа, под пайолами вода!

Сердце Степана застучало тревожно. Неужели шов? Неужели он где-то недоглядел, и его сварка дала течь в первый же день?

— Качай! — крикнул он, не бросая штурвала. — Ручной помпой, быстро!

Он не мог уйти с поста. Море проверяло его и его судно напрочность. В эту ночь Океан доказал ему, что предстоящий маршрут это постоянное напряжение, это физическая боль в плечах, это страх в глазах любимой женщины и это бесконечный, выматывающий бой за право не пойти ко дну.

Через час выяснилось, что течи нет — просто через неплотно задраенный носовой люк захлестнуло волну. Но этот час стоил Степану нескольких лет жизни. Когда море к утру успокоилось, он сидел на палубе, глядя на восходящее солнце. Его руки дрожали, а губы были горькими от соли. Он смотрел на свои ладони. Мозоли от сварки теперь дополнялись глубокими порезами от снастей. Сталь и соль. Это были первые жертвы, которыми он платил Океану.

Глава 6. Болгарские берега и Босфор.

На рассвете они увидели болгарское побережье. После серых вод лимана и бесконечной качки Черного моря, Золотые Пески казались другой планетой. Повсюду высились белоснежные отели, а на рейде покачивались яхты, рядом с которыми судно Стёпы выглядело как железный утюг, по ошибке забытый на витрине ювелирного магазина.

— Стёпа, смотри, какие там люди! — Алла, прищурившись, рассматривала в старый бинокль набережную.

— Там дамы в шляпах и кавалеры в белых брюках. А мы... мы в чем пойдем?

Стёпа критически осмотрел себя — засаленные шорты и тельняшка далеко не первой свежести.

— Не беспокойся, дорогая, что-нибудь придумаем. Мы пойдем как покорители океана. Они нам ещё позавидуют.

Проблема была в том, что «покорители» очень хотели есть. Пшеничная каша на воде, которую они ели последние три дня, уже стояла поперек горла. Нужно было срочно раздобыть «нормальную» еду, но тратить драгоценные доллары в первый же месяц пути Стёпа был не намерен.

Когда же «DREAM» через несколько часов подошла к Варне, Стёпа и Алла выглядели как персонажи из фильма про кораблекрушение. Лица их обветрились, одежда просолилась, а желудки требовали чего угодно, только не вареной пшеницы.